Граф Остерман

Граф Остерман

Аннотация

    Андрей Иванович Остерман — один из известных российских государственных деятелей немецкого происхождения XVIII в. Трудолюбивый, осторожный, тщеславный, коварный, он почти 40 лет находился во властных структурах Российской империи при царствованиях Петра I, Екатерины I, Петра II, Анны Иоанновны и правлении малолетнего Ивана Антоновича. Биография А. И. Остермана — последний труд Николая Ивановича Павленко.

Оглавление

Николай Иванович Павленко Граф Остерман


    Автор:
    Павленко Н. И., советский и российский историк, специалист в области истории России XVII–XVIII вв., доктор исторических наук, профессор, член Союза писателей, заслуженный деятель науки Российской Федерации.


Глава первая. Личность А. И. Остермана в свете исторических источников и оценок историков


    Биограф Андрея Ивановича Остермана располагает обширным комплексом источников — в его распоряжении находятся законодательные акты, опубликованные в томах Полного собрания законов Российской империи, а также публикации журналов и протоколы Верховного тайного совета и Кабинета министров, напечатанные в соответствующих томах сборников Русского исторического общества.
    Правда, ни публикации ПСЗ, ни журналы и протоколы Верховного тайного совета и Кабинета министров не отражают конкретного участия Андрея Ивановича в законотворчестве, но они создают фон, на котором разворачивалась его деятельность. Этот пробел опубликованных источников могут восполнить документы, хранящиеся в архивах.
    Для биографа большую ценность представляют депеши зарубежных дипломатов — прежде всего потому, что авторы при их составлении пользовались не только официальными документами (указы, манифесты, реляции), но и личными наблюдениями, а также сведениями, извлеченными из частных бесед с русскими вельможами и высшими офицерами, прибывшими с театра военных действий. Два последних из перечисленных свойств депеш сближают их с мемуарами. Нами будут широко использованы депеши как один из источников при написании биографии Остермана.
    Наряду с депешами иностранных дипломатов следует привлечь годовые отчеты посланников России, именуемые статейными списками. Если в депешах иностранцев их авторы лишь изредка подчеркивали свое превосходство над русскими дипломатами, то в статейных списках российские дипломаты подчеркивали свое превосходство над иноземными собеседниками, остроумно и убедительно отвечали на их вопросы и загоняли их в тупик вопросами, на которые те не могли дать вразумительных ответов.
    Автору хорошо известны статейные списки, составленные русским посланником в Константинополе П. А. Толстым и чрезвычайным посланником России в Китае Саввой Рагузинским. Эти документы сближает высокомерное отношение их авторов к константинопольским и пекинским коллегам. Нет надобности доказывать, что содержание депеш неравноценно. Значение этих источников определяется свойствами натуры автора, его образованностью и широтой взглядов, коммуникабельностью, наблюдательностью, наконец, отношением к выполнению своих служебных обязанностей.
    При оценке зарубежных депеш следует, на мой взгляд, отказаться от их негативной оценки, утвердившейся в трудах некоторых современных историков — эти документы, дескать, излагают события в искаженном свете, на них нельзя положиться, поскольку они нуждаются в серьезных коррективах. Многолетнее изучение автором литературы и архивных документов по истории России XVIII столетия, их сопоставление с информацией, содержавшейся в депешах, дают основания утверждать, что в отчетах зарубежных дипломатов отсутствует сознательная ложь и они достоверно отражают события. Однако это не исключает того, что к ним надобно сохранить критическое отношение, как и к прочим источникам.
    Возникает вопрос о достоверности информации, содержавшейся в депешах, насколько можно положиться на оценки, даваемые их авторами событиям и поступкам, современниками и наблюдателями которых они были, насколько достоверно изложены сами события. Считаю, что на поставленные вопросы можно дать положительные ответы. Во всяком случае, авторы депеш не ставили перед собой цели излагать факты в искаженном виде. Доказательствами объективности этого утверждения несть числа. Сошлемся на логический аргумент депеши. Изложить события в искаженном виде ее автор мог лишь в том случае, если бы его донесение являлось единственной информацией. Но иностранные дипломаты исполняли обязанности резидентов и посланников в течение многих лет и даже десятилетий и, в конце концов, им не было резона прибегать к искажениям, из которых им же надлежало бы выпутываться. Кроме того, в столице государства, интересы которого представлял дипломат, в мельчайших подробностях было известно происходящее в Петербурге из донесений дипломатов, аккредитованных в других европейских государствах. Наконец, бывали случаи, когда дипломаты после отправки депеши убеждались в ее недостоверности и в следующем отчете сами исправляли свои оплошности.

   
    Неизвестный художник. Портрет графа Андрея Ивановича Остермана. Пер. пол. XVIII в. Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

    Поскольку опубликованные источники о деятельности Верховного тайного совета и Кабинета министров не подвергались источниковедческому анализу, есть резон хотя бы вкратце на нем остановиться.
    Источники, опубликованные в сборниках Русского исторического общества о делах, отложившихся в Верховном тайном совете, разделены на две категории: на протоколы, в которых сформулированы постановления по обсуждавшемуся вопросу, и на «Приложения» двух видов.
    Первые состояли из документов, исходивших из правительственных учреждений: Сената, Синода, президентов и членов коллегий, а также челобитные частных лиц. Получив доношения и челобитные, канцеляристы составляли справку, правда, не во всех случаях, о прецедентах, то есть аналогичных ситуациях, рассматривавшихся ранее в Сенате, когда он выполнял функции высшего правительственного учреждения. Ко второму виду «Приложений» относятся журнальные записи, в которых перечислялись лица, присутствовавшие на конкретном заседании Верховного тайного совета, а также перечень всех вопросов, обсуждавшихся на заседаниях высших в стране органов власти.
    Отметим, что для историка «Приложения» не менее важны, чем протоколы, ибо в «Приложениях» изложены обстоятельства, вызвавшие появление протокольной записи, которой придавалось значение указа.
    Верховный тайный совет был учрежден именным указом императрицы Екатерины I 8 февраля 1726 года. Указ назвал лиц, входивших в состав нового учреждения, но не определил его компетенцию, которая была сформулирована расплывчатой фразой: «…мы рассудили и повелели с нынешнего времени, при дворе нашем, как для внешних, так и для внутренних государственных важных дел учредить Верховный тайный совет, при котором мы сами будем присутствовать». Указ не назвал, какие дела, внутренние и внешние, следует считать «важными» и «государственными», но, как отметил сам Верховный тайный совет, «он служит только к облегчению Ее величества в тяжком бремени правления». Последующие указы определили место нового учреждения в правительственном механизме государства. Они, во-первых, понизили ранг учреждений, считавшихся ранее высшими: Сенат из Правительствующего превратился в Высокий, а Синод из Правительствующего в Святейший.
    Все центральные учреждения (Сенат, коллегии) были обязаны отправлять в Верховный тайный совет доношения. Указ выделил значение трех «первейших коллегий» (Иностранной, Военной и Адмиралтейской), предоставив им право сноситься с Сенатом не доношениями, а промемориями, то есть как равные с равными.
    Практика функционирования Верховного тайного совета внесла организационные уточнения в его работу: по учредительному указу он должен был заседать дважды в неделю, то есть в месяц — 8–9 раз, но заседал чаще: уже в феврале 1726 г. — 14 раз, в марте — 18, мае — 11, в июне — 18 и т. д. Пустой фразой оказалось и объявленное учредительным указом обязательство императрицы присутствовать на заседаниях Верховного тайного совета. Со времени учреждения совета в феврале 1726 г. до кончины императрицы 6 мая 1727 г. он заседал 231 раз, а Екатерина присутствовала только на 12 заседаниях. Что касается Петра II, то он по своему малолетству с 6 мая 1727 г. по 20 января 1730 г. за 2 года и 1 месяц присутствовал тоже только 12 раз, причем самые интенсивные посещения относятся к 1727 г., когда он за 8 месяцев присутствовал на 8 заседаниях.
    Затруднительно определить роль каждого члена Верховного тайного совета в его работе. Исключение составлял А. Д. Меншиков, до своего падения 7 октября 1727 г. являвшийся фактическим хозяином совета. Цель создания Верховного тайного совета, преследуемая инициатором его учреждения П. А. Толстым, не была достигнута (устранить диктат князя) — светлейший князь превратил его в послушное себе учреждение. Не достигло своей цели и включение в состав тайного совета зятя императрицы — герцога Голштинского. Формально он был объявлен первоприсутствующим в Верховном тайном совете, но его ограниченность и отсутствие необходимых сведений о положении в стране и, наконец, незнание русского языка, не потребовали со стороны Меншикова никаких усилий, чтобы сохранить свое в нем положение. Роль лидера герцог Карл Фридрих Голштинский не мог выполнять из-за отсутствия необходимых для этого данных.
    В истории Верховного тайного совета надобно отметить эволюцию в его составе, оказавшем влияние на направленность его деятельности. Учредительный указ о создании тайного совета включил в его состав А. Д. Меншикова, Ф. М. Апраксина, Г. И. Головкина, П. А. Толстого, А. И. Остермана и Д. М. Голицына. Из шести членов совета пять относились к «птенцам гнезда Петрова», чья карьера была связана с преобразованиями Петра Великого, и только Д. М. Голицын представлял аристократию.
    Ко времени воцарения Анны Иоанновны, упразднившей Верховный тайный совет, его состав существенно изменился. Попытка П. А. Толстого ограничить самовластие Меншикова закончилась ссылкой Петра Андреевича на Соловки. Но и Меншиков в том же 1727 г. оказался в Березове. Ф. М. Апраксин скончался в 1728 году. Таким образом, Верховный тайный совет лишился трех самых активных сподвижников Петра Великого и вместо них его состав пополнился четырьмя Долгорукими и одним Голицыным. В итоге совет превратился в аристократическое учреждение, в котором шесть членов из восьми являлись представителями двух родовитых фамилий Долгоруких и Голицыных, предпринявшие попытку ограничить самодержавие Анны Иоанновны, но потерпевшие неудачу. Победа в схватке за власть оказалась на стороне Анны Иоанновны, а «верховники-аристократы» поплатились тюремным заключением и самой жизнью.
    Лидерство в Верховном тайном совете, как уже отмечалось выше, принадлежало Меншикову вплоть до его падения. Но его разнузданное поведение, грубое отношение к своим коллегам в Верховном тайном совете, беспредельное влияние на безвольную императрицу вызвало глухой ропот верховников. Меншиков своим намерением женить Петра II на одной из своих дочерей еще более обострил недовольство бывших соратников князя.

   
    Александр Меншиков. Светлейший князь, герцог Ижорский и Козельский, генералиссимус. Гравюра. Морозов А.В. Каталог моего собрания русских гравированных и литографированных портретов. М., 1913?, Т.3. С. CCLXII

