Невинная для Лютого. Искупление (СИ)

Невинная для Лютого. Искупление (СИ)

Аннотация

    Я сделал любимой больно и готов на любые подвиги, только бы она взглянула на меня иначе. Увидела во мне единственного и верного.
    Но жизнь диктует свои правила, растаскивает нас по углам, чтобы взрастить или убить наши неокрепшие чувства.
    Но я не сдамся. Недаром меня зовут Лютым. Стану самым жестоким хищником, чтобы спасти свою «жертву».
    Жизнь отдам ради того, чтобы услышать от Ангела: «Я тебя прощаю».
    #страсть #криминал #острый_сюжет #мат #секс #альтернативный_современный мир
    Цикл: Игры богатых
    В тексте есть:
    властный герой, любовь вопреки, беременная героиня

Оглавление

Диана Билык, Ольга Коротаева Невинная для Лютого Искупление

Глава 1
Лютый

    Я бежал. Быстро, на пределе возможностей.
    Вязкая мартовская грязь липла к тяжелым сапогам, бегунок куртки, в котором застряла плащевка, терзал при движении подбородок, и горячая кровь скользила по шее. Руки были скованы наручниками, а кусок обшивки машины болтался на бедре и рвал джинсы острыми пластмассовыми краями.
    Жуткую весть принес сегодня адвокат, забирая меня в суд.
    После этой новости у меня душа завернулась в спираль, и ждать приговор я отказался. Все остальное утратило смысл, стало блеклым и тусклым, потеряло вкус и цвет.
    Ангелина в опасности. Ребенок под угрозой. И события прошедшего месяца разлетелись пылью моего безумия и желания выйти на свободу, толком и не ответив за свои преступления.
    Я спасу семью, чего бы это не стоило. Даже если придется нарушить закон, удвоить срок за побег, все равно пойду на крайние меры. Не смогу жить, если с женой что-то случится. Я пережил гибель любимого человека, больше не хочу — лучше сразу в гроб.
    Однажды я уже поступил, как слабак, но Лешка Береговой тогда умер, вместо него теперь Лютый.
    Когда мы ехали в суд на служебной машине, я понял, что другого шанса сбежать не будет. Руки были прикованы к перегородке по центру, будто я опасный преступник, и ни одной возможности остановить авто и раствориться в суматохе города. Ни одной поблажки. Хорошо хоть не в клетке везут, автозак сломался по пути в ИВС, и меня забрали лешковушкой.
    И через час мне помог случай. Жестокий, смертельный шанс, но выбирать не приходилось.
    Я бежал. Все дальше и дальше по трассе от дымящейся машины, увязая сапогами в весенней каше, разрывая грудь холодным воздухом, рассекая плащевку куртки о кусты. Где скрыться? Куда бежать? Лесок в пятистах метрах отсюда выглядел реденьким. В нем настолько крупного, как я, человека заметить проще-простого — нужно искать что-то посерьезней для укрытия.
    Я свернул с дороги и помчался через пригорок. Память подсказывала, что заброшенный поселок и старый разваленный мост должны быть по левую руку. Дорога туда давно закрыта, власти не могли поделить финансирование, потому строительство заглохло на стадии возведения стен. Вскоре на месте заложенного поселка вырос настоящий постапокалиптический город-руина. С домами прошитыми насквозь деревьями, покосившимися стенами и выглядывающими из-под веток кирпичными кладками.
    Когда за спиной заревели сирены скорой и полиции, я поскользнулся и съехал в ложбину. Пока катился с высоты в несколько метров, или стекло, или штырь, что торчал из земли, глубоко врезался в ногу.
    Да чтоб тебя! Водитель, которого я вынужденно вырубил, наверное, уже очухался и вызвал подмогу. Стоило крепче его привалить, зря пожалел.
    Нужно спешить!
    Я только задумался, как мне сбежать после возвращения из суда, как авария, почти провидение, открыла мне дверь на свободу. Жизнь подкинула горсть везения, как шинку голодной собаке.
    Оттепель и грязь затрудняли бег, а еще мучило, что я бросил в разбитой машине людей. Мог ведь помочь, но сбежал. Вдруг там кто-то выжил.
    Но раз мне так подфартило и не раздавило грудой мятого железа, я не упущу шанс спасти свою семью.
    Адвокату и сопровождающим повезло меньше. Когда машина перевернулась, и нас на кашеобразном снегу занесло в кусты, окно со стороны лысого и довольно добродушного мужичка, проткнуло колючими ветками и почти достало до водителя. Выжить адвокат не мог, там и проверять нечего. Я столько крови еще никогда не видел.
    Меня с двух сторон зажимали погибшие конвоиры. Один разбил голову о стекло и, как адвокат, влетел в ветки, второй вмазался в водительское сидение и не двигался, как кукла, насаженная на штырь. По его правому плечу стекала темная кровь.
    Сжав зубы, я тряхнул головой, чтобы избавиться от болезненной удавки, что перехватила паникой горло. Соображал, как выбраться из машины. Не хватало еще подохнуть из-за того, что кто-то не справился с управлением на скользкой дороге. Я лучше умру в честном бою, чем так глупо.
    В ушах гудело от удара по голове, даже не помню обо что, на зубах хрустело стекло, а язык обдавало железистым вкусом крови. Заметив, что водитель очухался и тянется к рации, я рванул руки с наручниками на себя, выдрав пластик и металлический стержень из перегородки, явно не предназначенной для сдерживания преступников, и толкнул спинку сидения. Водитель ударился лицом о руль, начал вырываться, как бешеный, и кричать: «Не двигаться! Оставаться на месте!», но я успел податься вперед и приложить его локтем по затылку, отчего мужчина быстро затих.
    Оставалось только вывалиться из авто. Потратил еще минуту, чтобы вытащить водителя и, бросив его в снег, сорвался с места.
    Я петлял мимо разрушенных домов и думал о жене. О том, как она приняла новость, что ей придется одной растить ребенка, пока меня не будет рядом. Как она согласилась ждать несколько лет того, кто ее обидел. Наверное, мне не нужны слова любви и признания, я и так понимаю, что она чувствует. Пусть любовь она проявляет не ко мне, а к малышу, но это многое значит.
    И если бы не черная весть, я бы оставался в изоляторе и смиренно ждал своей участи. Расплаты за все, что сделал.
    Я добежал до конца заброшенного поселка и споткнулся о спрятанный жухлой травой и снегом кирпич. Замер около стены, чтобы перевести дыхание. Кожа под наручниками стерлась до мяса, бедро заливало кровью, по левой щеке скользила вязкая горячая влага. Стерев ее рукой и звякнув железками, я понял, что далеко не убегу — в голове пульсировала знакомая агония, как после сотрясения. Я выпрямился и упрямо пошел дальше. Пусть и шатался, как пьяный. Не добегу, так дойду, не дойду, так доползу, но вернусь домой.
    За спиной послышался взрыв. Я обернулся. Черное облако поднялось за кирпичными стенами. Закружилось, замоталось и, будто толстый великан, упало на поселок. Меня накрыло с головой удушливым дымом. Мир накренился, ушел в сторону, а потом перевернулся вверх тормашками.
    Сергей был убит в камере — вот, что сообщил мне адвокат, и я понял, что бой еще не окончен.