    Напомню, что после кончины Петра Великого наибольшие права занять престол принадлежали его внуку, сыну царевича Алексея Петру, которому не исполнилось еще и 10 лет. Соратники покойного не без основания рассудили, что, возможно, внук Петра, достигнув совершеннолетия и овладев скипетром монарха, станет им мстить за гибель своего отца, царевича Алексея. Так как Петр I не оставил завещания, называвшего наследника, то «верховники», среди которых Меншиков и Толстой наибольшую угрозу своей жизни видели в Петре Алексеевиче, водрузили корону на голову вдовы императора Екатерины I. Дело в том, что среди 123 сановников, подписавших смертный приговор царевичу Алексею, первые три подписи принадлежали Меншикову, Апраксину и Головкину, а девятым поставил свою подпись Толстой. Для перечисленных персон была безопаснее на троне Екатерина I, чем Петр II.
    Со временем неприязнь к Петру коренным образом изменилась, поскольку Александр Данилович добился от Екатерины завещания (тестамента), обязывавшего наследника Петра Алексеевича жениться на одной из дочерей светлейшего князя.
    В итоге неприязнь к Петру сменилась расположением к нему прежде всего Меншикова, по настоянию которого главным воспитателем отрока был назначен А. И. Остерман, а сам Петр II был поселен во дворце Меншикова, где находился под бдительным присмотром членов семьи светлейшего.
    Намерения Александра Даниловича породниться с царствующей династией было близко к осуществлению, но этому воспрепятствовало несколько обстоятельств: во-первых, юный император не питал никаких чувств к помолвленной невесте Марии Александровне; во-вторых, — и это едва ли не самое главное, — Остерман исподволь, но настойчиво внушал своему воспитаннику вражду к Меншикову. Когда между Меншиковым и Остерманом возник конфликт, то Петр II поддержал не князя, а барона. Александр Данилович оказался в глубокой опале: он был лишен всех должностей и отправлен в ссылку, сначала в Раненбург, а затем в глухой Березов, где опальный князь и закончил в 1729 г. свою жизнь.
    Нет надобности доказывать, что с падением Меншикова от его опеки избавился не только Остерман, но и Петр II, который забросил обучение и под влиянием своего фаворита Ивана Долгорукова и его отца Алексея Григорьевича предался разгулу и страсти к охоте. Такой образ жизни настолько изнурил неокрепший организм Петра II, что он, простудившись, скончался 19 января 1730 г., не достигнув возраста 15 лет.
    Не требуется также доказывать общеизвестный и никем не оспариваемый факт, что Остерман, будучи немцем, честно служил России и отличался редкими в чиновной среде достоинствами: он не был мздоимцем и казнокрадом и если принимал подарки от иностранных дипломатов, то с разрешения императрицы. Саксонский посланник Линар полагал, что «никакими сокровищами и уловками не добудем дружбы графа Остермана, покуда он хлопочет об Пруссии».
    В другой депеше, отправленной в марте того же 1734 г., Линар сообщал о средствах, к которым прибегал Остерман, чтобы создать впечатление о своей незаменимости и о том, что без него правительство не может обойтись: «он вел дела в Кабинете министров таким образом, что никто, кроме него, не знал и не ведал бы о связи между внутренними и внешними делами этого государства, для чего он без всякой помощи и почти без устали шифрует, пишет и работает один в своем кабинете». Впрочем, Линар, единственный из иностранных дипломатов, в одной из депеш извещал свой двор, что Остерман «втихомолку получил другие богатые подарки». Линар называет и денежное выражение этих подарков — три раза по 5000 рублей. Эти сведения можно считать сомнительными прежде всего потому, что Остерман, будучи «душой» Кабинета, как называл его Линар, «оракулом», как называл его саксонский посланник Зум, мог догадываться о том, что за его поступками пристально наблюдают десятки пар завистливых глаз вельмож и что получение богатых подарков от представителей иностранных государств грозило для него неприятностями. В начале июня 1739 г. Зум доносил: «Остерман играет роль оракула во всем, даже в безделицах, хотя это не препятствует ему часто сносить обиды и неприятности. Он может не опасаться опалы, так как ведает всеми делами как внутренней, так и внешней политики». Однако можно не сомневаться в том, что любая серьезная оплошность в делах могла вызвать катастрофические для Остермана последствия.
    Уникальность содержания депеш состоит в том, что в первой половине XVIII в. мемуаристика в России, отражавшая не только официальную, но и личную оценку происходивших событий, только зарождалась и что отсутствие мемуаров в известной мере восполняется депешами дипломатов, в которых то и дело встречаются личные оценки и наблюдения о происходивших событиях и о лицах, правивших страной.
    Где, например, кроме депеш дипломатов, можно обнаружить такую деталь в поведении Остермана во время переговоров, как то, что он выражал удовлетворение их ходом, закатывая глаза?
    На первый взгляд это мелочь, но эта реакция давала основание дипломату менять тему разговоров.
    В депешах английских дипломатов в годы царствования Анны Иоанновны представляют значительный интерес сведения о ходе Русско-турецкой войны 1736–1739 гг., извлеченные из реляций президента российской Военной коллегии Миниха. Но, кроме них, дипломаты использовали результаты своих бесед с офицерами, прибывшими в столицу с театра военных действий. Они либо дополняют официальную версию, либо вносят уточнения в хвастливые реляции фельдмаршала.
    Несомненный интерес представляют сведения об отношениях между иностранными дипломатами при русском дворе. Из их депеш явствует, что они ревниво следили за визитами друг друга к императрице и сановникам. Английский резидент К. Рондо организовал слежку за визитами своего коллеги — французского дипломата, о чем доносил в Лондон 29 сентября 1732 г.: «Я следил за французским послом Маньаном и убедился, что он часто совещается с фельдмаршалом Минихом, но не мог разузнать, что происходит между ними, хотя полагаю, фельдмаршал говорил за него с графом Бироном».
    Важно отметить, что знаковые события придворной жизни нередко совпадали со знаковыми событиями истории России. К ним относится информация о болезни и смерти государя и государыни, о стремительно развивавшихся событиях в Москве в феврале 1730 г., о судебных процессах над Голицыным, Долгорукими и Волынским, о событиях на театре военных действий во время войн с Польшей, Турцией, Швецией и др. Что касается повседневной жизни двора, то она протекала скучно и однообразно: балы, маскарады, обеды, ужины и неизменные фейерверки. Они, разумеется, характеризуют беспечную жизнь двора и вельмож, их культурные и духовные запросы, но не они представляют главный интерес для историка России. Коротко об источниках, освещающих деятельность Кабинета министров. В целом эти источники, опубликованные тоже в сборниках Русского исторического общества, по содержанию близки к источникам, отложившимся в Верховном тайном совете, но есть и отличия. Главное из них состоит в том, что публикатор документов Кабинета министров А. Н. Филиппов предпослал публикуемым документам Кабинета министров «Предисловие» и «Введение», отсутствующие в публикации источников Верховного тайного совета — в нем I том открывается публикацией документов. Мне неизвестны причины, побудившие редактора издания «Бумаг Кабинета министров» отказаться от необходимости информировать читателя об архивах и фондах, в которых хранятся публикуемые им источники.
    Я не нахожу веских оснований, почему А. М. Филиппов дал им общее расплывчатое название: «Бумаги Кабинета министров», в то время как А. Н. Дубровин дал в названии публикации перечень видов документов. Мне представляется предпочтительным использовать название А. Н. Дубровина и озаглавить публикации «Протоколы, журналы и указы Кабинета министров».
    Из опубликованных документов Кабинета министров явствует, что в нем изменилась структура делопроизводства: в первые годы его существования исчезла рубрика протоколов, они были перенесены в рубрику «Журналы». В последующие годы входящие в Кабинет документы были изъяты из рубрики «Журналы» и стали публиковаться в особой рубрике «Входящие». Эти новации, как и другие, нисколько не отразились на содержании публикации.
    Попытку изобразить портрет А. И. Остермана предпринимали не только его современники, но и историки. Д. А. Корсакову в монографии, опубликованной в последней четверти XIX в., образ Андрея Ивановича представлялся таким: «Вся жизнь Остермана — упорный и постоянный труд, все его нравственное соображение — хитрость, лукавство, коварство и интрига. С Россией он не был связан ничем: ни национальностью, ни историей, тем менее родственными традициями, которых не имел. Всегда сдержанный, методичный и последовательный, Остерман постоянно действовал наверняка. Он точно следовал пословице: “Семь раз смеряй — одни раз отрежь”. На Россию смотрел как на место реализации своих честолюбивых, но не корыстолюбивых целей. Остерман был “честный немец” и оставил в истории свой образ дипломатической увертливости и придворной эквилибристики, он не запятнал своего имени казнокрадством и лихоимством; в частной жизни он был в лучшем смысле слова немецкий бюргер: человек аккуратный и точный, он любил домашний очаг, был примерный муж и отличный семьянин. Обладал обширным, но абстрактным умом и, имея глубокие познания в современной ему дипломатии, он считал возможным, согласно понятиям века, все благо государства устроить последствиям дипломатических и придворных конъюнктур».
    Приходится согласиться с этой обстоятельной характеристикой Остермана, написанной Д. А. Корсаковым, за исключением одного пассажа: Остерман якобы «ничем не был связан с Россией». Это заявление вступает в вопиющее противоречие с карьерой Андрея Ивановича, на протяжении без малого четырех десятилетий честно служившего России и оставившего заметный след в ее истории первой половины XVIII века.
    Историк начала XX столетия В. Н. Строев дополнил пробел, допущенный Корсаковым в характеристике Остермана. Он считал его энергичным последователем Петра Великого и начинал свой отзыв об Остермане с заявления: «В Остермане мы видим крайнего государственника, который на все, даже на страх Божий, смотрит с чисто государственной точки зрения. Наряду с этим нельзя не отметить у него чрезвычайную скудость общих идей об управлении государством. Все современники отмечали в нем чрезвычайную работоспособность (в том числе не любивший его Миних), сдержанность, хитрость и жестокость. Подобно своему великому учителю, он, конечно, не задумывается принести в жертву своим государственным идеалам любую человеческую личность, как скоро это понадобится»
    Я. А. Гордин, историк XXI столетия, тоже не оставил без внимания личность А. И. Остермана. Правда, штрихи его портрета разбросаны на разных страницах текста его сочинения, но в целом они дают достаточно емкий портрет немца, связавшего свою судьбу с историей России. «Остерман был человеком глубоко незаурядным… своим холодным умом он воспринимал страну как некий хитро устроенный автомат, еще не отлаженный, в котором надо заменять время от времени отдельные детали и целые блоки. Имея для этого многообразный набор изощренных инструментов, барон Андрей Иванович, вполне обрусевший, связанный женитьбой со старинными русскими родами, воспринимал Россию как поле рациональной деятельности… Остерман не был кровожаден. Он был холодно, целенаправленно и целесообразно жесток…».
    Современный историк В. Н. Виноградов также отметил такие неприятные качества А. И. Остермана, как честолюбие, тщеславие, мстительность и склонность к интригам. Впрочем, как справедливо пишет Виноградов, Остерман как достойный сын своего времени сочетал в себе все пороки и достоинства людей эпохи Просвещения. К числу достоинств относились образование и острый аналитический ум. Что касается отношения Остермана к России, по мнению В. Н. Виноградова, Остерман принадлежал к тем иностранцам, для которых Россия стала не второй, а единственной родиной.
    С подачи Петра Великого «безродный немец» Андрей Иванович Остерман женился на представительнице знатного российского дворянского рода Марфе Ивановне Стрешневой, внучке боярина Родиона Стрешнева, одного из воспитателей («дядек») Петра I. Cам Петр I щедро награждал Остермана землями с крестьянами. Любимым имением четы Остерманов стал Красный Угол в Рязанской губернии. В браке со Стрешневой Остерман имел трех сыновей и одну дочь. Первенец Петр скончался в 1723 г., через год после рождения, Федор (1723–1804), крестник цесаревны Анны Петровны, и Иван (1825–1811) были заметными государственными деятелями эпохи Екатерины II. Федор с 1763 г. возглавлял Московскую дивизию, в годы Русско-Турецкой войны 1768–1774 гг. командовал гарнизонами Украинской линии, имея чин генерал-поручика, с 1773 г. был московским губернатором, с 1780 г. — сенатором. В преклонном возрасте серьезно увлекся проблемами православного богословия. Его брат Иван уже в конце царствования Елизаветы сделал блестящую дипломатическую карьеру — с 1760 г. и на протяжении последующих 14 лет был чрезвычайным посланником России и полномочным министром в Швеции, в 1774 г. стал вице-канцлером, а в 1783 г. — канцлером, главой Коллегии иностранных дел России. Правда, эта роль оказалась для него трудновыполнимой. Главную роль в коллегии играл А. А. Безбородко. Федор и Иван Остерманы не оставили детей, но титул и фамилия Остерман указом Екатерины II были переданы внуку их сестры Анны, который стал именоваться Александром Ивановичем Толстым-Остерманом. В 1970 г. он участвовал в штурме Измаила, в 1812 г. отличился в ходе Отечественной войны.
    К приведенной выше информации о семье и о самом Андрее Ивановиче Остермане надлежит добавить несколько штрихов.
    Остерман принадлежал к числу лиц, особо ценимых в дипломатии тех времен, которые умели произносить пространные монологи и при этом ничего нового собеседнику не сообщить. Иностранные дипломаты часто писали в своих депешах, что им доводилось выслушивать от Остермана ответы на заданные ими вопросы, в которых содержалось что-либо им неведомое: они оставляли кабинет вице-канцлера с тем же объемом информации, с которой к нему являлись.
    Английский посланник в Петербурге Финч в депеше от 24 июня 1740 г. отметил болтливость временщика Бирона и умение Остермана держать язык за зубами, сохранять непроницаемость: «Герцог Курляндский, когда он в духе и когда ему угодно, выскажет в четверть часа более, чем граф Остерман в четверть года».
    Впрочем, Остерман не жалел слов, когда было надобно «заговорить» собеседника. Эти его свойства, ценимые в дипломатии XVIII в., отметил французский посланник Шетарди в том же 1740 г.: «…Остерману ничего не стоит говорить без конца любезности, давать всякие уверения и беспрестанно притворяться искренним».
    Еще одно свойство натуры Андрея Ивановича состояло в его исключительной способности внушать своему собеседнику мысль о том, что она зародилась в его, собеседника, голове, а не ловко навязана ему вице-канцлером. Для этого использовались фразы, означавшие глубокую озабоченность вице-канцлера судьбами страны, которую представлял дипломат, вкрадчивый голос, которым искусно пользовался Андрей Иванович. Правда, эти приемы приносили барону Остерману кратковременный успех, со временем хитроумные приемы вице-канцлера становились достоянием иностранных дипломатов и утрачивали изначальный эффект, но все же были полезными в переговорах.
   
    Иоганн Бальтазар Франкарт. Портрет графини Марфы Ивановны Остерман (фрагмент). 1738 г. Холст, масло. Государственный исторический музей, Москва

    Одни из описанных выше свойств натуры Остермана были присущи ему с юности, другие выработались в той «школе», которую он прошел в России. Поэтому стоить обратить внимание на биографию нашего героя.
    Андрей Иванович (Генрих-Иоганн-Фридрих) Остерман родился 30 мая 1686 г. в вестфальском городе Бохуме в семье лютеранского пастора. Биографы Остермана располагают скудными сведениями о его детстве и юношестве. Образование он получил в Иенском университете, который не закончил, так как вынужден был бежать из Иены сначала в Эйзенах, а затем в Амстердам. Причиной его бегства было ожидавшееся наказание за убийство своего товарища на дуэли. В Голландии 17-летнего Остермана в 1703 г. встретил адмирал на русской службе Крюйс и нанял его для службы в России, куда он прибыл в 1704 г. и обратил на себя внимание знанием иностранных языков: немецкого, голландского, французского и итальянского. Лингвистические дарования Остермана позволили ему быстро овладеть и русским языком. Причем он овладел им с таким совершенством, что в царствование Петра Великого опережал современников лет на 15–20 в стиле и грамматике.
    Знание иностранных языков открыло Андрею Ивановичу возможность продолжить службу в России во внешнеполитическом ведомстве: в 1708 г. он был определен переводчиком Посольского приказа. «Толмач» пришелся ко двору и с 1710 г. стал быстро подниматься по служебной лестнице; в этом же году он получил первое серьезное поручение, позволившее ему проявить свои способности при его исполнении: он был отправлен к польскому королю с извещением о взятии Риги русскими войсками, а также к прусскому и датскому дворам с целью убедить их принять более активное участие в войне против Швеции.
    В 1711 г. Остерман участвовал вместе с П. П. Шафировым в заключении Прутского мирного договора с Турцией и получил звание тайного секретаря. В последующие годы ему доверяют поручения, требовавшие умения самостоятельно принимать решения: в 1713 г. он был отправлен в Берлин не в качестве курьера, а переговорщика, который должен был ориентироваться во время переговоров в ежеминутно менявшейся ситуации и самостоятельно находить достойный выход из нее. В 1715 г. Остерман в звании Канцелярии советника отправился в Голландию, якобы «для осмотрения нового в ботанике изобретения», а на самом деле для исполнения поручений князя Б. И. Куракина, в руках которого находилось руководство внешнеполитическими делами с европейскими странами.
    Надо полагать, что Андрей Иванович успешно справлялся со всеми поручениями, так что в 1717 г. он назначается вторым уполномоченным на Аландский конгресс для мирных переговоров со Швецией. Первым уполномоченным значился генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс, но главным переговорщиком фактически был А. И. Остерман.
    Многие годы А. И. Остерман находился в приятельских отношениях с вице-канцлером П. П. Шафировым и в эти годы пользовался его покровительством. Андрей Иванович с Аландского конгресса отправлял Шафирову множество частных писем, в которых откровенно делился своими впечатлениями от общения со шведскими уполномоченными, сообщал разнообразные наблюдения, о которых было непристойно писать в официальных донесениях.
    Ко времени открытия Ништадтского конгресса в 1721 г. отношения Остермана с Шафировым уже были испорчены. Тому свидетельство — прекращение отправки Остерманом частных писем Шафирову с Ништадтского конгресса. Отношения между ними стали открыто враждебными в следующем, 1722 г., когда во время конфликта между А. Д. Меншиковым и П. П. Шафировым А. И. Остерман открыто поддержал Меншикова и в его лице приобрел нового покровителя.
    У подножия трона после кончины Петра Великого и в годы царствования Екатерины I и Петра II самым могущественным вельможей был А. Д. Меншиков, в руках которого при неграмотной императрице, а затем и при малолетнем императоре сосредоточивалась огромная власть. Покровительство Меншикова Остерману выразилось в том, что он ввел его в состав высшего правительственного учреждения, каким стал учрежденный в 1726 г. Верховный тайный совет.
    Меншиков полагал, что в лице Остермана он обрел верного слугу, но не учел способности Андрея Ивановича изменять своим покровителям, проявляющейся, когда он чувствовал, что позиции патрона слабеют. Остерман легко приносил свою совесть в жертву карьерным выгодам. Остерман, как мы видели, совершил предательский поступок по отношению к своему покровителю Шафирову. Такой же предательский поступок он совершил позднее и в отношении своего нового благодетеля Меншикова, не без его активного участия оказавшегося в Березове.
    Умение лавировать и строгое следование одному из главных правил, которые А. И. Остерман выработал для себя, — всегда держаться в тени, обеспечили ему возможность на протяжении более чем 15 лет после смерти его первого покровителя Петра Великого удерживаться у правления.
    Уже сам факт, что Андрею Ивановичу удалось избежать опалы в царствование Петра Великого, Екатерины I (1725–1727), Петра II (1727–1730), Анны Иоанновны (1730–1740), Ивана VI Антоновича (1740–1741) при регентстве Бирона, а потом Анны Леопольдовны, убедительно подтверждает этот тезис.
    Следует также подчеркнуть, что устойчивость Остермана объясняется тем, что как во внутренней, так и во внешней политике он избегал новшеств, всегда таивших риск оказаться в опале, и придерживался курса, определенного Петром Великим. Во внутренней политике это был курс на поощрение развития промышленности и торговли и расширения дворянских привилегий, а во внешней политике — поддержание отношений с северными и западными соседями и укрепление союза с Австрией, являвшейся, как и Россия, объектом агрессии Османской империи.
    Таковы основные вехи жизни единственного в истории России государственного деятеля — иноземца, занимавшего высшие должности в государстве в течение 15 лет. Отметим, за столь продолжительное обладание властными полномочиями было обнародовано такое незначительное количество важных нормативных актов, что для их пересчета достаточно пальцев одной руки. В его поведении причудливо сочетались безграничное честолюбие с умением временами его подавлять и стремлением оставаться в тени, не выпячивать свою персону и умно делиться не властью, а ее призраками с другими вельможами.
    После краткого изложения важных вех жизни А. И. Остермана перейдем к рассмотрению его конкретной деятельности в различных властных структурах государства.

Глава вторая. Остерман на Аландском конгрессе


    Событием, после которого А. И. Остерману удалось перейти из разряда расторопных клерков средней руки российской Иностранной коллегии в политическую элиту петровской России, оказался Аландский конгресс.
    Если бы правительство Швеции руководствовалось во внешней политике благоразумием, то оно начало бы хлопоты о заключении мира с Россией сразу же после катастрофы под Полтавой 27 июня (8 июля) 1709 г., когда Швеция потеряла почти всю сухопутную армию убитыми и пленными. Оставался боеспособным корпус в Померании, но он был разгромлен в 1712 году.
    К 1718 г. экономические ресурсы Швеции были почти полностью истощены, ее мужское население было призвано в армию, так что селяне самых плодородных южных провинций лишились возможности в прежних размерах обрабатывать пашню. Войска, дислоцированные в «хлебных провинциях» Швеции, съедали большую часть урожая. Упадок наблюдался и в торговле: если в 1697 г. Швеция располагала 775 торговыми судами, то к 1718 г. их осталось почти в четыре раза меньше — 209. Блокада шведского побережья привела в упадок и промышленность, поскольку лишила ее возможности обеспечивать предприятия сырьем: пенькой, шерстью и кожами.
    В не менее плачевном положении оказались людские ресурсы Швеции: ее население к началу Северной войны в 1700 г. насчитывала 1 млн 250 тыс. человек, а к 1718 г. численность сократилась почти вдвое и составила 600–700 тыс. человек, из которых самая работоспособная часть была мобилизована в армию. По сведениям Остермана, в населенных пунктах проживали старики и дети, «ибо из королевских мужиков уже, почитай, никого не осталось, который бы в солдаты не был написан».
    Возникает вопрос, на что рассчитывало правительство Швеции, упорно продолжая находиться в состоянии войны с Россией и не проявляя до 1717 г. никакой склонности к миру в тех, как она считала, благоприятных для себя обстоятельствах, дающих шансы на успех? Во-первых, на неуязвимость своей коренной территории, которой можно было угрожать только при наличии у России военно-морского флота, способного противостоять шведскому, которым Россия не располагала; во-вторых, не только на дипломатическую, но и военную помощь Англии и Франции.
    Оба упования оказались эфемерными. После Полтавы Россия не располагала на Балтике военно-морским флотом, способным подавить шведский, но усилиями Петра и кораблестроителей балтийский флот ежегодно пополнялся линейными кораблями и галерами; так что уже в 1714 г. оказался способен нанести первое поражение шведам.
    Эфемерными оказались и надежды на военную помощь Англии и Франции. Англия, традиционно придерживавшаяся политики грести жар чужими руками, решительно отказывалась посылать свой военный контингент в помощь Швеции. Такую же позицию занимала и Франция, отказавшаяся от непосредственного участия в войне под предлогом отсутствия у нее общей границы с Россией.
    Война, безусловно, пагубно отражалась и на экономике России, правда, в меньшей степени, чем Швеции, поскольку ее людские и природные ресурсы во много крат превосходили ресурсы Швеции: она располагала значительными площадями плодородной земли; в отличие от мануфактурной промышленности Швеции, работавшей на привозном сырье, промышленность России почти полностью была обеспечена собственным сырьем. Россия располагала и необходимыми для промышленности полезными ископаемыми: источниками, насыщенными солью, железными и медными рудами. Полотняная и металлургическая промышленность обеспечивали не только потребность внутреннего рынка, но и поставляли свою продукцию для продажи за границей.
    Несмотря на это, война оказывала негативное влияние и на экономику России, главным образом на темпы ее развития. Поэтому Петр I тоже проявлял глубокую озабоченность о прекращении изнурительной войны и с охотой откликнулся на предложения шведов начать мирные переговоры.
    В середине декабря 1717 г. Петр определил круг лиц, которым поручалось вести переговоры со шведами о мире. Возглавлял этот список авторитетный вельможа генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс, назначенный первым уполномоченным. Вторым уполномоченным значился А. И. Остерман, хотя впоследствии именно на его долю выпала главная роль переговорщика — он обладал всеми качествами дипломата, способного с успехом выполнить такое важное поручение, как заключение мирного договора. Андрей Иванович имел скрытный характер, отличался умением быть непроницаемым и в то же время мог втереться в доверие к собеседнику, умел навязывать ему мысли, которые тот к концу беседы уже считал своими собственными.
    Делегация прибыла на один из островов Аландского архипелага на Балтийском море в конце апреля 1718 года. Делегация Швеции тоже состояла из двух персон: первым уполномоченным значился такой же, как Брюс, вельможа Гилленберг; второй уполномоченный, Герц, выполнял в шведской делегации такую же роль главного переговорщика, как Остерман — в русской. Впрочем, различия между ними состояли в том, что Герц был наделен более обширными полномочиями — ему разрешалось принимать решения без согласования их со Стокгольмом, в то время как Остерман должен был даже по мелким вещам испрашивать разрешения Петербурга.
    Первое заседание Аландского конгресса состоялось 12 мая 1718 г., последующие происходили довольно часто, продолжительные перерывы имели место в тех случаях, когда уполномоченным сторон доводилось запрашивать свои правительства и ожидать от них ответов на вопросы, выходившие за содержание инструкций, которыми они руководствовались. На первом же заседании русские уполномоченные заявили о территориальных претензиях на Эстляндию и Лифляндию, встретившие решительное несогласие шведов их удовлетворить, мотивировавших свой отказ тем, что обе провинции являлись житницами Швеции, а уступку Ревеля России, кроме того, шведы считали невозможным потому, что владение им Россией представляло угрозу для Финляндии. Русская делегация, напротив, считала непременным условием мира включение Эстляндии и Лифляндии в состав России на том основании, что если они останутся во владении Швеции, то она их может использовать в качестве плацдарма для нападения на Россию.
    Поскольку обе делегации отказывались от уступок, будущее конгресса оказалось весьма шатким, ибо на первом же заседании переговоры зашли в тупик. По поводу позиции шведской стороны Брюс и Остерман доносили царю: «Мы удивляемся, как он, Герц, и мыслить может, что ваше величество такой мир учинит, когда вы чрез 18 лет с счастьем и славою войну вели и оную с Божьею помощью и далее с меньшею силою вести можете, понеже великая часть тех провинций всегда к российской стороне принадлежала и вашего величества наследные земли суть. И для того ваше величество причины имели назад возвратить искать: но ежели ныне вашему величеству теми одними провинциями удовольствоваться, то какое вам из сей долгой войны за такие великие иждивения награждение было и Санкт-Петербург вашему величеству никакой или весьма малой пользы будет, ежели Ревель и все другие провинции за вами не останутся; но когда Ревель и Гельсингфорс в шведском владении останутся, то и весь фарватер от Санкт-Петербурга у них же в руках будет, и таким образом вам весьма полезнее в войне остаться, нежели такой неприемлемый мир учинить».
    Англо-французская дипломатия, и особенно английская, всеми силами поддерживала шведских политиков, не соглашавшихся уступить России прибалтийские провинции. В этих условиях А. И. Остерман считал необходимым для России предупредить происки Англии и Франции: «потребно есть, дабы его царское величество подлинные свои меры взял или к сильному продолжению войны, или к миру».
    Между тем шведская сторона не подавала никаких признаков стремления к миру. Хотя Карл XII, по словам шведского барона Шпарре, в свои 36 лет «уже весь стал сед и оплешивел, и токмо по обеим сторонам за ушами немного волос кудреватых осталось», он сохранял привычку вставать в 1 час ночи и до восьми утра скакать верхом на лошади. Чтобы оказать королю внимание и сделать его склонным к миру, в Петербурге решили подарить ему черкасских и калмыцких лошадей. Была выделена и значительная сумма для подкупа шведских дипломатов и стимулирования их стремления к переговорам. Давать подарки противнику, чтобы он был сговорчивее, было распространенным явлением в европейской дипломатии. В России решили, по предложению Остермана, кроме подарков компенсировать утрату Швецией Прибалтики и особенно Ревеля, обещать ей земли «в другом месте».
   
    Никитин Иван Никитич. Портрет Петра I. Пер. пол. 1720-х гг. Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

    Чтобы склонить шведов к миру, Остерман считал необходимым не ограничиться подарками Гилленштедту и Герцу и рекомендовал освободить из плена сына брата влиятельного шведского вельможи.
    Событием, тормозившим заключение мира, был процесс царевича Алексея. Дело в том, что в столицах Европы сильно преувеличивали позиции сторонников царевича и полагали, что семейные раздоры в Петербурге вынудят царя пойти на значительные уступки, стремились затягивать переговоры в ожидании для себя более благоприятных времен. И в России все внимание правительства было сосредоточено на деле царевича, что тоже отвлекало Шафирова от мирных переговоров. Он писал Остерману: «о чюдесных новых делах здесь у нас, и сами вы признаете, какой нам ныне есть досуг». Шафиров даже грозил голландскому резиденту де Би возбудить против него уголовное дело за его донесения своему правительству о смерти царевича, наносившие вред престижу России. По официальной версии, он умер от «апоплексического удара», а де Би извещал, что ему отрубили голову топором. В результате де Би был отозван из Петербурга.
    Роль Остермана в переговорах была значительной не на официальных конференциях, а во время частных бесед с Герцем. Именно в частных беседах Остерман достиг значительных успехов: Герц дал согласие уступить России Лифляндию и Эстляндию, но не соглашался отдать ей Ревель.
    8 июля 1718 г. Остерман прибыл в Петербург за дальнейшими указаниями от царя. Зная о том, что у него много врагов, Остерман убеждал канцлера Г. И. Головкина и вице-канцлера П. П. Шафирова, что он «во всем сем деле поступал как честному и верному слуге его царского величества надлежит».
    Остерман поощрял уступчивость Герца подарками. Но на этом этапе переговоров они не могли иметь решающего значения, поскольку на первый план выдвигался вопрос о компенсации. Если в предшествующих переговорах обещание России компенсировать Швеции за утрату территорий высказывались в общей форме, то теперь Герц настаивал на их конкретной реализации. В результате вопрос о компенсации приобрел архиважное значение как для итогов переговоров, так и для судьбы переговорщиков — Герца и Остермана. Герц извещал русских уполномоченных, что «его кредит, честь и благополучие от учинения сего мира зависят». Отсутствие подвижек в переговорах и возникшие трения с Брюсом дали повод Остерману задумываться об оставлении службы в России и возвращении на родину в Вестфалию, где он, будучи нагим и босым, готов был довольствоваться «хлебом и водой».
    Ситуация на конгрессе не внушала Остерману надежд на скорое окончание войны: Герц отбыл в Стокгольм за указаниями и отсиживался там в сентябре–октябре, так что на два месяца переговоры прекратились. Это вызвало у Остермана пессимистическое настроение: «Я не мог, — писал он, — избавиться от меланхолического настроения». Единственным средством принудить Карла XII к миру Андрей Иванович считал не переговоры, а диверсии на шведском побережье, которое, по его сведениям, обороняется слабыми отрядами, поскольку главные силы были сосредоточены для обороны Стокгольма.
    В Петербурге разделяли эту мысль Остермана и интенсивно готовились к возобновлению военных действий летом 1719 г., тем более что Герц, возвратившийся из Стокгольма на конгресс, пробыл там неделю и вновь отбыл в столицу.
    Однако поздней осенью 1718 г. в Швеции произошли два важных события: 30 ноября при осаде крепости Фридрихсгаль в Норвегии при загадочных обстоятельствах погиб бездетный Карл XII. Историки Швеции до сих пор ведут спор, чья пуля сразила короля: неприятельская или своя, шведская. На королевскую корону претендовали два кандидата: герцог Голштинский, являвшийся сыном старшей сестры Карла XII и имевший наибольшие права на престол, и младшая сестра Карла XII Ульрика-Элеонора. Именно она, располагая большим, чем герцог, числом сторонников в Швеции, была избрана Шведским парламентом-ригсдагом королевой.
    После того как Ульрика-Элеонора оказалась на троне, сторонник сближения Швеции с Россией Герц был арестован, предан суду и в марте 1719 г. казнен. Все эти события не способствовали успешному исходу переговоров на конгрессе, и без того протекавших крайне вяло, причем по вине не русской, а шведской стороны, которая, по выражению Петра, «проволакивала время». Одним из средств «проволакивания» было продолжительное отсутствие на конгрессе главного переговорщика со шведской стороны Герца, отправлявшегося в Стокгольм якобы за указаниями правительства. Так, в 1718 г. он оставил конгресс 30 августа, а возвратился на него спустя более чем десять недель — 17 ноября. Вторая значительная проволочка в работе конгресса была связана с назначением вместо находившегося под следствием и затем казненного Герца нового уполномоченного. Им оказался Лилиенштедт. Он тоже не спешил со своим прибытием на конгресс и оказался на нем лишь 27 мая 1719 года.
    Характерная деталь, перечеркнувшая работу конгресса в предшествующие месяцы, — Лилиенштедт заявил, что он уполномочен признать недействительными территориальные уступки Герца. Таким образом, с прибытием на Аланды Лилиенштедта переговоры возобновлялись с нуля.
    В «Гистории свейской войны», отредактированной Петром I, итоги военных действий за 1718 г. охарактеризованы так: «…сею кампаниею могли б великие действа показать где хотели, понеже шведского флота не было и войска выведены были в Норвегию (и хотя конгресс был, однако ж армистиции (перемирия. — Н. П.) не было). Но не учинили для того, чтобы склонности не помешать короля шведского, которую он имел тогда к миру».
    Практически военные действия в кампанию 1718 г. прекратились.