Глава 2
Ангел

Ранее
    День выдался солнечным, утренние лучи заглядывали в спальню и, жаля мне плечи, напоминали, что скоро придёт весна. Но меня это совсем не радовало.
    Лёши всю ночь не было дома.
    — Ангелина, ты уже поднялась? — голос Иры появился вместе с ароматом какао. — Я потороплюсь с завтраком.
    — Не надо, — принимая тёплую кружку, покачала я головой. — Я не голодна.
    — Тебе нужно есть за двоих, — с воодушевлением заявила Ира и погладила мой животик: — Привет, моя принцесса! Скажи маме, чтобы не морила тебя голодом! — Улыбнулась мне и добавила: — Я отнесу какао с зефиринками нашему принцу, а после сделаю вам оладьев и нарежу арбуз дольками.
    — Хорошо, — смирилась я и вздохнула: — Хотя я и так уже как арбуз на дольках.
    — А врач говорит, что набор веса недостаточный? — с подозрением прищурилась она и кивнула: — Сделаю ещё витаминный салат.
    — Делай, — окончательно сдалась я и, забрав из её рук чашку Саши, отдала свою пустую: — А я пока сына разбужу. А то скоро доктор придёт.
    — Снова приступ? — запереживала она. — Ты хоть поспала ночью?
    — Немного, — не стала отпираться я и быстро, чтобы Ира не успела посетовать насчёт здорового сна, добавила: — Я с ним днём прилягу и подремлю.
    Вышла из спальни. Прикорнуть удалось лишь под утро, когда Саша, наконец, перестал задыхаться и уснул. Конечно, приступы сейчас стали намного реже, но лечить ребёнка нужно долго и кропотливо. Я была невероятно зла на тех, кто довёл мальчика до такого состояния. Понимаю, что в приютах нет средств, чтобы проводить грамотное лечение, но ведь можно было перевести Сашку в специализированное заведение.
    На миг замерла у недавно оборудованной детской и, постучав, спросила:
    — Саша, я могу зайти?
    Он сам открыл мне дверь. Тоненький, как тростинка. Со светлыми волосами до плеч, светлой кожей и огромными глазами мальчик напоминал маленького принца из сказки. Вот только худоба его была болезненной, кожа бледной от недостаточного ухода, да и тёмные подглазины много о чём говорили.
    Я растянула подрагивающие губы в улыбке. Сердце сжималось от боли за ребёнка:
    — Хочешь какао? Ира добавила твои любимые зефирки.
    Он кивнул и, оставив дверь открытой, вернулся к столу. Усевшись на стул, взял в руки карандаш и наклонился над рисунком.
    Я поставила кружку рядом и спросила:
    — Это кот? — Разглядывая картинку, добавила: — Очень похоже.
    — Это лошадь! — обиженно буркнул он.
    — У, — протянула я и погладила мальчика по голове: — Это очень ласковая лошадь с мягкими копытами. Папе очень понравится такой подарок…
    — Я рисую дедушке, — возразил Саша и поднял на меня глаза: — Он обещал научить меня кататься верхом, сразу как разрешит врач.
    — Обещал, значит, научит, — подтвердила я. — Дедушка зря слов на ветер не бросает. Хочешь, я почитаю тебе про лошадок?
    Саша тут же бросил карандаш и, пересев на кровать, выжидательно посмотрел на меня. Он почти не разговаривал, мало ел и боялся мужчин… Лишь моему отцу каким-то загадочным образом удалось отвоевать уголок в сердце ребёнка.
    Но мальчик всё равно никого близко не подпускал. А первым делом, когда его привезли, потребовал отдельную комнату. У меня было ощущение, что это была мечта — своя собственная комната. Поэтому я попросила всех спрашивать разрешения у мальчика, прежде чем туда зайти. Чтобы никто не врывался в мечту Сашки, не топтал его чистую душу. Чтобы у сына был уголок безопасности.
    Да. У сына. Я теперь жена Берегового, а Саша его сын, а, значит, и мой.
    — А можно, — прервал он меня, — я почитаю? — Кивнул на мой живот: — Ей.
    Я улыбнулась и протянула книжку. Буквы там большие, справится. Мы с Лёшей очень удивились, когда узнали, что малыш уже читает. Умненький.
    Саша медленно, спотыкаясь, принялся важно читать по слогам, а я тихонько гладила его по волосам и молча благодарила за любовь к нерождённой ещё девочке.
    В дверь постучали, и я вопросительно посмотрела на Сашу.
    — Войдите, — важно разрешил он.
    Заглянула Ира:
    — Врач приехал. Что сказать?
    Я сжала ладошку мальчика и поднялась:
    — Мы спустимся. — Ира кивнула и закрыла дверь, а я повернулась к Саше и спросила с улыбкой: — Я попросила, чтобы прислали тётю-доктора. Ты же поговоришь с ней?
    — Я не боюсь, — раскусил меня ребёнок. — Пошли.
    Но руки моей не выпускал до тех пор, пока доктор, вывалив на нас неприятные вести, не ушла. Я устало присела на стул и посмотрела в окно. Заметив приближающийся чёрный джип, сказала Саше:
    — Твой папа вернулся.
    Мальчик бросил играть с Рыжуней, которую Лютый по моей просьбе привёз сюда, поднялся и заявил:
    — Я пошёл рисовать!
    И убежал наверх. Я лишь вздохнула. Как же помочь Саше наладить отношения с отцом? Мальчик не только не признаёт его, но даже откровенно боится.
    Поднялась и пошла встречать мужа. Лютый, сняв пальто, обнял меня и, обдав запахом бензина и сырой земли, невесомо прикоснулся губами к моим. Опустился на корточки и, положив ладони на живот, который по сравнению с лапищами мужа смотрелся не таким огромным, поцеловал его.
    Дочка пихнула его ладонь изнутри меня, и Лёша устало улыбнулся.
    — Ты в порядке? — заволновалась я.
    Лютый молча поднялся и прошёл к столу. Налив стакан воды, залпом осушил его. Я вздохнула:
    — Врач приходил. Диагноз подтвердили, у Саши астма. Но… — всмотрелась в лицо мужа. — Расскажи. Я же вижу, что ты встревожен.
    Он обвил меня руками, осторожно сжал в объятиях и шепнул:
    — Всё будет хорошо.
    Завибрировал в кармане телефон. Я достала его и, глянув на номер, похолодела.
    — Не будет.