    Когда Петру стало ясно, что заключить мир на Аландском конгрессе — надежда эфемерная, он решил использовать еще одну возможность для его достижения — отправить в Швецию бригадира Петра Лефорта, а затем и Остермана в Стокгольм, чтобы они без посредников вступили в переговоры с ее правительством.
    Официальные цели визита Лефорта в Стокгольм состояли в том, чтобы поздравить Ульрику-Элеонору с вступлением на престол и выразить ей соболезнование по поводу гибели Карла XII, но подлинная цель его отправки в Швецию заключалась в том, чтобы «присматривать и удобным образом под рукою разведывать о склонности ее к миру с Россией». Кроме того, Лефорт должен был убедить шведских министров в том, что Швеция получит за уступленные России территории «свои авантажи», то есть компенсацию «в другом месте», впрочем, неизвестно в каком. Еще одно поручение Лефорту имело разведывательный характер: установить, как Швеция готовится к продолжению войны, каково состояние ее сухопутной армии и флота.
    Лефорт изложил территориальные претензии России к Швеции — уступка ей Эстляндии и Лифляндии, но встретил решительный отказ шведской стороны, соглашавшейся уступить России Ингерманландию, Нарву и часть Карелии, то есть земли, принадлежавшие России и захваченные Швецией в начале XVII столетия. Таким образом, миссия Лефорта в Стокгольм оказалась бесполезной, и когда он доложил Петру о ее безрезультатности, тот решил использовать еще одну возможность достижения мира — отправить в Стокгольм опытного дипломата А. И. Остермана.
    Из инструкции Остерману следовало, что царь готов был пойти на уступки: Остерману разрешалось ограничить свои территориальные притязания на уступку Швецией России Ингерманландии, Эстляндии с Ревелем и Выборгом, а также Карелии с Кексгольмом. Что касается Лифляндии, то Петр уполномочивал Остермана заявить шведам о готовности России уплатить за ее уступку денежную компенсацию. В секретном пункте инструкции Остерман должен был предложить за уступку Лифляндии уплатить Швеции один миллион ефимков русской монетой; ему разрешалось повысить эту сумму до полутора миллионов, а в крайнем случае — до двух. Шведским дворянам, владевшим имениями в Эстляндии и Лифляндии, была обещана денежная компенсация, если они не согласятся стать русскими подданными. Во время аудиенции Остермана у Ульрики-Элеоноры, состоявшейся 18 июля 1719 года, королева в резкой форме отказала удовлетворить условия мира, предложенные Россией, на что Остерман заявил шведским министрам, «что они будут тужить о том, что нынешние добрые диспозиции его царского величества к миру пропустили и на предложенных от него резонабельных кондициях миру не учинили».
    В создавшейся ситуации Петру оставалось воспользоваться самым эффективным средством воздействия на Швецию — высадить десант на ее территорию. 25 июля 1719 г. был высажен десант численностью в 2400 человек, успешно громивший оказавших слабое сопротивление шведов, бросавших во время бегства пушки и убитых. Отряды десантников действовали на шведском побережье в течение августа, они разоряли шведские железные и медные заводы и сожгли множество населенных пунктов. Однако военное давление не дало желаемых России результатов, и противная сторона заявила, что Швеция «найдет себе спомощников», то есть надеялась не только на дипломатическую, но и на военную помощь Англии.
    Согласно показаниям отечественных источников, десанты, осуществленные летом 1719 г., нанесли шведам следующий урон: было разрушено 8 городов, 41 дом сенаторский и шляхетский, 21 железоделательный, медеплавильный, кожевенный и кирпичный завод, 1363 села, 43 мельницы и 26 магазинов.
    Поездка Остермана в Стокгольм, как и поездка Лефорта в столицу Швеции, не дала положительных результатов. Шведы упрямо твердили, что «они никогда себя к миру принуждать не допустят» и их нисколько не склонит к миру угроза высадки десантов. В результате переговоров с министрами Остерману удалось добиться согласия королевы уступить России Эстляндию с Ревелем при условии, что Россия возвратит Швеции Выборг и Кексгольм. В Стокгольме по-прежнему верили в обещания Англии оказать помощь и оставляли без внимания предупреждения Остермана, что они «придут в тенденцию от короля английского и о его… всегда зависеть будут». Не смущало королеву и заявление Петра, высказанное в грамоте, врученной ей Лефортом, о том, что ее стремление к миру декларируется словами, но не подкрепляются поведением уполномоченных на конгрессе.
    Царь предупреждал королеву о том, что «мы уже будем такие крепкие меры восприять, каковые мы для получения безопасности и постоянного мира за пристойно изобретем».
    Под «крепкими мерами» Петр подразумевал высадку десантов. Известие об их успешных действиях докатилось до Копенгагена, из которого русский посол В. Л. Долгорукий 29 августа извещал: «Шведы нынешнего их разорения ни оплакать, ни оценить не могут и говорят, что им ни в пять десять лет поправить их невозможно».
    Несмотря на возобновление военных действий Россией, Аландский конгресс продолжал существовать. Его участникам было доподлинно известно о бесполезности его заседаний, но ни шведская, ни российская делегации не рисковали покинуть конгресс, дабы не выглядеть в глазах европейских дворов и общественности виновниками срыва мирных переговоров. Впрочем, в июне—сентябре заседания конгресса происходили реже, чем в предшествующие месяцы, поскольку сторонам были хорошо известны как позиции друг друга, так и аргументы в их защиту. Позитивных результатов от заседаний конгресса его участники не ожидали. Из частного письма А. И. Остермана к П. П. Шафирову от 15 июня 1719 г. следует, что Андрей Иванович пребывал в подавленном настроении и не находил обнадеживающих причин своего присутствия на Аланде: «Время идет для меня между тем страшно медленно, так как я не имею никаких известий от вашего сиятельства и о том, что у вас происходит. Время бежит и хороший сезон проходит, да и без того нечего делать, я только боюсь, чтобы все наши благие намерения снова не превратились в ничто». Под «благими намерениями» Остерман подразумевал высадку десантов.
    Письмо Остерман отправил до высадки десантов. Но то, что их успешные действия не оказали влияния на шведские правящие круги, на которое рассчитывал Петр, Шафиров объяснял тем, что ей удалось заключить союзный договор с Англией, обещавшей помощь Швеции не только флотом, но и людьми.
    Русские уполномоченные в конце концов дождались того, что инициаторами закрытия конгресса стала Швеция. 6 сентября 1719 г. первый шведский уполномоченный Лилиенштедт в ответ на объявление о предстоящем отъезде с конгресса русской делегации в случае, если она в течение трех недель не даст ответа на свой ультиматум, объявил Брюсу и Остерману, что Ульрика-Элеонора велела своим уполномоченным покинуть конгресс. Русские уполномоченные уехали с конгресса 15 сентября. Таким образом, Аландский конгресс не оправдал возлагавшихся на него надежд — желаемый обеими сторонами мирный договор не был заключен. Петру не оставалось иного средства принудить шведов возобновить переговоры, как военное давление.
    Сразу же после провала конгресса Петр приступил к усиленной подготовке к десантным операциям 1720 года. Цель их он определил в письме к генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину так: «Нынешние конъюнктуры дел требуют: чтоб какой возможно убыток неприятелю учинить, дабы тем обнадеживание английское отвергнуть: другой — азардовать (не допускать), дабы, ежели проиграем (отчего Боже сохрани), более неприятелей самим на себя не подвергнуть».
    Высадке десанта в 1720 г. предшествовало морское сражение у острова Гренгам, где 28 июня были пленены четыре шведских фрегата. Неприятельские потери в живой силе намного превосходили потери русских войск. Последние потеряли убитыми 82 человека, ранеными — 246 человек; потери шведов составляли соответственно 103 и 407 человек. По поводу этого сражения Петр в письме к А. Д. Меншикову высоко оценил его значение: «Правда, немалая виктория может причесться, а наипаче, что при очах господ англичан, которые равно шведов оборонили, как их земли, так и флот». Русскими галерами, одержавшими важную морскую победу, командовал сухопутный генерал М. М. Голицын.
    Десантный отряд под командованием генерала Ласси в составе 5 тысяч пехотинцев и 370 человек и регулярной конницы ежедневно, начиная с 18 мая, высаживался с галер и лодок на шведское побережье и сжег 4 городка, 19 центров административно-финансовых округов, 509 деревень и 79 мыз с 4159 дворами, 12 железоделательных заводов, 8 пильных и 5 хлебных мельниц, 334 сенных и рыбных амбаров. Было захвачено в качестве трофеев 7 пушек, 6 новых галер, 2 новых торговых корабля, 607 пудов меди и 2605 пудов железа, 556 голов рогатого скота, 47 человек было взято в плен.
    На этот раз правящие круги Швеции поняли, что надежды на военную помощь англичан оказались тщетными, что продолжение войны окончательно разорит страну и что единственный выход для спасения государства состоял в подписании мирного договора с Россией. Король Великобритании писал шведскому королю Фридриху IV, занявшему в 1720 г. шведский трон, уступленный ему супругой Ульрикой-Элеонорой: «Я заклинаю Е. В., как верный друг и союзник, не теряя времени, заключить мир с царем и устранить, поскольку это от вас зависит, неудобство и опасности, каким подвергает вас и ваше королевство теперешнее положение».
    Бесперспективность продолжения войны для Швеции отметил и статс-секретарь английского правительства Тоусенд, писавший 7 апреля 1721 г. посланнику в Стокгольме Финчу: «В целом король (Георг I. — Н. П.) сожалеет, что Швеция доведена до такой крайности, но мало надежды на улучшение ими (шведами. — Н. П.) условий мира в результате продолжения войны».
    В другом письме тому же Финчу дипломат выразил свою оценку положению в Швеции еще категоричнее: «От продолжения войны нельзя ждать ничего, кроме усиления царя за счет этой истощенной страны, если и не ценой полного ее разорения и гибели».
    Итак, Аландский конгресс не принес желательных России результатов. Тем не менее он все же имел некоторое значение. Во-первых, он убедил царя в отсутствие надежд на успешное завершение войны дипломатическими средствами в необходимости оказывать на Швецию военное давление. Во-вторых, конгресс показал меру взаимных уступок воевавших сторон при заключении мирного договора. Возобновление переговоров должно было начинаться не с нуля, а с учетом достигнутых договоренностей на Аландском конгрессе. В-третьих, события, происшедшие после конгресса, убедили царя, с одной стороны, в том, что Англия не пойдет на разрыв отношений с Россией и что в сохранении торговли с нею было крайне заинтересовано английское купечество, а с другой — шведского короля, сменившего на троне Ульрику-Элеонору, в том, что союзница Швеции Англия ограничилась не оказанием ей реальной военной помощи, а всего лишь демонстрацией готовности оказать эту помощь. Свидетельство тому — победа русского флота над шведским у острова Гренгам, достигнутая, по выражению Петра I, «при очах» английского адмирала Норриса, выступавшего в роли наблюдателя за морским сражением.
    Нам же, оценивающим деятельность А. И. Остермана, необходимо остановиться на исторических источниках, которые проливают свет на позицию А. И. Остермана, которую он занимал на Аландском конгрессе и на роль, которую он сыграл на нем.
    Как отмечалось в начале этой главы, уполномоченных России на Аландском конгрессе, которым было поручено вести переговоры со шведами, было два: первым считался Я. В. Брюс, вторым — А. И. Остерман. О работе конгресса, закончившегося, как известно, безрезультатно по вине шведской стороны, сохранилось три вида документов, отразивших меру участия каждого уполномоченного в переговорном процессе. Один из видов источников представлен совместными донесениями Брюса и Остермана царю и Иноземному приказу о ходе переговоров, об условиях мира, выдвигаемых шведской стороной, об ответах на них русских уполномоченных, о реакции на них шведов. Помимо согласованных донесений, подписанных обоими уполномоченными, в архиве сохранились донесения, составленные каждым из участников переговоров раздельно, причем Брюс отправил неизмеримо меньше донесений, чем Остерман. Объясняется это тем, что А. И. Остерман, как отмечалось выше находился в приятельских отношениях с П. П. Шафировым, являвшимся вторым лицом во внешнеполитическом ведомстве, и отправлял ему наряду с официальными донесениями частные письма, содержавшие его личные оценки происходившим на конгрессе событиям.
    О причинах отправки в Петербург раздельных донесений Брюса и Остермана источники ничего не сообщают, но можно высказать не лишенную оснований догадку, что инициатором подобной информации о событиях на конгрессе был Андрей Иванович. Во-первых, он рассчитывал на приятельские отношения с Шафировым и считал своим долгом лично делиться собственными мыслями и наблюдениями, которые были чужды пониманию Я. В. Брюса, вся предшествующая деятельность которого была далека от внешнеполитических проблем. Во-вторых, Остерман, служивший в Иноземном приказе, был глубже осведомлен о положении дел в Швеции, о состоянии ее внутренних ресурсов и возможности продолжить войну. В-третьих, А. И. Остерман обладал редким и особенно ценимым качеством среди дипломатов — умением втираться в доверие к собеседнику и исподволь внушать ему мысль, что у того нет более близкого, чем он, радетеля о его интересах. Наконец, в-четвертых, Андрей Иванович, отличавшийся безграничным честолюбием, давал знать царю и его окружению, кого следует реально считать главным действующим лицом на конгрессе — его, Остермана, или вельможу Брюса. Короче, А. И. Остерман, отправляя свои письма и донесения П. П. Шафирову, руководствовался честолюбивыми соображениями, при этом он до поры до времени отправлял донесения и письма, не дававшие повода для раздражения, зависти и ревности первого уполномоченного. Конфликт между ними возник лишь в конце работы Аландского конгресса, когда без ведома Брюса Остерман стал раздавать меха, полученные им, Брюсом.
    Какими бы соображениями ни руководствовались уполномоченные, отправляя раздельные донесения, совершенно очевидно, что такие формы информации нельзя считать нормальными, что они допустимы в порядке исключения лишь при наличии противоречий во взглядах и оценках происходившего. Однако последнее, видимо, не смущало Петра I.

Глава третья. Конгресс в Ништадте


    Надо полагать, что царь был вполне удовлетворен деятельностью Брюса и Остермана на Аландском конгрессе, и когда в 1721 г. появилась надобность назначить уполномоченных на конгресс в Ништадте, он велел отправить туда тех же Брюса и Остермана и в тех же должностях — первого и второго уполномоченного.
    Автор глав о Ништадтском конгрессе Л. А. Никифоров в фундаментальной монографии «Внешняя политика России в последние годы Северной войны. Ништадтский мир» то и дело употреблял фразы, составной частью которых являются слова: «Брюс и Остерман осведомились…»; «Брюс и Остерман сообщали…»; «Брюс и Остерман писали…»; «Брюс и Остерман выражали уверенность…» и др. Подписывали донесения оба уполномоченных, но их составителем или редактором, несомненно, был Андрей Иванович, и роль Брюса ограничивалась его подписью под донесением или устными указаниями относительно их содержания. Так оценивать «разделение труда» между уполномоченными дают два обстоятельства: во-первых, об Остермане установилось устойчивое мнение современников как о человеке, пользующегося репутацией превосходного стилиста, умевшего четко, ясно и кратко излагать мысли на бумаге; во-вторых, существовала традиция — вельможа, каким являлся Брюс, был избавлен от составления деловых бумаг.
    Л. А. Никифоров прав, когда отмечал, что наличие подписей двух уполномоченных под донесениями следует расценивать как свидетельство отсутствия у них разногласий, но это отнюдь не означало, что оба они держали одно перо в своих руках. Поэтому если точно определить роль каждого уполномоченного в составлении донесений, то надлежало бы писать так: «По мнению Остермана, которое вполне разделял Брюс» или: «Остерман с полного одобрения и согласия Брюса составлял донесения…» Я об этом пишу не потому, что считаю формулу, используемую Л. А. Никифоровым, не дающей представления о том, какова была роль каждого уполномоченного в составлении донесений и, следовательно, не освещающей роли Остермана как героя моего сочинения.
    О том, что оба уполномоченных пользовались полным доверием Петра и не вызывали у него сомнений в том, что они будут педантично выполнять его указания, явствует из содержания инструкции, которой они были вооружены перед отъездом на Ништадтский конгресс. Эта инструкция отличается от аналогичных документов отсутствием в ней рекомендаций по поведению уполномоченных на конгрессе, перечня вопросов, которые надлежало задать шведским уполномоченным, и содержания ответов на возможные вопросы, сформулированные противной стороной.
    Основной документ, врученный уполномоченным, был составлен самим царем и назывался так: «Кондиции, на которых мы мир вечный с его королевским величеством и короной Свейскою заключить желаем». Кондиции состояли из трех пунктов и формулировали территориальные притязания страны-победительницы и в основном повторяли требования, высказанные еще во время переговоров на Аландском конгрессе: безвозмездно передать России в вечное владение Ингрию и Эстляндию с городом Выборгом. Во владение России должна была перейти и Лифляндия, но за нее она должна была уплатить Швеции компенсацию в сумме, не превышающей два миллиона рублей. Именно пункт о передаче России Лифляндии и острова Эзель за уплату Швеции компенсации составлял главное отличие условий мира, выдвинутых на Аландском конгрессе от условий, выдвинутых Россией на Ништадтском конгрессе.
    Соответствующей инструкцией были вооружены и шведские уполномоченные Лилиенштедт и Штремфельдт. Предусматривалась передача России лишь Эстляндии с Ревелем. Таким образом, в главном пункте мирного договора в позициях России и Швеции по-прежнему обнаружились существенные разногласия.
    Из опыта переговоров на Аландском конгрессе царю и его уполномоченным была хорошо известна манера шведов их затягивать, возобновить по пунктам, по которым уже достигнуто соглашение. Поэтому Брюс и Остерман с целью пресечения проволочек должны были потребовать ответа на их условия мира к назначенному ими сроку.
    Открытие конгресса состоялось 11 мая 1721 года. Шведские уполномоченные сразу же заявили, что они никогда не подпишут договора на условии передачи России Лифляндии и Выборга: нам было бы приятнее, сказали они, «ежели б заранее у нас руки обрубить, нежели такой инструмент подписать». Они были готовы уступить России Ингерманландию и часть Карелии, а Выборг непременно должен был остаться за ними, как и все остальные территории, завоеванные Россией. Впрочем, Лифляндию они тоже готовы были уступить, но за компенсацию.
    Переговоры в Ништадте, как и на Аланде, велись не только во время официальных конференций, но и на приватных встречах: во время обедов, ужинов, устраиваемых то одной, то другой стороной, а также во время прогулок. Именно в неофициальной обстановке проявилась способность Андрея Ивановича внушить собеседнику мысль, что лучшего защитника интересов Швеции во всем мире, чем он, Остерман, не сыскать.
    Шведским делегатам было известно, что Россия одновременно с переговорами ведет интенсивную подготовку к вторжению русских войск на территорию Швеции, и они предложили русским уполномоченным заключить прелиминарный мир. Мир, предусматривавший прекращение военных действий. Проект мирного прелиминарного договора шведские уполномоченные передали Брюсу и Остерману в середине июня 1721 года.
    Проект предусматривал уступку России Эстляндии с Ревелем, Ингерманландию с городами по течению Невы, а также часть Лифляндии с Ригой, Динамюнде и Дерптом за денежное вознаграждение. Он, кроме того, содержал условия, ранее не предъявлявшиеся шведскими уполномоченными: обязательства царя не вмешиваться во внутренние дела Швеции, возвращение имений, расположенных на территориях, отошедших к России, прежним владельцам. Наконец, в представленном проекте прелиминарного договора был включен пункт о праве шведов закупать зерно в провинциях, отошедших к России.
    Едва ли не самым главным в шведском проекте договора был пункт о прекращении военных действий — шведы вполне оценили катастрофические последствия для своей экономики высадки русских десантов на шведское побережье, до основания разрушавшие промышленные предприятия, города и крепости.
    Положение шведской экономики ко времени заседания конгресса в Ништадте оказалось более тяжелым, чем во время Аландского конгресса. Дело в том, что главная финансовая опора Швеции, Англия, обнаружила бесперспективность продолжать войну Швецией, а также оплачивать субсидиями ее военные расходы, а также оставлять в Балтийском море свои эскадры для усиления шведского флота.
    Правительство Англии настоятельно рекомендовало шведскому безотлагательно заключить мир с Россией на условиях, ею предложенных. Что касается другого союзника Швеции, Франции, то ее помощь Швеции была более декларативной, чем реальной, поскольку по Амстердамскому договору с Россией Франция обязалась отказаться от субсидий Швеции. Правда, в нарушение условий этого договора Франция продолжала оказывать Швеции финансовую помощь, но делала это тайно, следовательно, в более умеренных размерах, чем раньше. Короче, Франция, как и Англия, требовала от шведов заключения мира с Россией.
    Давление на Швецию английской и французской дипломатиями хотя и не приобрело решающего влияния на уступчивость шведского правительства и его уполномоченных на Ништадтском конгрессе, но угроза оказаться в одиночестве в схватке с таким исполином, как Россия, влияла на позицию шведских уполномоченных. 23 июня Брюс и Остерман доносили Петру: «здешние дела в самую горячность пошли… Ныне явно видим, что шведы к миру склонность имеют и паче всего опасаются, что ваше величество с герцогом Голштинским не обязался».
    Герцог Голштинский был использован Петром и русской дипломатией в качестве средства давления на Швецию вследствие того, что главным претендентом на шведскую корону являлся сын старшей сестры Карла XII герцог Голштинский. После гибели Карла XII королевой по избранию, а не по наследственному праву, стал не Голштинский герцог, а младшая сестра погибшего короля Ульрика-Элеонора. Герцог Голштинский прибыл в Петербург в 1721 г., был обласкан Петром, согласившимся отдать ему в жены одну из своих дочерей. Герцог в данном случае исполнял роль козырной карты не только в игре русской дипломатии, но и в игре своих сторонников в Швеции. Оба обстоятельства дали повод правящим кругам в Стокгольме для беспокойства, о чем известили Петра Брюс и Остерман.
    Информация, которой располагало правительство России о положении Швеции летом 1721 г., позволила ему надеяться на то, что она переживала критическую ситуацию и вынуждена будет согласиться на любые условия заключения мирного договора, предложенные Россией. Русский посланник в Берлине А. Головкин, пользуясь информацией западноевропейских дипломатов, доносил о состоянии Швеции: она «находится в крайнем страхе от силы его царского величества, и так, что нечего больше делать, только с его величеством мир искать с уроном, каков оной ни был». Гессенкассельский принц Георг, проживавший в Швеции, делясь с прусским королем своими наблюдениями, сделал вывод: «Швеция в крайней мизерии находится», он отмечал наличие противоречий в правящей элите, так что все дела у нее с великою конфузией отправляются.
    Отсутствие денег в шведской казне, а также людей вызвали упадок флота и армии. Цитированный выше А. П. Бестужев доносил: «Вся Швеция в великой бедности и во отчаянии, что более войны иметь не хотят и что единогласны в том намерении, наипаче и войска, что когда вашего царского величества войска на берега ступят, хотят ружья положить».
    30 июня Брюс и Остерман отправили в Петербург донесение и записку под названием «Всеподданнейшее рассуждение о шведском состоянии, сколько оное до негоциации мирной на Ниесштадтском конгрессе касается». И «Рассуждение», и донесение как бы подводили итоги полуторамесячных переговоров на Ништадтском конгрессе: перечислялись пункты, по которым достигнуто соглашение, назывались претензии русских уполномоченных, которые шведы отказываются удовлетворять, а также высказывалось мнение о том, какие притязания шведов можно удовлетворить, а в каких твердо отказать. Уполномоченные исходили из крайней заинтересованности Швеции в заключении мирного договора: «Шведское государство как по внешнему, так и по внутреннему состоянию дел оного видятся, что всеконечно принуждено с его царским величеством мир искать».
    Также констатировалось согласие шведских уполномоченных на безвозмездную уступку России Эстляндии и Ингрии. Было достигнуто принципиальное согласие шведов уступить Лифляндию и Выборг. Спор шел всего лишь о размере компенсации за Лифляндию: шведы просили компенсацию в три миллиона рублей, а Петр разрешил своим уполномоченным уплатить максимум два миллиона. Отказывались шведы уступить России и остров Эзель, ссылаясь на то, что население острова снабжает Швецию хлебом. Таким образом, главный пункт договора удовлетворял основные территориальные требования России. Не согласованными оказались пункты, удовлетворение которых для Швеции имело первостепенное, а для России второстепенное значение. Шведские уполномоченные заявили, что они не подпишут договор, если в него не будут включены два пункта: запрещение России вмешиваться во внутренние дела Швеции, под которыми подразумевался отказ России поддерживать право Голштинского герцога на шведскую корону, и судьба земельных владений и сидевших на них крестьян, принадлежавших помещикам, проживавших в Швеции. Эти владения в результате присоединения прибалтийских провинций Швеции к России, то есть с 1710 г., находились в распоряжении русского правительства.
    При ведении дальнейших переговоров Брюс и Остерман руководствовались рескриптом Петра I от 4 июля 1721 г., учитывавшим достигнутые результаты переговоров и определявшим меру взаимных уступок и обязательств. Шведы должны были обязаться «ни в которое время и никогда, вечно и ни под каким претекстом (предлогом. — Н. П.) во оные (присоединенные к России территории. — Н. П.) вступаться, и назад их требовать не будут, но наипаче обязуются и обещают его царское величество и его секцессоров (наследников. — Н. П.) российского престола при спокойном оных владении всегда содержать и оборонять».
    Что касается невмешательства России во внутренние дела Швеции, то Петербург отказывался от категорических требований, высказанных Петром в предшествующее время о включении в договор обязательного пункта о правах герцога Голштинского на шведский престол, и ограничивался менее решительной формулировкой: «по последней мере» добиваться, чтобы герцог «не был в том забыт».
    Рескрипт царя от 4 июля предоставлял уполномоченным право угрожать шведам возобновить активные военные действия, если те будут затягивать переговоры: «При том же надлежит вам и то ясно объявить, что мы долго сей негоциации продолжать без действ воинских оставить для многих статских и воинских резонов не можем, ибо уже по прежним их поступкам спробовали, что такую тщетною проволокою много удобных случаев туне пропустили, и для того мы велели к действам главным здесь и в Финляндии сильные приуготовления учинить и буде они тот трактат продолжать будут, тот за зло не приняли, что мы не упуская к действам удобного времени, принуждены будем в том взять резолюцию, и что мы во всем том пред Богом без всякого ответа будем».
    В другом рескрипте, отправленном делегатам 11 июля, Петр решительно отвергает заключение прелиминарного договора, предложенного шведскими уполномоченными, настаивая на том, «чтоб главный трактат ныне заключить», который должен быть подписан в две-три недели, «а по высшей мере и в месяц». Затяжку переговоров шведы, по мнению Петра, чинят с целью «провести сию компанию без действа, что нам позволить невозможно».
    Ко времени получения рескриптов Петра I от 4 и 11 июля на конгрессе оставались несогласованными границы между Россией и Швецией в Финляндии и Карелии, вопрос о включении в договор пункта о правах герцога Голштинского на шведский трон, а также вопросы о размерах и сроках выплаты компенсации за Лифляндию и о возвращении маетностей. Шведы настаивали, чтобы компенсация была уплачена за все территории, отошедшие к России, в то время как Брюс и Остерман требовали исключить Ингрию, ранее принадлежавшую России и захваченную шведами в начале XVII столетия. Наконец, русские уполномоченные отклонили требования шведских о том, чтобы русское правительство признало за эстляндским и лифляндским дворянством привилегии, предоставленные ему Ульрикой-Элеонорой в 1719 г., то есть десять лет спустя после того, как Лифляндия и Эстляндия оказались во владении России.
    К началу июля 1721 г. Брюсу и Остерману удалось достичь значительных успехов в главном вопросе, из-за которого началась Северная война, — получить согласие шведов уступить России Эстляндию, Лифляндию, Ингрию, часть Карелии и город Выборг. Владение этими территориями на побережье Балтийского моря превращало Россию в морскую державу. Вместе с тем остались несогласованными ряд вопросов, одни из которых имели большое значение для России, другие для Швеции.
    Надлежало окончательно урегулировать вопрос о границе в районе Выборга: шведские уполномоченные Лилиенштедт и Штремфельд считали, что владение узкой территорией на север от Выборга должно удовлетворить Россию, и ее расширение предоставит России плацдарм для овладения Финляндией. Русские уполномоченные требовали отодвинуть границу от Выборга на 30–50 километров, что должно обеспечить безопасность крепости. Они заявили, что Россия не намерена захватить Финляндию и новая граница не должна вызывать опасения у Швеции.
    Не урегулированным оставался вопрос о невмешательстве России во внутренние дела Швеции. Под вмешательством подразумевалось упоминание в договоре прав на шведский престол герцога Голштинского. Дело в том, что у Ульрики-Элеоноры и ее супруга Фридриха, которому она передала шведскую корону, не было наследников. После смерти Фредерика единственным преемником оказался сын старшей сестры Ульрики-Элеоноры герцог Голштинский, являвшийся креатурой России. Именно поэтому Брюс и Остерман настаивали на том, чтобы права герцога на трон были отмечены в договоре.
    Оставался не согласованным и вопрос о размерах компенсации за уступленную России Лифляндию. Напомню, Петр соглашался уплатить Швеции максимум два миллиона рублей, в то время как шведские уполномоченные запросили три миллиона.
    Не достигнуто было в переговорах и соглашение о «маетностях», которыми владели помещики на территориях, отошедших к России. Шведы требовали, чтобы компенсация должна быть выплачена владельцам всех имений, расположенных на землях, отошедших к России, в том числе в Ингрии и Карелии. Русские уполномоченные соглашались признать права на «маетности», расположенные только на территории Лифляндии и Эстляндии и отказывались признать права помещиков на имения, расположенные в Ингрии и Карелии, поскольку эти провинции издавна принадлежали России и были отняты у нее в начале XVII столетия. Более того, Ульрика-Элеонора в 1719 г., когда истекло девять лет после того, как Лифляндия и Эстляндия в 1710 г. оказались во владении России, значительно расширила привилегии лифляндских и эстляндских помещиков. Шведские уполномоченные требовали, чтобы Россия удовлетворила привилегии, предоставленные помещикам указом 1719 г., в то время как Брюс и Остерман считали эти претензии незаконными, поскольку в 1719 г. Швеция не располагала никакими правами на обе провинции.
    Обе договаривавшиеся стороны были заинтересованы в установлении мира, причем Швеция значительно больше, чем Россия, еще располагавшая ресурсами для продолжения войны; обе стороны достигали компромисса взаимными уступками. Обычным средством давления на противоположную сторону было категорическое заявление о том, что при сохранении пункта в предложенной редакции она не подпишет договора или прекратит свое участие в переговорах. В случае если шведы проявят упорство и откажутся пойти навстречу требованиям русских уполномоченных, Петр велел генералу Голицыну быть готовым к возобновлению военных действий, которые разрешал начинать без специального уведомления. Так, русские уполномоченные заявили, что если шведская сторона не согласиться удовлетворить их требования о границах, то они прекратят переговоры. Равным образом шведы заявили, что без включения в договор Речи Посполитой они тоже не подпишут договора.
    В итоге переговоры, надо признать, велись настолько успешно, что в течение июля и августа были согласованы все спорные пункты договора и он был подписан 31 августа. Текст Ништадтского мирного договора состоял из 24 пунктов. Нет резона излагать содержание каждого пункта, остановимся на изложении важнейших из них.
    Договор устанавливал «вечный, истинный и ненарушимый мир», а также «истинное согласие и неразрешаемое обязательство дружбы» между Россией и Швецией. Обе стороны обязались не предпринимать «ничего неприятельского или противного» друг другу, ни тайно, ни явно, ни прямо, ни косвенно, не оказывать помощь третьим странам, которые выступили бы против одной из них, не вступать в союзы, враждебные заключенному договору, «но паче верную дружбу и соседство и истинный мир между собою содержать, один другого честь, пользу и безопасность охранять и споспешествовать, убыток и вред елико им возможно, по крайней мере остерегать и отвращать».
    Второй пункт договора объявлял «вечное забвение всего того, что во время войны… с одной или другой стороны неприятельского или противного хотя, или инако предвоспринять, произведено и учинено, так чтоб никогда о том упомянуло не было». Четвертый пункт договора являлся стержневым, поскольку он определял удовлетворение территориальных требований России: Швеция уступала ей «в совершенное непрекословное вечное владение и собственность в сей войне чрез его царского величества оружие от короны Свейской завоеванных провинций: Лифляндии, Эстляндии и часть Карелии» с городами и крепостями Ригою, Динамюндом, Пернавою, Ревелем, Дерптою, Нарвою, Выборгом, Кексгольмом и прочими городами и крепостями, расположенными в этих провинциях, а также островами Эзель, Даго и Меном. За уступленные провинции Россия обязалась выплатить Швеции компенсацию в сумме двух миллионов ефимков, что в переводе на русскую валюту равнялось полутора миллионам рублей. Напомним, Петр соглашался уплатить Швеции два миллиона рублей. Таким образом, уполномоченные выторговали у шведов 500 тысяч рублей в пользу России.
    Для Швеции большое значение имела статья договора, разрешавшего беспошлинно закупать в трех городах провинций, отошедших к России, хлеб на 50 тысяч рублей ежегодно. В этой позиции Брюсу и Остерману почти удалось добиться выгоды для России. Петр разрешил своим уполномоченным согласиться на закупку зерна на 100 тысяч рублей ежегодно.
    Столь же важное значение для Швеции имела 9-я статья договора, предусматривавшая сохранение привилегий, которыми пользовались отдельные категории населения, отошедшими к России. Жалованная грамота Ульрики-Элеоноры 1719 г. о расширении привилегий прибалтийского дворянства договором игнорировалось.
    Остальные статьи Ништадтского мирного договора имели второстепенное значение как для России, так и для Швеции — они касались частных вопросов: возобновления торговли между двумя странами, возвращения торговых домов, принадлежавших купцам в Швеции и России, обязательство оказывать помощь терпящим бедствие военным и торговым кораблям в Балтийском море, правило обмена салютами при встрече русских и шведских кораблей и др.
    Петр предупредил Брюса и Остермана, чтобы они первым известили о заключении Ништадтского мира его, царя. По этому поводу Петр писал еще 7 июля 1721 г. «господам министрам» в Ништадт: «Ежели у вас с помощью Божьею станет дело приходить к доброму окончанию, дайте чрез сего курьера знать, дабы я мог в Эльзенфорс прибыть как для ближнего решения, в чем будет спор не зело в важных делах, так и для того, чтоб сие мне привесть в Питербург (понеже не чаю, хто более моево в сей войне трудился) и для того сему являтца не велите, кроме меня. Тако же, чтоб и партикулярных писем с конгресса о том ни куды ни от кого не было от наших людей». 3 сентября, когда Петр находился на острове Котлин, ему был вручен подлинный текст мирного договора с сопроводительным письмом Брюса и Остермана: «При сем к вашему царскому величеству всеподданнейше посылаем подлинный трактат мирный, который сего часу с шведскими министрами заключили, подписали и разменялись. Мы оный перевесть не успели, понеже на то время потребно было, и мы опасались, дабы между тем ведомость о заключении мира не пронеслась…».
    В ответ Петр отправил письмо своим уполномоченным: «Отправленный от вас нашей гвардии капрал Обресков, в бытность нашу у Котлина острова, к нам прибыл с заключенным мирным трактатом, с которого всерадостною ведомостью мы сами в 4-й день сего месяца сюды прибыли и воздали Всевышнему благодарение за такой благополучный мир, и тот от вас присланный трактат немедленно перевесть велели, часу оный на российский язык могли успеть перевесть, то того же времени мы оный весь и присланную от вас обрасцовую ратификацию с великим нашим удовольством и увеселением слушали и все пункты в том трактате содержанию и чрез ваши труды поставлены мы всемилостивейшее опробовали».
    На следующий день, 5 сентября, русским дипломатом, аккредитованным при иностранных дворах, был отправлен рескрипт с извещением о заключении Ништадтского мира. Всем им велено в один день, 22 октября, отметить заключение мира торжественными приемами, на расходы посланы были значительные суммы. В ознаменовании мира было объявлено «прощение и отпущение всем», за исключением осужденных за убийство и неоднократные разбои. Налогоплательщики освобождались от уплаты недоимок, образовавшихся по 1718 год.
    Значение Ништадтского мирного договора для дальнейших судеб России трудно переоценить — он как бы подводил итоги изнурительной войне, продолжавшейся 21 год, и отражал новое качественное состояние России. Московия, о которой на Западе имели смутное представление, превратилась в результате Северной войны в могучую европейскую державу, с существованием которой стали считаться в Европе. Ништадтский мир, закрепив за Россией Прибалтику, придал ей статус морской державы, она обзавелась военно-морским флотом, самым могущественным на Балтийском море.
    Новое качественное состояние России выразилось в том, что Сенат и Синод 20 октября 1721 г. обратились к Петру с просьбой принять титул отца отечества и императора Всероссийского. Отныне Русское государство стало называться Российской империей. К голосу России стали прислушиваться на европейских форумах, с ее силой и влиянием стали считаться и стремились вступить с ней в дружественные отношения.
    Ништадтский мир имел огромные последствия и для Швеции, но его влияние для ее судеб было отрицательным, поскольку он положил конец ее великодержавию. В результате Северной войны и других внешнеполитических акций она лишилась своих владений на европейском континенте и должна была довольствоваться скудными ресурсами скандинавского полуострова.
    Радости Петра не было границ. Самым ярким проявлением его торжества над противником были празднества, посвященные заключению победоносного мира, устроенные 22 октября, когда он забрался на обеденный стол и стал плясать. Император называл Северную войну «трехвременной школой» и разъяснил это: «Все ученики науки в семь лет оканчивают, но наша школа троекратное время была, однако ж, слава Богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно».