Глава 3
Лютый

    Через неделю после хорошей новости о том, что Саша жив, мы забрали его из интерната. Сын стал другим — вытянулся, волосы отросли, глаза стали больше, взгляд осмысленней, но и холоднее. Он воспринимал меня не как отца, а как чужого дядю. Первые дни совсем шарахался и убегал, не давался в руки, пугливо сжимался. И это безумно ранило.
    Папой он меня больше не называл.
    — Тетя Маша, — зайдя в кухню, я устало сел за стол, — Агате вот-вот рожать. Мы снег с крыш сняли, но мне не нравится, что трещины пошли, и потолок вздулся — может рухнуть. Вызвал ремонтников.
    — Хорошо, я встречу, а Миша проследит за работой и переведет красавицу в безопасное место.
    — Да, придется какое-то время дежурить около нее. Ветеринар волнуется, что сложные роды предстоят.
    — Ангелине сказал? — заулыбалась тетя и всмотрелась в мое лицо. — Какой-то ты бледный. Кофе сделать? Есть запеканка. Твоя любимая.
    Я поднялся.
    — Не говорил еще Лине, не хочу лишний раз тревожить. Нет, спасибо. Я уже дома позавтракаю, — подошел к тете, поцеловал в щеку и поспешил к выходу, но она остановила:
    — Ты обеспокоен чем-то еще.
    — Ты была у Милы на кладбище после нашего возвращения?
    — Забегала, чтобы снег убрать и проверить все ли в порядке. А что?
    — Да ерунда, — отмахнулся я. Хотя тревога не оставляла, грызла, будто под ребрами завелись термиты. — Все, убежал.
    — Как Саша? — добавила масла в огонь тетя.
    — Все сложно, — я не обернулся. Стоял застывшей глыбой на пороге кухни и смотрел в пол. Будто это поможет.
    — Больше терпения, сынок. Мальчик напуган, ему нужно привыкнуть к новому дому. Плюс здоровье слабое…
    — Сын меня не помнит, — перебил я и опустил голову на грудь, сжал губы и слегка стукнул кулаком по косяку. — Вообще не помнит.
    — Много времени прошло. Ему тоже было непросто все это пережить.
    — Мы так и не узнали, что случилось. Сер… — я поперхнулся, — этот урод все еще молчит. И на суде молчал. Скотина.
    — Леш, сейчас главное Лина и Саша, оставь расследование. Виновный наказан, не терзай себя и других.
    — Ты права, но… — я потер кулаком грудь. Так свербило там. — У меня такое мерзкое ощущение последнее время, будто мы что-то упускаем.
    — Езжай домой, а то Лина беспокоится, наверное.
    Я кивнул и молча ушел. Оставив за спиной холодные мысли и темные сомнения. Тетя Маша правильно говорит, нужно учиться жить дальше.
    За ночь, пока спасали конюшню от обвала, машину занесло снегом. Пришлось повозиться, чтобы хоть стекла освободить. Под руку попался кусочек картонки. Треугольник идеальной формы. Я перевернул его, счистил снежинки, что обжигали кожу холодом, и едва не упал от пронзившего шока. Фотография сына. Та самая, что я оставил на могиле Милы. Через столько дней внезапно оказалась на моем капоте? Разрезанная?
    Я обернулся в ужасе. Никого вокруг. Только сосны поскрипывают и птицы воспевают на ветвях скорое приближение марта. А пока зверствует лютый, по-нашему — февраль.
    Я изучил надрез на фото. Идеально по диагонали, будто лезвием.
    Только одна тварь могла так сделать. Но он же мертв. Мертв!
    Или снова обман и игра в марионетки? Сердцу стало тесно в груди. Оно заколотилось, прыгнуло вверх и заперло дыхание. Я согнулся и долго приходил в себя.
    Такие вещи не случайны, фото сами по снегу не скользят и в воздухе не распадаются на части. Это человек сделал. Значит, над моей семьей нависла новая гроза.
    Я прыгнул в машину и подгоняемый адреналином, вдавливал педаль в пол, чтобы добраться домой как можно быстрее.
    Тестя встретил на улице, у крыльца. Кирсанов мрачно окинул меня взглядом, сдержанно кивнул и пошел к своей машине. Я поговорю с ним позже, нужно сначала все выяснить.
    Когда я почти дошел до двери, зазвонил телефон.
    — Алексей, — скрипучий голос Настиной соседки насторожил, — вы просили за девчонкой присматривать. Утром увезли ее куда-то. Двое громил. Она и пикнуть не успела.
    — Номера записали?
    — Да ментовские машины, записала, скину смс-кой.
    — Благодарю за бдительность.
    — Я же всегда рада, — протянула старушка. За сотню баксов в месяц она готова была почти на коврике Волковых спать.
    В доме было тепло, привычно пахло молоком и шоколадом. Ира каждый день какао готовила. Я не очень люблю, а Ангелу нравится.
    Стоило мне зайти внутрь, как сын, будто столкнулся с монстром из шкафа, бросился по ступенькам наверх, в свою комнату. Сердце болезненно сжалось, но я не окликнул Сашу. Не хочу, чтобы он видел во мне тирана, заставляющего себя любить. Нет. И жену не заставлял. Любил сам, молчал об этом, но любил.
    Все, что мне позволялось — это объятия. Я прижался к Лине и втянул ее запах. Мне больше и не нужно. Только бы знать, что она дома, в безопасности.
    На УЗИ нам сказали, что будет девочка. Даже тесть растрогался, спрятал блестящие глаза и украдкой утирал слезы, а у меня от счастья в голове стало пусто, и я забыл, что прежде чем целовать Лину должен спросить разрешения. Она промолчала. Позже и дома я украл несколько таких поцелуев, когда маленькая смеялась с неуклюжего Сашки, что играл в снегу.
    Это были безобидные ласковые поцелуи. Не больше. Большее я не заслужил и не просил.
    Я признал, что она мне нужна. Что люблю, но в ответ этих слов так и не услышал. Да, Лина ценит меня, уважает, прислушивается, но все еще держит на расстоянии. Зато проявляет преданность к нашему ребенку и возится с Сашкой, хотя он ей вообще никто.
    — Ты в порядке? — Ангел очень чуткая, а еще читает мои эмоции, как книгу, но сегодня я не буду ее тревожить. Сначала проверю догадки.
    Обнял девушку, прошептал, что все будет хорошо и опустил взгляд на звонящий телефон в ее руке.
    «Чехов» — горело на экране.