Глава четвертая. Андрей Иванович под крылом Меншикова


    Участие А. И. Остермана в Аландском конгрессе было первым его поручением, выполнение которого позволило ему в полной мере раскрыть свои способности переговорщика, свою расторопность и изворотливость. Неудачный исход переговоров нисколько не уменьшил благосклонность царя к Андрею Ивановичу — Петр был в курсе работы конгресса и знал о защите Остерманом и Брюсом — двумя иностранцами — интересов России. О том, что Брюс и Остерман не утратили доверия Петра, следует из того, что он назначил их уполномоченными на мирных переговорах в Ништадте, закончившихся удовлетворением России и присоединением Эстляндии и Лифляндии. Заслуга Остермана в заключении Ништадтского мира и его позиция в ссоре Шафирова с Меншиковым были высоко оценены Петром, и Андрей Иванович в 1723 г. был пожалован почетным званием барона.
    Со времени заключения Ништадтского мира имя Остермана стало упоминаться в депешах иностранных дипломатов при русском дворе. Формально руководителем внешнеполитического ведомства России значился канцлер Г. И. Головкин, фактически внешнюю политику страны определял царь, а исполнителями его воли являлись вице-канцлеры П. П. Шафиров, а затем А. И. Остерман.
    Роль теневого вельможи, разумеется, не могла удовлетворить неукротимо рвавшегося к должности главного исполнителя воли царя. В точности неизвестно, когда приятельские отношения между Остерманом и Шафировым сменились враждебными. Отсутствие писем Остермана к Шафирову с Ништадтского конгресса дают основания полагать, что они уже были натянутыми перед открытием конгресса, ибо во время его работы Андрей Иванович отправлял послания, содержавшие информацию, которой удобно было извещать приятеля, но появление которой исключалось в официальных донесениях.
    Мне неизвестны причины охлаждения отношений между начальником Шафировым и его подчиненным Остерманом, но в точности известно, что в 1722 г. во время ссоры А. Д. Меншикова с П. П. Шафировым, происходившей в стенах Сената, Остерман, забыв о покровительстве Шафирова, стал публично поддерживать светлейшего князя. Тщетно искать в источниках того времени мотивов, которыми руководствовался Андрей Иванович, когда с легкостью необыкновенной, забыв о том, как Шафиров способствовал его карьере, но они настолько очевидны, что можем высказать две безошибочные догадки, причем обе они относились к его карьерным интересам.
    Во-первых, Андрей Иванович резонно рассудил, что светлейший князь А. Д. Меншиков пользовался куда большим уважением Петра Великого, чем П. П. Шафиров, и, следовательно, под его крылышками он достигнет больших успехов, чем при опеке П. П. Шафирова, из которой он извлек все возможное. Во-вторых, Андрею Ивановичу было нетрудно догадаться, кто в сваре между двумя вельможами окажется победителем и кто побежденным. Было очевидно, что победу одержит Меншиков, что побежденный Шафиров окажется в опале и лишится должности вице-канцлера, на которую втайне претендовал Остерман.
    На этот раз расчеты Андрея Ивановича оказались безошибочными: Шафиров лишился не только должности вице-канцлера, но мог лишиться и жизни, если бы за него не заступилась супруга императора Екатерина Алексеевна, и наказание опального вельможи Петр ограничил ссылкой во Псков.
    В итоге должность вице-канцлера оказалась вакантной, и Петр Великий не обнаружил лучшего кандидата на этот пост, чем А. И. Остерман. Надо полагать, что Остермана на эту должность рекомендовал Петру и А. Д. Меншиков. Под покровительством Меншикова не обремененный совестью Остерман чувствовал себя вполне комфортно в кресле вице-канцлера. Светлейшего князя нисколько не смущал факт предательства Остерманом своего бывшего покровителя, он уверовал в то, что он обрел верного слугу и без оглядки способствовал его карьере.
    Возможности Александра Даниловича оказывать покровительство Остерману значительно расширились после кончины Петра Великого. На троне должен был восседать его внук, сын царевича Алексея, но А. Д. Меншиков вместе с П. А. Толстым сделали все возможное, чтобы на троне оказался не 10-летний Петр II, а вдова покойного императора Екатерина Алексеевна.
    Оба они опасались мести Петра II: повзрослев, полагали они, Петр II будет им мстить за гибель своего отца: Меншикову за то, что он третировал его и позволял по отношению к нему грубое обращение; второму за то, что уговорил царевича Алексея возвратиться из бегов в Россию, где царь нарушил свое обещание не подвергать его наказанию за побег.
    Расчетливые дельцы Меншиков и Толстой решили, что для них куда безопаснее будет воцарение вдовы покойного императора Екатерины Алексеевны, тем более что они имели право истолковать присвоение ей титула императрицы, совершенное по повелению Петра I в 1724 г., как его намерение вручить императорский скипетр именно ей, а не кому-либо другому.
    В 1724 г. Петр торжественно в Успенском соборе Кремля короновал свою супругу императрицей. Сторонники ее воцарения истолковали эту акцию как его еще одно намерение объявить ее наследницей престола.

   
    Никитин Иван Никитич. Петр I на смертном ложе. 1725 г. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

    Судьбу трона решали сила, а также настойчивость Меншикова. Когда сановники собрались у тела покойного императора, раздалась барабанная дробь выстроившихся на площади двух гвардейских полков: Преображенского и Семеновского. Первым из них командовал Меншиков, вторым — генерал Бутурлин.
    — Кто осмелился привести их сюда без моего ведома — разве я не фельдмаршал? — спросил президент Военной коллегии князь Репнин.
    — Я велел прийти им сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя, — отрезал Репнину Бутурлин.
    Когда кто-то из сторонников великого князя Петра Алексеевича предложил открыть окно, чтобы, по-видимому, обратиться к собравшейся у дворца толпе за помощью, раздался властный голос Меншикова:
    — На дворе не лето.
    Свои слова светлейший князь подкрепил приглашением в покои гвардейских офицеров, которых обласкала Екатерина и которые поклялись свернуть шеи ее противникам. Так, без применения силы бывшая пленница Марта Скавронская стала императрицей Екатериной I.
    Возведение Екатерины на императорский трон положило начало распоряжения гвардейскими полками императорским троном на протяжении всего XVIII столетия. В данном случае их роль была пассивной, в последующее десятилетие они по-хозяйски распоряжались судьбами престола, являясь движущей силой переворотов.
    Воцарение Екатерины повлияло на судьбу союза князя Меншикова с графом Толстым. Их более не угнетала угроза оказаться в опале, и их совместные действия при возведении на трон Екатерины Алексеевны постепенно становились сначала прохладными, а затем и враждебными. Граф Толстой явно был в этой схватке слабее светлейшего князя.
    Хотя Екатерина Алексеевна еще в 1724 г. в благодарность за руководство ее пышной коронацией с позволения Петра Великого и возвела Петра Андреевича в графское достоинство, он не мог на равных соперничать с Александром Даниловичем в степени близости к императрице и оказываемом на нее влиянии. Меншиков свыше двух десятилетий оказывал Екатерине разного рода услуги, важнейшая из которых состояла в том, что она стала известной царю благодаря его старанию, в то время как Толстому она была обязана единственной услугой — организацией коронации.
    Властный Меншиков при Екатерине I вступил на первую ступень своего превращения в полудержавного властелина. При Петре II он стал фактическим правителем России и даже пытался породниться с царствующей династией путем брачного союза малолетнего императора Петра II и своей дочери Марии.
    Депеши прусского дипломата Мардефельда освещают преимущественно условия восшествия Екатерины Алексеевны на престол и сведения о первых месяцах ее царствования. Мардефельд полагал, что Екатерина обязана восшествием на престол А. Д. Меншикову: «Как только царь простился с гвардейскими офицерами, — доносил Мардефельд королю в депеше от 10 февраля 1725 г., — Меншиков повел их всех к императрице. Последняя представила им, что она сделала для них, как заботилась об них во время походов и что, следовательно, ожидает, что они не оставят ее своею преданностью в несчастье. На это поклялись они под сильным плачем и стоном ее величеству, что все они лучше согласятся умереть у ее ног, чем допустят, чтобы кто-либо другой был провозглашен».

   
    Жан-Марк Натье. Портрет Екатерины I. 1717 г. Масло, холст. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

    Активное участие в провозглашении Екатерины наследницей трона принимал и голштинский министр Бассевич: «Он работал день и ночь, чтобы помочь склонить к нему (герцогу. — Н. П.) сенаторов и министров, и ему действительно посчастливилось примирить Ягужинского с Меншиковым и привлечь его на сторону императрицы».
    Послушаем, что о ней поведал посланник Франции при русском дворе Кампредон. В депеше от 18 апреля 1725 г. он извещал свой двор о заявлении императрицы о том, что дружбу и союз с Францией «она предпочла бы всем державам в мире».
    Положительное отношение Екатерины к Франции на первых порах заслужило положительную оценку ее личности французским дипломатом, в депеше от 13 февраля 1725 г. он пишет: «Она все более и более привлекает сердца вельмож и народа своим милосердием и пожертвованиями». Однако Кампредон полагал, что чрезмерные пожалования императрицы «подорвут к ней уважение», хотя, по его наблюдению, все ей «повинуются с тою же верностию, как и к покойному царю». В депеше от 5 марта писал о ее «изумительных дарованиях», которые «развиваются с каждым днем», однако не сообщил, в чем эти «изумительные дарования» проявлялись. Скорее всего, хвалебный отзыв посланника объясняется заявлением императрицы о своем желании скрепить дружбу России с Францией.
    В первые месяцы своего царствования Екатерина пользовалась советами двух лиц, стараниями которых она получила императорскую корону: А. Д. Меншикова и П. А. Толстого. Последний в первые месяцы царствования Екатерины «стал правой рукой» ее и «служил ей с ловкостью изумительной. Это лучшая голова в России». Дела он ведет так же искусно, как и осторожно. «Он как истинно ловкий и хитрый политик открыто не выказывает превосходства своего над товарищами, заставить их принять все то, что он порешил в тайных совещаниях своих с царицей».
    Роль «правой руки» императрицы Толстой выполнял несколько месяцев и постепенно был оттеснен Меншиковым на второй план, а затем оказался в ссылке на Соловках.
    Кампредон в депеше от 3 мая 1725 г., наполненной характеристиками всех самых важных вельмож России, так отзывался о П. А. Толстом: «Он сохранит существенное значение в правительстве, какие бы перемены не происходили здесь. Царица, к которой он привязан из-за личных интересов своих, решительно не может обойтись без его советов. Это человек тонкого ума, твердого характера и умеющий придавать ловкий оборот делам, которым желает успеха; он враг венского двора и очень расположен к Франции».
    В то же время грубый и безмерно честолюбивый князь А. Д. Меншиков, скрывающий свои непривлекательные черты натуры при Петре Великом, распоясался при Екатерине. Адмирал Ф. М. Апраксин уже в первых числах февраля 1725 года жаловался ей, что князь Меншиков чересчур выдвигается вперед, что его надменность оскорбляет его товарищей и что поэтому он, адмирал, умоляет ее величество заставить князя держаться согласно своему долгу, в границах равенства с прочими сенаторами, а не выделяться, как он это делает».
    Согласно сведениям Кампредона, императрица в ответ на жалобу заявила Апраксину: «Прост же ты, если думаешь, будто я повелю Меншикову пользоваться хоть единой капелькой моей власти. Я этого человека знаю лучше вас».
    Обещание императрицы не делиться с Меншиковым «хоть капелькой моей власти» на деле оказалось пустым бахвальством. Он, никем не сдерживаемый, дал волю своему необузданному честолюбию и сумел подчинить влиянию не только Сенат, Верховный тайный совет, но и слабохарактерную Екатерину I и малолетнего Петра II.
    В вышеупомянутом отзыве Кампредона о сановниках, правивших страной, он начинал свои отзывы о них с Меншикова: «Князь Меншиков пользуется величайшей властью, какая может выпасть на долю подданного. Он деятелен, предприимчив, правда, немножко болтлив и несколько склонен лгать, но может быть очень полезен; от него можно добиться чего желаешь, не вдаваясь с ним в откровенность на счет тайных причин желания».
    Кампредон был прав, когда отмечал своеволие, произвол и грубый нрав Меншикова. Видимо, с его подачи Екатерина возвратила Шафирова из ссылки ко двору, что вызвало переполох у некоторых вельмож, особенно Остермана, опасавшегося возобновления его прежних обязанностей. По мнению Кампредона, Шафиров «был самым опасным, самым злым врагом Остермана, предавшего его во время конфликта с Меншиковым», и своими тайными происками сгубил его в мнении покойного царя для того, чтобы занять его место. Кампредон опасался, что Остерман настолько был расстроен, что мог «лишить себя жизни». Возвращение Шафирова «крайне раздражит Толстого, не выносящего соперников, и еще более того оскорбит канцлера Головкина, Ягужинского и в особенности Остермана, которые почти одинаково ненавидели Меншикова и Шафирова».
    Царица поступила бы опрометчиво, если бы, как полагал Кампредон, согласилась на восстановление в должности человека, который погубил себя честолюбием и вспыльчивостью и который из мести способен принести благо государства в жертву своему злопамятству».
    Опасения вельмож оказались напрасными: восстановление Шафирова в должности вице-канцлера, которую занял Остерман, не состоялось и благосклонность к нему императрицы выразилась в возвращении ему большей части конфискованных имений.
    30 июня 1725 г., спустя два с половиной месяца после составления цитированных выше депеш, Кампредон приводит нелестное суждение герцога Голштинского о том, к чему может привести нынешнее поведение императрицы: «…если она будет продолжать развлечения, к которым ее приучали целых 15 лет, то Сенат приобретет слишком большое влияние на дела и царица незаметно утратит и часть своей власти, и уважение, и преимущества, заслуженные ее великими дарованиями. Развлечения эти заключаются в почти ежедневных, продолжающихся всю ночь и добрую часть дня попойках в саду с лицами, которые по обязанности службы должны всегда находиться при дворе». Некоторые вельможи пытаются отдалить от нее наиболее доверенных лиц, которые «отвлекают ее от дел и вызывая отвращение к ней».
    Мардефельд был уверен, что «скоро докажут дела, что императрица намерена оказаться более полезною друзьям, а своим врагам более грозною, чем это предполагают теперь». Прусский посланник зря надеялся на способность императрицы проявлять самостоятельность, ее возможности ограничивались поступками частного значения. Единственной акцией общегосударственного масштаба было учреждение Верховного тайного совета. Однако инициатива его учреждения принадлежала не Екатерине, а П. А. Толстому.
    Учредительный указ о создании Верховного тайного совета гласил, что он создается для облегчения многотрудных обязанностей, лежащих на императрице. Доля истины в этой мотивировке бесспорно присутствует, но не эта причина побудила Петра Андреевича Толстого подать инициативу об учреждения Верховного тайного совета. При посредстве этого учреждения он пытался ограничить самовластие Меншикова.
    Произвол столь же грубого, как и честолюбивого князя довелось испытать не только Толстому, но и Екатерине I. В итоге указом императрицы в феврале 1726 г. в стране возник высший орган власти — Верховный тайный совет, занявший позицию выше Сената, ставшего вместо Правительствующего высоким. В Верховном тайном совете — А. Д. Меншиков, Г. И. Головкин, Ф. М. Апраксин, А. И. Остерман — лица, обязанные своей карьерой Петру Великому. Знатные фамилии были представлены одним Д. М. Голицыным, потомком Гедиминовичей. Немец А. И. Остерман оказался в Верховном тайном совете благодаря протекции Меншикова, продолжавшего его считать своим верным и незаменимым слугой.
    А вот Павел Ягужинский, «око государево» при Петре I, продолжал терпеть оскорбления со стороны Меншикова. Современники свидетельствовали, что еще 31 марта 1725 г., когда тело покойного императора Петра I находилось в Петропавловском соборе, к гробу подошел генерал-прокурор Сената П. И. Ягужинский и под воздействием винных паров обратился к нему со словами: «Мог бы я пожаловаться, да не услышит, что сегодня Меншиков показал мне обиду, хотел мне сказать арест и снять шпагу, чего я над собою отроду не видал». Ягужинский за эти слова мог поплатиться расправой Меншикова, но Екатерине удалось уговорить его довольствоваться извинениями обидчика.
    Мардефельд назвал имена членов Верховного тайного совета, среди которых отсутствовало имя П. И. Ягужинского. По сведениям посланника, Павел Иванович этим «был чрезвычайно оскорблен. Царица положительно не хотела назначать его в совет, ибо не считает его расположенным к себе, что следует приписать его неукротимым выпадам против Меншикова и малой умеренности в употреблении вина. Быть может также, что он под влиянием вина больше распространился касательно великого князя, чем это дозволяет щекотливость предмета».
    История ничего примечательного не запечатлела в непродолжительном царствовании Екатерины I. Да и вряд ли можно было ожидать от неграмотной императрицы каких-либо неординарных поступков, свидетельствующих о наличии у нее качеств государственного деятеля. Она была удобным монархом для временщика Меншикова. Из свойств характера Екатерины Алексеевны современники отмечали ее спокойствие, доступность и милосердие. После царствования ее сурового супруга Петра Великого перечисленные черты натуры привлекали придворных и вельмож, более не опасавшихся расправы разгневанного императора, но их было совершенно недостаточно, чтобы приобрести репутацию государственного деятеля.
    В царствование Екатерины I заметное место в правительстве России приобрел герцог Голштинский — супруг дочери Екатерины I Анны Петровны. Герцог прибыл в Россию в качестве жениха одной из дочерей Екатерины: Анны или Елизаветы. Выбор пал на Анну Петровну. При жизни Петра Великого она была помолвлена, но свадьба состоялась после его кончины. Анна Петровна имела репутацию красавицы и умницы. Прусский посланник Мардефельд был о ней высокого мнения: «Я не думаю, что в Европе нашлась в настоящее время принцесса, которая могла бы поспорить с ней в красоте, а именно в величественной красоте. Ростом она выше обыкновенного; она при дворе выше остальных дам, но талия ее до того изящна и грациозна, что кажется, будто природа создала ее такою рослою для того, чтобы и в этом отношении, как и в других, ее нельзя было сравнивать ни с кем другим.
    Она брюнетка и, без искусственных средств, цвет ее лица весьма белый, живой. Все части ее лица до того прекрасны, что если б их каждую отдельно подвергать рассмотрению по правилам античных художников, то и тогда нельзя было бы отрицать совершенство их». Далее следует описание внешности и манер великой княжны. «Когда она молчит, то можно читать в ее больших прекрасных глазах всю прелесть и величие души. Но когда она говорит, то делает это с такой непринужденной ласковостью и, если прибавить сюда, что она имеет прекрасный рот, белые и правильные зубы и две ямочки на щеках, то нельзя себе представить ничего милее ее». Вслед за этим идет описание ее душевных и нравственных свойств. «Она отлично говорит по-немецки и по-французски и предпочитает чтение моральных и исторических книг всякому другому времяпрепровождению, а именно таких книг, которые развивают ее ум и суждения и ведут ее к добродетели и науке. В последних она сделала такие удивительные успехи, что нельзя достаточно похвалить ее проницательность и душевные качества.
    Неудивительно, что она, развив таким образом природный свой ум чтением и разговорами с умными людьми, стала глубоко всматриваться в мерзость своей собственной нации, стала лучше различать истину от лжи, совершенно другими и беспристрастными глазами начала смотреть на дела о браке и престолонаследии. Нельзя и описать, с каким гневом она относится к коварству и грязным московитам вообще, какое отвращение она питает к их невежеству, обжорству и пьянству и свинскому образу жизни вообще, и что сама мать ее находит в этом наслаждение».
    Невозможно проверить справедливость оценки Мардефельда, но не подлежит сомнению, что Анна Петровна была девицей с привлекательной внешностью и отличалась образованностью, достигнутой чтением книг. Сомнительно, однако, описание Мардефельдом отношения Анны Петровны к собственному народу. Скорее всего, прусский дипломат свое отношение к русскому народу приписал Анне Петровне; но это всего лишь моя догадка.
    Не подлежит сомнению и другое наблюдение: по интеллекту Анна Петровна далеко превосходила своего супруга — личность ничем не примечательную и не выдерживающую сравнения со своей супругой.
    Вот и Мардефельд, не поленившись дать обстоятельный отзыв об Анне Петровне, уклонился от характеристики ее супруга. Здесь он ссылается на мнения других современников. В депеше от 27 февраля 1727 г. Мардефельд писал об участии герцога «в самых секретных совещаниях» и сообщал, «что русская императрица его весьма уважает и питает к нему полное доверие за его ум и умение сохранить тайну».
    Спустя несколько дней после учреждения Верховного тайного совета Екатерина ввела в его состав герцога Голштинского. Назначение было встречено «верховниками» одобрительно. Мардефельд 2 марта 1727 г. доносил королю: «Ее величество царица старается, по возможности, укрепить авторитет герцога в совете, члены последнего, по-видимому, весьма довольны этим, ибо их голоса таким образом не только освобождаются от влияния князя Меншикова при обсуждении важных дел, но также уравновешивается надменное и им ненавистное первенство последнего персоной герцога, почитаемого ими за весьма справедливую беспристрастною особу».
    Надежды Мардефельда на то, что назначением герцога в Верховный тайный совет создавался противовес Меншикову, не оправдались — светлейший и его подчинил своему влиянию и шаг за шагом приобретал статус полудержавного властелина.
    Не нашли подтверждения и надежды на то, что Верховный тайный совет станет выполнять роль противовеса влиянию Меншикова, особенно возросшего в царствование Петра II, что подтверждает депеша Мардефельда: «Могущество Меншикова невообразимо возросло. Это имеет следствие расстройства государственных дел и заседаний Верховного совета. Все, что пожелает князь Меншиков и барон Остерман, может считаться уже исполненным, и правительственный совет, по всем вероятиям, в скором времени сделается пустым украшением».
    Значение Меншикова в управлении государством отметил и саксонский дипломат Лефорт, полагавший, что «никто не может заменить его в делах исполнительной власти и никто не захочет взять на себя всю тяжесть таких обязанностей». Ему вторил австрийский посланник, утверждавший, что светлейший князь «несмотря на все свои недостатки, он полезен своему государству».
    Из перечисленных свидетельств иностранных дипломатов нуждается в уточнении суждение Мардефельда, поставившего Остермана на второе место после Меншикова по степени влияния на правительственные дела. На мой взгляд, степень их влияния была несопоставимой — Остерман до падения Меншикова втайне хотя и ненавидел его, но безропотно выполнял его волю, поскольку две ключевые должности (воспитателя великого князя и члена Верховного тайного совета) получил благодаря протекции князя. Еще раньше назначения в Верховный тайный совет Остерман был определен, по настоянию Меншикова, в главные воспитатели Петра II. Пожалуй, это была самая важная в стране должность, поскольку открывала безграничные возможности главному наставнику войти в доверие к императору и от его имени действовать в осуществлении своих честолюбивых планов. Надобно обратить внимание читателя: при абсолютной монархии все именные указы издавались от имени императора или императрицы, будь императором грудной ребенок, как Иоанн Антонович, или отрок, как Петр II, или, наконец, незаметная Екатерина I. Значение Остермана в связи с этими назначениями возросло безмерно, хотя и не отличалось устойчивостью.
    Екатерина занимала трон два года и четыре месяца и скончалась 6 (17) мая 1727 г. от закоренелой болезни легких. В конце апреля Мардефельд доносил: «…несколько дней все находимся здесь в смущении и страхе, ибо царица в прошлую субботу заболела вторично старою болезнию, и при том так сильно, что она причастилась и во дворец были призваны все министры и весь генералитет, но, слава Богу, в ночь с воскресенья на понедельник болезни наступил перелом и выступил пот; по этим и другим благоприятным признакам медики считают царицу вне опасности, так как и грудь стала свободна, в чем состояла главная болезнь ее».
    Прогноз медиков или информатора Мардефельда оказался ошибочным — смерть отступила от своей жертвы всего на две недели, чтобы с новой силой обрушиться на императрицу и доконать ее.

Глава пятая. Остерман и падение полудержавного властелина


    Ко времени кончины Екатерины I отношение Меншикова к Петру II коренным образом изменилось — из ярого противника он превратился в такого же откровенного сторонника его воцарения. Дело в том, что у князя созрел план женить императора на одной из своих дочерей и таким образом породниться с царствующей династией и стать тестем императора. Этот план был запечатлен в тестаменте (завещании) Екатерины I, подписанном по ее повелению дочерью Елизаветой Петровной.
    А. Д. Меншиков был близок к осуществлению своей мечты — стать тестем императора: была отпразднована помолвка императора со старшей дочерью князя Марией. Жених и невеста обменялись кольцами, будущий тесть поселил будущего зятя в своем дворце — он счел, что вследствие принятия этой меры он будет находиться под бдительным надзором своей супруги Дарьи Михайловны, невесты Марии, сына Александра и свояченицы Варвары Михайловны.
    Предпринятая Александром Даниловичем мера не была излишней, поскольку он не без основания опасался, что содержать императора в полной изоляции и избавить его от стороннего влияния, способного расстроить его матримониальные планы, не удастся. Коротко о тех лицах из окружения 11-летнего императора, которые оказывали на него влияние, исподволь настраивая против Александра Даниловича, в глазах современников выглядевшего грубым и неотесанным временщиком, перед которым надлежало гнуть спину.
    Судя по свидетельствам современников, наибольшим уважением и любовью Петра II пользовалась его сестра, не по летам рассудительная (она была старше его на один год и три месяца), девочка, дававшая своему брату разумные советы, которыми он на первых порах руководствовался в своих поступках. Их взаимной приязни способствовало положение круглых сирот, лишившихся в раннем детстве материнской ласки и отеческой заботы, — мать скончалась 1 ноября 1715 г. спустя несколько недель после того, как родила сына Петра (он появился на свет 12 октября 1715 г.), а отец погиб 26 июня 1718 г., когда Петру не исполнилось и трех лет.
   
    Князь Иван Алексеевич Долгоруков. Гравюра Лаврентия Серякова с портрета К. Бреже. 1881 г.

    Значительное влияние на Петра оказывал сын князя Алексея Григорьевича Долгорукого Иван, молодой человек, который был старше Петра II на шесть лет. О том, как Иван Алексеевич познакомился с Петром Алексеевичем, еще до восшествия того на престол, поведал князь М. М. Щербатов в знаменитом памфлете «О повреждении нравов в России»: Иван Долгорукий «в единый день нашел его (Петра. — Н. П.) единого, пал пред ним на колени, изъясняя всю привязанность, какую весь род его к деду его, Петру Великому, имеет и к его крови, изъясняя ему, что он по крови, по рождению и по полу почитает его законным наследником Российского престола, прося да увериться в его усердии и преданности ему. Таковые изъяснения тронули сердце младого, чювствующего свое нещастие князя. Тотчас доверенность последовала подозрениям, а после и совершенная дружба, по крайней мере со стороны князя Петра Алексеевича, сих младых людей соединила».
    В этом же сочинении автор дал обстоятельную характеристику Ивана Долгорукова, относящуюся ко времени, когда Петр Алексеевич после кончины Екатерины I занял императорский трон: «Князь Иван Алексеевич Долгоруков, друг и наперсник государев, столь ему любимый, что даже на одной постели с ним спал, всемогущий учинился. Пожалован немедленно был в обер-камергеры, возложена на него была андреевская лента, пожалован в капитаны гвардии Преображенского полка гренадерской роты и все родственники его были возвышены, правя по изволениям их всеми делами империи.
    Последовали казни государевы; министры лишь для виду были допускаемы; все твердое и полезное отгонялось от двора и, пользуясь склонностью государевой к охоте, она всех важных учреждений места заняла…»
    «Князь Иван Алексеевич Долгоруков был молод, любил распутную жизнь и всеми страстьми, к каковым подвержены молодые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшего порядка заступили».
    «Молодые государевы лета от распутства его сохранили, но подлинно есть, что он был верен, чтобы со временем в распутство впасть; а до тех мест любимец его, князь Иван Алексеевич Долгоруков всем сим пользовался и утружденного охотою государя принуждал поневоле представленные ему весельи вкушать…»
    «Наконец возвратился государь в Москву из Коломенского уезду — новые начались весельи: ежедневно медвежья травля, сажание зайцев, кулашные бои с весельями придворными все часы жизни его занимали, даже как простудился, занемог воспою, в девятый день скончался, и вся надежда Долгоруковых, яко скудельный сосуд о твердый камень сокрушилась. Осталось токмо память сего царствования, что неисправленная грубость с роскошью и с распутством соединилась. Вельможи… в роскошь, жены стыд, столь украшающий их пол, стали оный забывать, а нижние граждане приобыкли льстить вельможам».
    Отметим, название сочинения полностью отражает авторский замысел, состоящий в противопоставлении допетровской Руси с ее патриархальным укладом жизни Российской империи, в которой стали руководствоваться иными, чем в XVII столетии, критериями служебной годности: ранее высоко ценимая порода вельмож уступила место личным способностям дворянина, его образованности, независимости суждений, готовности заимствовать разумное и полезное, существовавшее в странах Западной Европы, в противоположность боярам допетровской Руси, чуравшимся общения с представителями западной цивилизации.
    Знал ли Меншиков о тлетворном влиянии Ивана Долгорукова на великого князя, а затем императора? На этот вопрос следует дать более чем положительный ответ: не только знал, но и пытался ему противодействовать, используя характерный для себя способ избавить императора от неугодных лиц: он велел выдворить Ивана Долгорукова из столицы в глубокую провинцию. Сколь велика была тяга императора к Ивану, свидетельствует вызов его из ссылки сразу же после опалы Меншикова.
    После сестры императора Натальи Алексеевны, скончавшейся 22 ноября 1728 г., и Ивана Долгорукова третьим лицом, пользовавшимся исключительным расположением и доверием Петра Алексеевича, был А. И. Остерман. Меншикову было невдомек, что Андрей Иванович ради своей карьеры готов поступиться и совестью, и благодарностью к своему покровителю. Александр Данилович не извлек урока из факта предательства Остерманом Шафирова и продолжал покровительствовать его карьере, за что жестоко поплатился. Меншиков назначил Остермана воспитателем великого князя, продолжавшего выполнять эту обязанность и после того, как Петр II стал императором, объявив себя вопреки обычаю совершеннолетним, не нуждавшимся в опеке, в 12-летнем возрасте.
    Остерман, став воспитателем Петра Алексеевича, обрел ключевую позицию для влияния на него. Он не жалел ни времени, ни усилий, чтобы войти в доверие к своему воспитаннику и более того — заслужить его любовь. Остерман не любил охоты, но, чтобы угодить Петру II, не только не старался погасить эту страсть, но и участвовал в его охотничьих забавах. Равным образом Андрей Иванович не любил верховой езды, но, преодолевая неприязнь к ней, отправлялся вслед за воспитанником галопировать по полям и весям.
    Любовь воспитанника Андрей Иванович завоевал еще и тем, что ослабил к нему требовательность в выполнении учебных заданий. Тем самым Меншиков создал самые благоприятные для Остермана условия, чтобы, находясь неразлучно с воспитанником, втереться к нему в доверие и полностью овладеть его волей. Андрей Иванович в полной мере использовал свою должность для того, чтобы изо дня в день убеждать юного монарха в том, что ему принадлежит абсолютная власть, которой должны подчиняться все, в том числе и Меншиков. Внушения Остермана падали на благоприятную почву — Петр Алексеевич и без того тяготился суровой опекой князя, пытавшегося преодолеть склонность его к пустому времяпрепровождению и нежелание овладевать знаниями.
    Александр Данилович не заметил, как вокруг него создавалась враждебная атмосфера, при которой достаточно было незначительного повода, чтобы последовало превращение полудержавного властелина в опального подданного, лишенного всех должностей и власти.

   
    Неизвестный художник Портрет А. Д. Меншикова. 1716–1720 гг. Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