Глава 4
Ангел

    — Я отвечу, — сухо сказал Леша и перехватил мою руку. — Не позволю тебе в это лезть.
    И снова меня отшвырнуло назад, в прошлое, где я жила в страхе и ненависти. Сжавшись, я не моргая смотрела на Лютого. Тёмный взгляд, перекосившееся лицо, плотно сжатые губы. Его ярость была мне слишком знакома, она будто выворачивала меня наизнанку, оголяла нервы.
    — Присядешь? — Леша отстранился, будто понял, что я испугалась. Взял телефон и, мазнув дрожащим пальцем по экрану, приложил мобильный к уху, замер и прислушался.
    Я отступила на несколько шагов и прижалась к стене. Пытаясь выровнять дыхание и успокоить сердце, казалось, выдающее все двести ударов минуту, убеждала себя, что прошлое в прошлом. Что Лютый изменился. Что мой муж никогда не обидит меня. Больше никогда.
    Дочка, будто ощутив мою нервозность, начала пихаться, да так болезненно, что я застонала. Скривившись, выгнулась от острой боли — будто малышка попыталась просунуть пятку меж моих рёбер.
    Леша ступил ко мне, сжал плечо, а сам вслушивался в телефон. Откинул трубку и присел, коснулся щекой живота, погладил ладонью.
    — Тише, папа тут. Не волнуйся и не дерись. Ангел, — он поднял голову, — я не хотел напугать. — Кивнул на стол. — Как его номер у тебя в телефоне остался? Мы же удаляли, кажется.
    — Кажется, — пробормотала я, не зная, чего я в данный момент больше боюсь. Прошлого, что вдруг напомнило о себе, или будущего, каким ужасным оно может стать, если Чех каким-то образом выжил. Подумав, осторожно коснулась волос мужа и спросила: — Это ведь может быть кто-то другой? Чья-то несмешная шутка. Врагов у нас хватает. Тот же Носов… Он мог узнать о слитых данных.
    — Кто бы ни был, ничего не бойся, — глаза мужа странно загорелись, блеснули затягивающей чернотой. — Никто к вам не приблизится и на шаг. Верь мне.
    Губы мои дрогнули. Как можно одновременно бояться и верить? Это будто сухая вода. Но во мне ещё подрагивал ужас, топил меня горечью прошлых обид, а в то же время на сердце становилось тепло, когда Лёша клялся защищать нас.
    Нет, я не верила. Я знала, что муж костьми ляжет, но никого к нам не подпустит. Лёша окружил нас ненавязчивой заботой, и даже по ночам, обнимая меня, лишь целовал волосы, хотя я прекрасно ощущала, что ему хочется большего.
    Медленно выдохнула и пожала его плечо. Хотела рассказать о Саше, о его забавном рисунке, как по мочевому пузырю будто ножом полоснули.
    — Ай, — выдохнула я и, освободившись из объятий мужа, мелкими шажками засеменила в сторону туалета.
    Только бы добежать! Но тот был занят. Подниматься на второй этаж сил не было, и я заколотила в дверь.
    — Ира, скорее-скорее, а то сама убирать будешь.
    Больше было некому, папа на работе, Саша в своей комнате и носа не высунет до обеда. Ирина вылетела, как ошпаренная, пуская меня в вожделенную комнату. Я облегченно выдохнула — не опозорилась.
    — Да что за наказание? — проворчала, выходя. Избегая смотреть на Лютого, ощущала себя не в своей колее. Смущённо добавила, будто оправдывалась: — Вроде и не пью много, а как приспичит, так хоть вой.
    — Ребёночек на мочевой пузырь давит, — счастливо заулыбалась Ира. — Наша девочка растёт!
    — Лина, — муж пошел к двери, стал снова одеваться. Только вернулся же. — Отец не говорил, когда приедет?
    — Я спала, когда он ушёл, — ответила и, заволновавшись, направилась к нему: — Куда уходишь? Надолго?
    Леша поджал губы, но ответил мягко:
    — Проверю конюшню. Через пару минут вернусь.
    Сердце забилось чаще, я потянула мужа за руку:
    — Что случилось? Ты ночью там был? Лёша, расскажи, а то я придумаю такое, что сам не рад будешь. Кто-то заболел? Кто?
    Волнение нарастало.
    — Нет, я лучше с тобой пойду. Ир, принеси пальто!
    Леша подошел ближе и, не спрашивая разрешения, коснулся губ, а потом выпалил:
    — Не хотел тебя волновать, но Агату я купил беременной. Скоро роды. Лина, ты лучше почитай об этом, я совсем не разбираюсь. А дома все в порядке, просто гляну, хорошо ли почистили снег.
    Я даже задохнулась от возмущения:
    — А почему молчал? Какое волнение? Я ни капельки не волнуюсь… — Обернулась и крикнула спешащей ко мне с пальто Ире: — Где мой ноутбук? Я сейчас же скину сообщение в нашу ветклинику, и они найдут специалиста. Агата! Девочку надо осмотреть. — Встрепенулась и посмотрела на хмурого Лютого: — Папа! Так вот почему ты спрашивал о нём? — Помотала головой: — Нет, я сама всё улажу. Совершенно спокойно!
    Леша засмеялся, потянул меня к себе.
    — Я уже вызвал ветврача, все уладил, моя воинственная женщина. — Он вдруг перевел взгляд на лестницу, и одними губами сказал: — Саша?
    Я вздрогнула, но оборачиваться не стала. Если Саша спустился, не стоит обращать всё внимание на мальчика — это напугает ребёнка. Но и игнорировать не стоит. Высвободилась из объятий мужа и легонько улыбнулась:
    — Хорошо, иди посмотри. А мы будем ждать. — Обернулась и неторопливо направилась к застывшему в нерешительности мальчику. — Да, Саш? — Подошла и, взяв его за руку, посмотрела на мужа: — Папа проверит, как там лошадка, у которой в животике жеребёнок, и вернётся.
    — Жеребёнок? — заинтересовался Саша и покосился на мой выступающий живот. — Так же, как и у тебя, мам?
    У меня дыхание перехватило, глаза защипало, к горлу подкатил ком так, что не сумела и слова вымолвить. Надо было пошутить, что у лошадки жеребята, а у людей ребята, но сумела лишь кивнуть.
    — Хочешь посмотреть? — хрипло спросил Леша и осторожно ступил к сыну. Хотел протянуть руку, но мальчик испуганно перешел на ступеньку выше.
    Пальцы мальчика впились в мою ладонь, причиняя боль. Я с трудом проглотила вставший после слов мальчика в горле ком и взъерошила волосы Саши.
    — С мамой и папой вместе посмотреть на лошадку… — Улыбнулась и хитро добавила: — У которой, как и у меня, скоро будет малыш. Хочешь?
    По лицу ребёнка легко было прочесть раздирающие его сомнения, страх и огромное любопытство. Саша очень похож на отца, такой же эмоциональный. И так же пытается это скрывать. Сколько же боли выпало на долю маленького человека!
    Я перебирала пальцами мягкие волосы и молча ждала решения мальчика. Как и Лютому, ему было нужно время, чтобы победить своих демонов. Как и Лёше, ему очень хотелось снова поверить в то, что жизнь не только боль.

Глава 5
Лютый

    Мне хотелось на воздух, но я не двигался. Стоял, будто вкопанный, и ждал ответа. Я готов вторые сутки не спать, лишь бы увидеть от сына хоть маленький шаг навстречу.
    И благодарность Лине распирала грудь, но я сдерживал чувства и неосознанно сжимал кулаки. Увидев обжигающий взгляд Саши, спрятал руки за спину.
    — Я жду вас на улице, — проговорил с трудом и вытолкал себя на крыльцо. Как же тяжело представлять, что видел сын в ту ночь. Это заставило его вычеркнуть меня из памяти, а Лина для него теперь Мила. Та, которой больше нет. Я сам опускал тело в гроб и сам закапывал. Нет ее, но для малого она все еще жива.
    Приложив ладонь к холодной стене, выдохнул через зубы, чтобы сдержать поток грубостей. Я старался меняться, не материться, быть лучше, мягче, сдирать с себя налипшую за последние годы грязь. Это было тяжело.
    И звонок не шел из головы. На губах дрожали самые плохие слова в моем лексиконе, а разрезанное фото сына добавляло остроты, пугало до чертиков. Лина не должна об этом узнать, пусть лучше лошадью занимается. Это отвлечет ее от правды, а с тем, кто может тревожить мою семью, я разберусь.
    Я отлепился от стены и пошел в домик охраны. Двое мужчин стояли у ворот и распускали вокруг себя облака дыма. Не переношу запах сигарет, и ребята знают, выбросили бычки в мусор, стоило мне подойти ближе.
    Распорядившись об усилении охраны по периметру усадьбы тестя, я сходил на конюшню. Там было сухо и убрано, новый конюх отлично справлялся.
    Когда вернулся к дому, с надеждой посмотрел на дверь, и она внезапно открылась.
    Лина вышла одна. Она виновато улыбнулась и, кутаясь в пальто, сошла по ступенькам. Приблизилась и шепнула:
    — Немного терпения, Лёш. Он уже сам спустился к нам. Ему любопытно, а значит, всё изменится. Если не настаивать, не заставлять лиса выйти из норы, он сам высунет нос посмотреть, чем таким интересным мы занимаемся. — Она мило сощурилась и прикрыла рот ладонью. — Папа учил. Это один из законов бизнеса, но он и тут может пригодиться.
    Схватилась за мою руку:
    — Поехали навестим Агату? Я бы и к тёте Маше заехала. Такую запеканку, как делает она, и мишленовском ресторане не попробуешь! — Улыбка сползла с её губ, и Ангел добавила: — А ещё нам нужно поговорить о новости.
    — Лин, прошу, не лезь, — говорил очень мягко. — Шестой месяц, береги малыша, я разберусь, кто мог звонить.
    Жена стала еще симпатичней с круглым пузиком, но теперь у меня не было иллюзий, и внешне она никогда не напоминала больше Милу, но вот ребенок мог ошибаться из-за стресса.
    — Нужно вызвать психолога. Саша что-то видел. Сомневаюсь, что узнаем подробности, но попробовать можно, — помогая Лине забраться в машину, залез в салон, чтобы ее пристегнуть. — Он назвал тебя мамой, — глаза защипало, я подался назад, потому что близость нежных губ и глубоких глаз манила, топила меня в жажде проявить больше чувств.
    — Звонок очень неприятный, — передёрнула плечами Лина, — но я о Саше. Мне кажется, ты не услышал меня, когда я сообщила о подтверждённом диагнозе. Ему поставили астму, Лёш. Это очень серьёзно. Доктор сказала, что если бы его привели к ней хотя бы на год раньше, всё было бы иначе. А теперь…
    Она поперхнулась и, прикусив губу, отвернулась к окну. Медленно выдохнула и продолжила обманчиво спокойно:
    — Нам нужно решить, как мы будем с этим справляться. Предложили два пути. Будем лечить его дома, окружая любовью и заботой, но это долго и опасно. Или же больница?..
    Она повернулась и полоснула меня острым, как бритва, взглядом:
    — Он только-только привыкать стал. Обрёл уголок, где чувствует себя в безопасности. Заговорил, даже к тебе вышел! Неужели всё это напрасно? Доктор настаивает на больнице, и я всё понимаю, но мне кажется, там ему станет хуже. Сердцем чувствую!
    Я проверил крепеж, кивнул и вышел на улицу. Когда сел за руль, чувствовал, что Лина глаз с меня не сводит.
    — Я знаю о диагнозе, маленькая. Ему еще в три года его поставили. Я ведь дом в соснах купил ради Саши. Нужно будет в больницу — ляжем. Будем втроем в палате, — повернулся и, перехватив ее холодную руку, поцеловал. — Вернее, вчетвером.
    Лина втянула воздух и часто-часто заморгала. Глаза её влажно заблестели, с губ сорвалось:
    — Спасибо. — И, зажмурившись, отчего по щекам скользнули две прозрачные капли, со смехом добавила: — Только нужно пятиместную палату искать. Папа нас одних ни за что не отпустит!
    Прежде чем потянуться, зажмурился, боясь, что прогонит, потом коснулся ее щеки и осторожно вытер слезы.
    — Как захочешь. Ты только не плачь, мы справимся. Поехали?
    Лина положила прохладную ладонь на мою руку и, прижав к себе, глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду, а затем очень медленно повернула голову и прижалась мягкими тёплыми губами к моей ладони.
    Чтобы не переборщить с эмоциями, я перевел разговор на другую тему:
    — Тетя предлагала мне сегодня запеканку. Как знала, что мы приедем, — переместил руку, скользнув по щеке девушки и, не удержавшись, вплел пальцы в волосы. Лина не оттолкнула, но замерла, затаила дыхание и распахнула шире голубые, как небо на рассвете, глаза, потому я снова отступил. Убрал руку, повернулся и завел машину.
    В животе у Лины громко заурчало, и она сжалась, едва сдерживаясь.
    — Кажется, кому-то ещё хочется запеканки, — давясь смехом, с трудом выговорила она и, охнув, прижала руку к боку: — Двойную порцию, я поняла!
    — Чур, я дочку кормить буду? — подхватил веселье.
    Она растерянно моргнула и ответила:
    — Хорошо.
    Опустила глаза и, просматривая контакты на своём телефоне, вызвала кого-то.
    — Альберт Семенович? Ангелина Кирсанова… — Виновато покосилась на меня и поправилась: — Береговая. Да, замуж вышла. Спасибо. Вы в ближайшее время не заняты, если будет нужна консультация? У нас кобылка на сносях… — Повернулась ко мне: — Сколько лет Агате? А… разъединилось.
    Телефон завибрировал в её тонких пальцах, и Лина поспешно ответила:
    — Да, Альберт Се…
    Застыла и, посмотрев на меня, побелела, как мел. Нежные пухлые губы, что обрели синеватый оттенок, будто Ангел замёрзла, шевельнулись:
    — Да, господин Чехов. Слушаю вас.