    Такой повод представился в сентябре 1727 г., когда Петр II, питая нежные чувства к своей сестре Наталье, решил наградить ее подарком: он велел взять из казны 500 рублей, вручил их одному из слуг, которому поручил отнести подарок княжне. Слугу с деньгами, направлявшегося к сестре, случайно встретил Меншиков и когда узнал, что он несет Наталье Алексеевне подарок от брата, велел деньги вернуть в казну.
    Поступок князя следует признать обоснованным, казна действительно была пуста и подобные подарки были непозволительны, но у отрока-императора отсутствие денег в казне не вызывало тревоги, зато он почувствовал себя уязвленным распоряжением князя и пришел в ярость: Петр то кричал, что он император и никто не смеет отменять его повеления, то выражал намерение сурово расправиться с ослушником и топал ногами.
    Влияние Меншикова на Петра II ослабело настолько, что после очередной ссоры с князем будто бы заявил: «Смотрите, разве я не начинаю его вразумлять?» Эта фраза означала конец опеки князя.
    Действительно, почти во всех депешах, отправленных в начале сентября 1727 г., фигурируют фразы, свидетельствующие о падении кредитов Меншикова: царь «не может ни видеть, ни слышать его»; Меншиков едва «мог добиться свидания с царем, твердом в своем решении свергнуть его».
    Развязка наступила 7 (18) сентября 1727 г., когда царь после очередной ссоры с князем запретил всему двору ходить к Меншикову, «а на следующий день он послал приказ гвардейским полкам не слушаться ничьих приказаний, как только его собственных» и добавил: «Меншиков, может быть, думает обходиться со мной, как с моим отцом (царевичем Алексеем. — Н. П.)».
    8 (19) сентября Меншикову был объявлен домашний арест, вызвавший у него обморок. Обращение Александра Даниловича и его супруги к царю с просьбами о помиловании не имели успеха. В опале оказалась вся семья князя, в том числе и невеста императора, дочь Меншикова, Мария, у которой было отобрано подаренное женихом обручальное кольцо.
    17 сентября 1726 г. Мардефельд доносил: «Дела князя Меншикова идут все дальше и дальше, и так как в подобных случаях нет недостатка в наущениях, то он пользуется весьма малой милостью, кредиты герцога Голштинского, напротив, сильно поднялись и можно сказать, что он настолько могущественный, насколько сам желает быть, и при этом с общим одобрением, ибо у него столько же друзей, сколько у князя врагов».
    В другой депеше Мардефельд объясняет причины падения влияния светлейшего: «Достоверно, что князь поддался своему высокомерию и злоупотребляет милостию, которой он пользуется до такой степени, что он завел такие порядки в гражданском и военном ведомствах и начал уже приводить их в исполнение, которые сделали бы его действительным правителем, а царице оставили только одно имя. Это дошло, наконец, до того, что он владел всеми делами, касающимися высочайших помилований, и отправлял по денежным и другим важным делам в коллегии и приказы, лишь им самим подписанные. При том он завел деспотическое и жестокое правление и сделал этим неудовольствие столь общим, что конец мог быть весьма неизбежным для всего государства, а наверное, раньше всего для него самого».
    Мардефельд справедливо полагал, что намерение Меншикова женить великого князя на одной из своих дочерей укрепит его власть настолько, что он «будет в состоянии все предпринимать по своему усмотрению. Вопрос, следовательно, сводится лишь к тому, желает ли царица и себя и своих детей отдать произволу князя или недопущением такого брака одновременно лишить его могущества, которым он до сих пор пользовался».
    Герцог даже решил выехать из России, если царица сохранит свою благосклонность к Меншикову. «По моему мнению, — рассуждал Мардефельд, — все будет зависеть от того, которая из обеих партий (сторонников и противников Меншикова. — Н. П.) сумеет привлечь на свою сторону барона Остермана и графа Левенвольде, ибо последние вполне в состоянии склонить царицу к твердому окончательному решению. Пока держатся они еще отдельно и не хотят участвовать в этом деле. Смятение с обеих сторон очень велико, но не в далеком будущем окажется, какой исход примет это дело».
    Соперничество двух партий устранила кончина Екатерины 16 мая 1727 года. Так как Меншиков исхлопотал согласие Екатерины, закрепленное ее завещанием (тестаментом), об обязательстве наследника престола жениться на одной из его дочерей, то положение князя коренным образом изменилось. «Могущество князя, — доносил Мардефельд королю спустя неделю после смерти Екатерины, — невообразимо возросло в несколько дней. Он вполне овладел душою и личностью молодого царя. Он окружен одними креатурами князя, и для предохранения себя от всяких случайностей последний уговорил его жить у себя на острове, причем он уступил ему половину дворца и домик в саду. Это отделение царя имеет следствием большое расстройство государственных дел и заседаний Верховного тайного совета».
    Спустя три недели после смерти Екатерины Меншиков превратился во временщика, фактически управлявшего страной, что не утаилось от наблюдательного Мардефельда, 26 мая извещавшего короля: «Царь отдался теперь совершенно в руки князя Меншикова и живет у него в доме. Все, которых он когда-либо любил и которые находились на его стороне, отстраняются от него и отправляются на службу в Сибирь, Казань и подобные места. Князь никому не разрешает разговаривать с царем, если сам или кто-нибудь из его поверенных не присутствует при этом». Вывод Мардефельда однозначен: «Меншиков навлекает на себя бесконечные подозрения и ненависть, которые ему угрожают пагубными для него последствиями».
    Впрочем, в депеше от 17 июня Мардефельд признал, что его оценка князя нуждается в уточнении: «То, что я доносил прежде вашему величеству касательно князя Меншикова, будто он играет игру, заставляющую многих роптать и которая ему лично может сделаться весьма опасною, видоизменяется теперь тем, что, во-первых, князь низложил всех своих противников и никто и двигаться не смеет и, во-вторых, тем, что и императорское семейство теперь пришло к тому мнению, будто между всеми вельможами Российской империи нет другого, который лучше бы занял место при особе императора и был бы более способен на строгие решения и исполнения их». Мардефельд полагал, «что настоящее правление продолжится без всякой перемены».
    Ход дальнейших событий при дворе показал, что Мардефельд ошибался в суждении о том, что князь упрочил свое положение настолько, что его правлению ничто не угрожает. Сам Мардефельд в депеше от 8 июля извещал королю: «Князь Меншиков до сих пор был предметом неугасимой ненависти, что он и заслужил вполне».
    Во время отправления этой депеши Меншиков лежал в постели больным. О смертельной болезни Мардефельд извещал короля в депеше от 12 июля: «Болезнь Меншикова до того усилилась, что он уже соборован и без чуда нельзя больше надеяться на исцеление его. К чахоточному кашлю присоединилась лихорадка и притом припадок так силен, что медики считают его болезнь неизлечимою при преклонных летах его».
    В сентябре 1727 г. отношения между императором и Меншиковым достигли такой напряженности, что их не могли не заметить иностранные дипломаты. 5 сентября 1727 г. Мардефельд доносил: «…князь Меншиков пользуется несовершеннолетием государя во вред государства, завладел могуществом и авторитетом правителя и старается слишком ограничить значение особы императора и администрации. Так как нет никого, кто мог бы состязаться с ним, то нет более действительного средства к его унижению, как предать полный авторитет самодержавной власти царя, причем министры, а в особенности Остерман, будут значительно сильнее его уже потому, что он в настоящее время пользуется гораздо меньшей милостью императора, чему служит доказательством все, что приходится слышать или видеть ежедневно».
    В депеше от 30 сентября 1727 г. Мардефельд объясняет причины падения Меншикова: «Должно признаться, что князь принял все меры, которые должны были ускорить его падение, и легкомысленно отказывался от всего того, что ему советовали добрые люди его, следуя единственно своей страсти к деньгам и необузданному честолюбию. Ему следовало бы действовать заодно с Верховным тайным советом, поддерживать хорошо государственный строй, им самим заведенный, и этим приобрести и удержать за собой расположение императора и великой княжны (Натальи Алексеевны. — Н. П.). Его действия прямо противоположны всему этому: он присвоил себе права правителя, прибрал к своим рукам все финансовое управление и располагал всеми делами, как военными, так и гражданскими по своему усмотрению, как настоящий император. Его величеству императору и великой княжне он досаждал самым чувствительным образом и отказывал обоим в самом необходимом в том ложном мнении, что таким образом он будет их держать под своей ферулой (надзором. — Н. П.).
    Перед отъездом в Петергоф он по этой причине поссорился с молодым императором, для поправления чего он и предложил ему это увеселительное путешествие, император, однако, продолжил свое холодное с ним обращение, что побудило князя вернуться с дачи сюда двумя днями раньше.
    Генерал-лейтенант Салтыков объявил Меншикову об его аресте, после чего князь вышел в приемную и жаловался всем присутствующим, что вот как его награждают за верную службу государству и молодому императору.
    Конфликт между Меншиковым и императором назревал давно, и события, происшедшие в первых числах сентября 1727 г., лишь завершили его. Напряженные отношения между ними выражались в том, что император избегал встреч как с Меншиковым, так и со своей невестой Марией Александровной, а если они и происходили, то отличались холодностью.
    3 сентября 1727 г. состоялось торжественное освящение церкви в имении Меншикова в Ораниенбауме, на котором обещал присутствовать Петр II, но не прибыл. На следующий день Меншиков прибыл в Петергоф, где находился император и где он намеревался помириться с ним, но Петр рано утром отправился на охоту, а его сестра Наталья, чтобы не встречаться с князем, выпрыгнула в окно, чтобы присоединиться к брату. 5 сентября был объявлен указ императора интенданту Мошкову: “Летний и Зимний домы, где надлежит, починить и совсем убрать, чтоб к приходу его величества совсем были готовы, и спрошен он, Мошков, был, как те домы вскоре убраны быть могут”. Мошков ответил, что дворцы будут готовы через три дня.
    6 сентября все вещи Петра II из дворца Меншикова были перенесены в Летний дворец. В тот же день был опубликован указ гвардейским полкам, чтобы они впредь слушались приказаний только двух лиц: Юсупова и Салтыкова.
    Княгиня Меншикова с молодым князем припали вчера к стопам императора, что возбудило к ней большое сочувствие, ибо она весьма благочестивая и добродетельная особа и так слаба, что многократно при этом падала в обморок, император поднял и утешал ее. Затем пошла она к великой княжне Елизавете Петровне, чтобы передать просьбу своего супруга заступиться за него перед императором».

   
    Неизвестный художник. Портрет Петра II. Около 1800-х гг. Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

    В следующей депеше 23 сентября Мардефельд извещал короля о некоторых важных подробностях падения Меншикова: «больше всего способствовало его опале участие в событиях Остермана, которого Меншиков намеревался низвергнуть. Меншиков обвинил барона в том, что он препятствовал императору в частом посещении церкви, что нация этим недовольна, ибо она не привыкла к такому образу жизни своего монарха, что Остерман старается воспитывать императора в лютеранском вероисповедании или оставить его без всякой религии, так как он сам ни во что не верит.
    Хотя Остерман и назначен был воспитателем великого князя, но с тех пор, как последний стал императором, он уже больше не может занимать эту должность. Наконец, князь намеревался в этом деле привлечь на свою сторону духовенство.
    Когда же Остерман в Петергофе хотел объясниться с кн. Меншиковым и ему представил все вышесказанное, князь разгорячился и думал его испугать своею властью: он ему повторил опять те же обвинения, обругал его атеистом и спросил его, знает ли он, что он (Меншиков. — Н. П.) его сейчас может погубить и сослать в Сибирь.
    Остерман наговорил ему много сурового и, между прочим, сказал ему, что князь ошибается, что он в силе сослать его в Сибирь. Он же, барон, заставит четвертовать князя, ибо он вполне заслуживает этого.
    Исход этого дела ясно доказывает неразумность поступка князя, и дай Бог, чтобы исход этот не сделался более печальным, чем он теперь.
    Князь просил отсрочку отправления на восемь дней, в чем ему, однако, отказали, и он отправился в путь третьего дня после обеда, он и его семейство ехали в каретах, запряженных шестеркой; его сопровождали 50 или 60 багажных телег, а также все его слуги из немцев. Выезд случился в воскресенье, стояла прекрасная погода, отчего и обе стороны были наполнены огромными толпами народа».
    Описание Мардефельдом причин опалы князя Меншикова, как и его ссора с Остерманом, а также отправление в ссылку в Раненбург принадлежит к самому обстоятельному описанию трагедии полудержавного властелина, как назвал А. С. Пушкин светлейшего князя. Тем не менее и в этом описании имеется существенный пробел, наличие которого трудно объяснимо. Мардефельд справедливо отметил, что падению Меншикова «больше всего способствовал» Остерман, но ограничился описанием последней стадии конфликта князя с бароном, хотя, вне всякого сомнения, сентябрьские события стали всего лишь завершением накала конфликта, возникшего значительно раньше.
    Энергичные хлопоты супруги князя о его помиловании оказались бесполезными. 7 сентября она 45 минут стояла на коленях перед Остерманом, умоляла его ходатайствовать перед императором помиловать Александра Даниловича, но тот промолчал.
    7 сентября Петр II явился в Верховный тайный совет, где подписал указ: «Понеже мы всемилостивейшее намерение взяли от сего времени сами в Верховном тайном совете присутствовать и всем указом отправленным быть за подписанием собственныя нашея руки и Верховного тайного совета; того ради, повелели, дабы никаких указов или писем, о каких бы делах оные ни были, которые от князя Меншикова или от кого иного партикулярно писаны или отправлены будут, не слушать и по оным отнюдь не исполнять под опасением нашего гнева и о сем публиковать всенародно во всем государстве и в войске и в Сенате».
    Четкие формулировки указа дают основание полагать, что он был сочинен самим А. И. Остерманом. Указ означал, во-первых, падение полудержавного властелина и, во-вторых, объявление 12-летнего отрока полновластным владельцем императорского трона.
    Источники не сообщают, кто руководил решительными действиями императора, но известно, что в его окружении не было более опытного советника и интригана, чем Остерман. Остается предположить, что именно он подсказывал отроку, как тому надлежало действовать против князя в эти решающие дни. Вместе с тем в поведении Андрея Ивановича, отраженном в его письмах к князю, нетрудно заметить его стремление усыпить бдительность светлейшего подобострастными словами: «Вашу высококняжескую светлость всепокорнейшее прошу о продолжении вашей высокой милости и, моля Бога о здравии вашем, пребываю с глубочайшим респектом вашей высококняжеской светлости всенижайший слуга А. Остерман». Он заставил и своего воспитанника сделать следующую приписку к своему письму: «И я при сем вашей светлости и светлейшей княгине, и невесте, и своячине, и тетке, и шурину поклон отдаю любительны. Петр».
    В следующем письме, отправленном Меншикову 21 августа, Остерман вновь убаюкивал князя уверованиями в добрых чувствах к нему своего воспитанника: «Его императорское величество писанию вашей высококняжеской светлости весьма обрадовался и купно с ее императорския высочеством (Натальей Алексеевной, также ненавидевшей Меншикова. — Н. П.) любезно кланяются, а на особливое писание ныне ваша светлость не извольте прогневаться, понеже учреждением охоты и других в дорогу потребных предуготовлений забавлены, а из Ропши, надеюсь, писать будут. Я хотя весьма худ и слаб и нынешней ночи разными припадками страдал, однако ж еду».
    Оба письма свидетельствуют о том, что Меншиков не подозревал о реализации Остерманом своего намерения отправить противника в Сибирь и проявил полную беспечность человека, привыкшего к покорности окружающих. За эту беспечность светлейший дорого заплатил.
    У Меншикова оставалась последняя надежда умилостивить императора, и он не преминул ею воспользоваться, отправив к нему письмо, в котором умолял «за верные мои к вашему величеству известные службы всемилостивейшего прощения» и освобождение от ареста; автор письма обещал «мою к вашему величеству верность содержать даже до гроба», более того, он просил освободить себя от всех должностей. Ответа на письмо Александр Данилович не получил. На опального князя посыпались новые угрозы: указ о лишении его всех чинов, об отобрании у него орденов, о запрещении называть в церквях имя невесты императора Марии Александровны Меншиковой, об изъятии у светлейшего большого яхонта.
    Таковы были в то время суровые факты политической борьбы — лишить возможности поверженного противника восстановить свою репутацию.
    Падение Меншикова вызвало восторг всех, кто испытал на себе его грубость. Цесаревна Анна Петровна писала своей сестре Елизавете Петровне: «Что изволите писать об князе, что ево сослали, и у нас такая же печаль сделалась об нем, как у вас». Феофан Прокопович в письме к одному из архиереев не скрывал своей радости: «Молчание наше извиняется нашим великим бедствием, претерпенным от тирании (Меншикова. — Н. П.), которая, благодаря Бога, уже разрешилась в дым. Ярость помешанного человека, чем более возбуждала против него всеобщей ненависти и предускоряла его погибель, тем более и более со дня на день усиливала свое свирепство. А мое положение было так стеснено, что я думал, что все уже для меня кончено. Поэтому я не отвечал на твои письма и, казалось, находился уже в царстве молчания».
    Менее знатный советник Военной коллегии Егор Пашков писал в Москву кабинет-секретарю Ивану Черкасову: «Прошла и погибла суетная слава прегордого Голиафа, которого Бог сильною десницею сокрушил; все этому очень рады, и я, многогрешный, славя св. Троицу, пребываю без всякого страха; у нас все благополучно и таких страхов теперь ни от кого нет, как было при князе Меншикове».
    Воспрянула духом и первая супруга Петра Великого инокиня Елена, освобожденная внуком из монастырского заточения. В письме к нему она писала: «Хотя давно желание мое было не токмо поздравить ваше величество с восприятием престола, но паче вас видеть, но по несчастию моему по сие число не сподобилась, понеже князь Меншиков, не допустя до вашего величества, послал меня (из монастыря. — Н. П.) к Москве».
    Даже Анна Иоанновна, до падения Меншикова, обращавшаяся к нему с унизительными письмами, считала возможным его лягнуть после опалы. Петру II она писала, сваливая вину на князя за то, что она в свое время не поздравила его, императора, с восшествием на престол: «Я неоднократно просила, чтоб мне позволено было по моей должности вашему императорскому величеству с восприятием престола Российского поздравить и целовать вашего величества дорогие ручки, но получила на все мои письма от князя Меншикова ответ, чтоб мне не ездить».
    У честолюбцев нравственность часто приносилась в жертву карьере.
    Опираясь на поддержку императора, Андрей Иванович вступил в беспроигрышную схватку с князем и без риска одержал над ним победу — Меншиков оказался в Березове, а Остерман, освободившись от его опеки, стал если не формально, то по существу самым влиятельным членом Верховного тайного совета — он определял повестку дня его заседаний, составлял проекты постановлений, то есть выполнял при немом согласии «верховников» функции руководителя высшего органа власти страны.
    Александр Данилович был отправлен в ссылку в рязанское имение, подаренное некогда ему Петром I, Раненбург (Ораниенбург), но спустя несколько месяцев оказался в Березове. Поводом для замены места ссылки послужил нерасчетливый поступок сестры супруги князя, горбуньи Варвары Михайловны Арсеньевой, сочинившей письмо, осуждавшее власти, сославшие Александра Даниловича и членов ее семьи.
    В письме утверждалось, что Меншиков является единственным в стране человеком, способным обеспечить благоприятную жизнь подданных, что без него в стране наступит хаос и что ему надобно непременно возвратить власть.
    Следствие без особых усилий обнаружило автора письма и она поплатилась заточением в монастырскую келью. Остерман рассудил, что пребывание светлейшего князя недалеко от старой столицы таило опасность, которая, впрочем, была эфемерной, и убедил императора отправить опального вельможу в Березов.
    Опасение, что А. Д. Меншиков, проживая в Раненбурге, может вернуть себе власть, относится к необоснованному подозрению. Иностранные дипломаты нисколько не сгущали краски, когда доносили своим дворам о ненависти, питаемой к нему вельможами и придворными.
    Показателем ненависти к князю является письмо, отправленное им к Остерману с просьбой прислать к нему доктора. Дело в том, что в пути Александр Данилович занемог так сильно, что свой путь вынужден был продолжать не в карете, а в носилках, привьюченных к двум лошадям. Характерно, что письмо было адресовано не к своим давним соратникам, членам Верховного тайного совета Г. И. Головкину и Ф. М. Апраксину, а к Остерману, с которым он накануне ссылки крепко поссорился. Этот поступок князя свидетельствует об умении А. И. Остермана держать втайне свои планы расправы с недругами и поддерживать их уверенность, что им ничто не угрожает.