Глава 6
Ангел

    Лёша ударил по тормозам и, остановив машину, требовательно протянул руку. Я отвернулась, не давая ему забрать телефон.
    Да, это Чех. И он жив. Такие гады не умирают. За мгновение в голове пронеслась куча мыслей. Оборотню в погонах нужно было спрятаться, поэтому он и инсценировал свою смерть. Уверена, что с его связями это не сложно.
    От кого он скрывался? Вывод напрашивался сам собой: от внутреннего расследования. Потому что в тот день его должны были посадить. Женщина, которую порекомендовал нам Макс, мёртвой хваткой вцепилась в жертву, и та решила притвориться мёртвой.
    Но знает ли Чех, кто именно подставил его? Сумел ли он найти ниточку ведущую к папе? К нам? Вряд ли, иначе не раскрылся бы. Значит, ему что-то нужно.
    В груди прокатывались волны болезненного жара от ужаса, но мой голос прозвучал на удивление спокойно.
    — Слушаю вас.
    — Я рад, что созданная мной ячейка общества прижилась, — «счастье» Чеха данным фактом было явным издевательством. — Значит, я правильно всё рассчитал. Как протекает беременность, Ангелина?
    — Спасибо за беспокойство, — голос будто звучал отдельно, был лишён эмоций, хотя внутри меня всё кипело. Хотелось высказать Чехову всё, что я о нём думаю, но стоило быть осторожной. — Что вам от меня нужно?
    — Сразу к делу? — довольно усмехнулся он. — Видно, что ты дочь своего отца. — Его голос жалил ледяными стрелами: — Переведи мне сто тысяч долларов на указанный в закрытом чате тотализатора счет, и я намекну, где сейчас находится сестра Сергея Волкова.
    Связь прервалась, а я растерянно посмотрела на Лёшу:
    — У Сергея есть сестра?
    Лицо Лютого исказилось, кожа руля под пальцами жалобно скрипнула. Муж резко распахнул дверь машины и вышел на улицу, прошипел что-то в морозный воздух. Отбежал подальше и, согнувшись, закричал.
    Я слышала обрывки очень грязных слов:
    — с…ка… разь… Как?! Как он выжил?! Не понимаю! Сучья…рда.
    Я сжала телефон, понимая, что наша жизнь рассыпается песочным замком под действием неумолимых волн судьбы. Не моей судьбы. Всё, что со мной происходило эти месяцы — не моя доля, а навязанная Чехом. И его слова «созданная мной» явно намекали на это. А от самодовольного «я всё правильно рассчитал», затошнило.
    Дёрнула ручку машины и, с трудом выбравшись из джипа, согнулась пополам. Меня вырвало, и малышка зашевелилась внутри. Я тут же выпрямилась и нежно погладила животик:
    — Тише, тише, всё будет хорошо. Папа никому не позволит причинить нам вред, да и мама не так слаба, как хотелось бы врагу. — Я горько усмехнулась. — Пришлось отрастить колючки.
    Ощутив приближение мужа, обернулась и, вытерев рот, улыбнулась:
    — Кажется, меня укачало. Отвези меня домой, пожалуйста. Я Агату потом навещу. Если будет нужна помощь, дам телефон специалиста. Папа к Альберту всегда обращается, когда у племенных лошадей срок рожать подходит.
    — Мы почти приехали, передохнем немного в доме и вернемся, — Леша коснулся моих плеч, слабо сжал. Он раскраснелся, глаза сверкали глянцем, а могучее тело сотрясалось от дрожи. — Лина, посмотри на меня, — вдруг довольно строго сказал муж и слабо потрепал меня за шубку. — Я спрячу тебя. И Сашу. Должен быть выход. И не перечь, я не позволю тебе лезть. Ты мать моего ребенка, и должна хоть немного слушаться. Никаких шипов не нужно, достаточно накололась о мои ошибки. Ты беременная слабая девушка, а не воин в доспехах, что будет разбираться с больным ублюдком, способным на все. Я не позволю, слышишь?! Или настолько мне не доверяешь? Еще раз ответишь этой мрази, я убью его голыми руками, клянусь. Сяду, но буду знать, что ты в безопасности. Хватит играть с огнем. Я втянул тебя, я тебя и вытащу. Найду способ, просто доверься и дай немного времени. Ангел, пожалуйста, — он прижался к моему лбу и тихо добавил: — Настя. Сестру Сергея зовут Настя. Она инвалид, и сегодня ее вывезли из квартиры люди в погонах, мне соседка звонила. Я присматривал за девчонкой после суда, боялся, что сама не выживет. Она упертая, на тебя похожа, не подпустила меня и близко к дому. За брата обиделась… — Леша резко замолчал и тяжело задышал.
    Я не знала, что сказать. Но и молчать сейчас нельзя. Вдохнула, открыла рот… и снова закрыла. На сердце скреблись кошки — Лёша прав. Я не подпускаю его к себе, лишь позволяю быть рядом.
    — Извини, — выдавила с трудом. — Я в отца. Нам… трудно доверять. А ты… — Сказать это было трудно, особенно зная, что мужа слова расстроят, возможно разозлят, и как он поступит, трудно предугадать.
    Лютый вспыльчив и бескомпромиссен, потому и прозвище такое заслужил. Но мы с ним уже не просто в связке, мы скованы. Браком, Сашей, ещё нерождённой малышкой.
    — Я пытаюсь, Лёш. Честно пытаюсь довериться тебе, но меня так воспитали. Отец всегда говорил, что рассчитывать в этом мире я могу лишь на себя. Что предать может даже самый близкий. Что нужно…
    Замолчала, заметив, как изменилось выражение лица мужа Вздохнула и тихо сообщила:
    — Чех приказал перевести сто тысяч на его счёт. Тогда он скажет, где Настя. — И торопливо добавила: — У меня есть, даже папу не нужно просить, но предупредить, что Чех жив стоит. Я боюсь, что он мог догадаться, кто навёл на него отдел внутреннего расследования.
    — Лина! — Леша отошел немного и свел брови. — И ты собиралась все это сама провернуть? С пузом, подпирающим мочевик? Да елки-палки! Ладно не подпускать меня к себе, не давать проявить хоть малейшую ласку, но вот так рисковать ребенком! Проснись уже. Мы не в сказке, а я твой муж. Хреновый, но какой есть. Дай мне это решить, не лезь на острие ножа.

Глава 7
Лютый

    К дому ехали молча. Лина отвернулась к окну, плечи ее подрагивали, а я не знал, что делать. Хотелось обнять и сказать, что все будет хорошо, но у меня не было этой гарантии. Пока жив псих, который натравил меня на Кирсановых, хорошего ничего не будет. И зачем ему Настя? Что за нелепость?
    Я затормозил у дома тёти Маши слишком резко, сжал руль до боли в суставах. Долго сидел, не двигаясь, и смотрел вперед. Есть у меня одна мысль, как вывести урода на чистую воду, но жене это не понравится. Значит, она не должна об этом знать.
    — Лина, пойдем, — потянулся к ней, завел светлые локоны за ухо, чувствуя, как по кончикам пальцев катится ее трепет и страх, как скручивается узел похоти в чреслах от такой близости.
    Отступить? Снова отстраниться, когда хочется быть ближе?
    Хватит бояться прикосновений — она моя жена. Принуждать к сексу я не буду, но и шарахаться от меня столько времени — нож в сердце. Разве Лина не понимает?
    Сцепив зубы, я отмахнулся от обид и своих личных претензий. Просто не имею на это права. Придется терпеть всю жизнь? Буду. Я виноват, и готов платить любую цену за то, чтобы жена и любимая простила.
    Выдохнул, стараясь не выдать своих переживаний, пригладил ее волосы.
    — Маленькая, доча кушать хочет. Пойдем в дом?
    — У меня есть эти деньги, — глухо сказала Ангелина и посмотрела прямо в глаза. — Переведу Чеху и узнаем, где девушка. Раз ты так переживаешь, Настя для тебя не пустой звук.
    — Не пустой, но я сам переведу. Ты чем слушала, Ангел?
    — Дослушай, пожалуйста, — попросила она, уголки губ её дернулись вверх: — Муж. Если Чех вышел на меня, значит, не подозревает. А ещё ему нужны деньги. Переведу я, а ты в это время свяжешься с той женщиной из отдела внутреннего расследования. Думаю, счета Чеха они прикрыли, раз ему деньги срочно потребовались… И по этой сумме можно будет отследить местоположение нашего врага и доказать, что он жив.
    Жена положила ладонь мне на руку и снова улыбнулась.
    — Мы сделаем это вместе, потому что семья. Я же вижу, Лёш — ты что-то задумал. Да, я слабая беременная женщина, но я — твоя слабая беременная, но умная женщина.
    И я не выдержал. Налетел на ее манящие губы и жадно, до черноты перед глазами и острой боли в паху, целовал, ласкал язык и путал свои пальцы в изумительно-гладких волосах. Придерживая затылок и не выпуская Лину из своих объятий, до потери контроля врывался в ее рот. В машине было тесно, а в моей груди еще теснее. Я задыхался.
    Очнулся, когда жажда прокатилась по всему телу цунами и свернула вожделением низ живота. Оторвался от жены и приподнял руки, будто сдаюсь.
    — Лина, маленькая, прости. Я… — зажмурился и закусил пылающие губы. — Хотел сказать, что ты… — приоткрыл осторожно один глаз, — невероятная.
    Она сидела, не дыша, смотрела на меня расширившимися блестящими глазами и беззвучно шевелила припухшими от поцелуя губами. На миг улыбнулась и, опустив взгляд, завела упавшую на щёку прядь волос за ухо. Но голос прозвучал прохладно, будто улыбка мне померещилась:
    — Пойдём в дом, тётя Маша уже из окна смотрит.
    Выскочив на улицу, я тихо чертыхнулся в воздух, обежал машину и помог жене выйти.
    Через полчаса мы уже разогрелись, ушло чувство морозной скованности, Лина разрумянилась, и я осмелился сделать еще один маленький шаг. Сел рядом, поставил тарелку с запеканкой поближе и заулыбался.
    — Ты обещала, — наколол кусочек творожного десерта и выжидающе посмотрел на Ангелину.
    Тетя Маша тихо закашляла, набирая воду в чайник, но я не дрогнул. Если мне придется сделать то, что задумал, у нас осталось немного времени для общения с женой. Пусть она хотя бы запомнит меня заботливым.
    Лина покосилась на меня и, погладив животик, проговорила:
    — За папу.
    Открыв рот, аккуратно взяла губами кусочек запеканки.
    — За маму, — я отколол еще один, а тетя быстро и тихо смоталась с кухни.
    Жена, тихо засмеявшись, шепнула:
    — Напугали.
    И слизнула с кусочка капельку стекающей сметаны.
    Я растянул губы в улыбке, наверное, она покажется ей придурковатой, потому что за последние два с хвостиком года я впервые почувствовал себя счастливым, хотя и тревожился.
    — За братика? — отколол еще кусочек.
    Лина выпрямила спину и отстранилась:
    — Надо позвонить Ире, как там Саша. Не испугался ли. Меня давно уже нет дома.
    — Лина, — я придавил тоном. — Ешь спокойно. Мы передохнем полчаса и вернемся.
    Я надеялся, что Лина увлечется, хоть немного успокоится, но она неисправимая. Любит все контролировать, властная женщина. Наверное, это меня и привлекало в ней всегда.
    Лина хотела возразить… а может, согласиться — этого я узнать не успел.
    — Ой!
    Жена прижала ладонь ко рту, подскочила и исчезла за дверью уборной. Вышла довольно быстро. На щеках жены сверкали капельки воды, будто она решила не вытирать лицо полотенцем.
    — Пихнула так сильно, прямо по желудку, — пожаловалась громко и рассмеялась: — Хулиганка.
    — Это нормально, что она так активна? — забеспокоился я, поднявшись навстречу. — Часто дерется. Иди сюда, — взял девушку за руку и повел к дивану в гостиной. Я был словно в тумане: очарован ее непринужденностью, но и безумно напуган за ее жизнь.
    Чех. Чех. Чех. В голове пульсировало, будто сигнальная лампочка. Не мне звонил, сука, а Лине. Что-то тут не так. И Настя. Почему именно ее он забрал? Почему?! Как она там? Что бы ни сделал Сергей, девчонка не должна страдать. Она же даже закричать толком не сможет!
    — Сядь, — попросил я, и когда Лина послушалась, устроился рядом. Развернул ее от себя, заставив смотреть в стену. Стал разминать зажатые плечи и спокойно говорить: — Будь осторожней. Никаких больше ответов на странные звонки. Это мужские игры, я запрещаю тебе вмешиваться, — провел пальцами по маленькой спине, свел ладони в центре, где сильно выпирали позвонки, снова огладил плечи и спустился по рукам. — Обещай. Ангел.
    — Нам от этого боя не уйти, Лютый, — вздохнула она и осторожно оперлась на меня спиной. Поглаживая живот, добавила: — Мы думали, противник в нокауте, а это лишь нокдаун. — Она запрокинула голову и, глядя на меня, улыбнулась. — Мне было интересно, чем ты увлекался, вот папа и достал старые записи боёв.
    — Зачем, Лина? Это скучно ведь, — я искренне удивился и провел пальцем по ее щеке.
    Кожа под пальцами густо покраснела, взгляд жены чуть потемнел.
    — Это интересно, — с лёгким смущением объяснила она. — Смотрела для того, чтобы понять твою тактику боя. А ещё мне стало интересно, что я почувствую, когда тебе будет больно. Конечно, ты почти всегда побеждал, но порой доставалось.
    — Да, — я качнул головой. — И выдержу сильные удары, а ты — нет, потому — это мой бой, а ты останешься за старшую. Дома, — я обнял Лину со спины, вжался, как мог. — Я так за вас боюсь, — поцеловал в шею, вкрай обнаглев. Я был будто пьян. День сумасшедший, ужасно хотелось спать, но не хотелось упустить эти драгоценные минуты нашей близости. Наверное, больше таких не будет.
    — Значит, ты согласен на моё предложение, — Лина вернула разговор к деньгам. — Я перевожу деньги… из дома! А ты выводишь ищейку на дичь.
    — Ты неисправима, — я положил голову на спинку дивана и устало прикрыл глаза. Притянул к себе Лину ближе и, вдохнув запах ее волос, снова откинул затылок назад.
    Как же хотелось спать.
    Я помню, как пахли волосы Милы — сладкими тропическими фруктами. Лина пахнет иначе, теплее, что ли. Или мне так кажется?

Глава 8
Ангел

    Я ненавидела Лютого! Смотрела сейчас на него спящего и снова истекала ядом злости, да так, что тошнота подкатывала к горлу, и выкручивались нервы.
    Почему он ведёт себя так, будто я фарфоровая статуэтка времён Екатерины Второй? Пылинки сдувает! Поддержал меня, когда я, качаясь, как шарик с водой, не удержала равновесие. Следил за каждым движением и никому не давал приближаться ближе, чем на три шага. Даже отцу приходилось выдерживать дуэль взглядами, чтобы обнять меня после рабочего дня.
    Ненавидела Лютого! За то, что кормил меня, как маленькую. Аккуратно вытирал мне пальцем губы, облизывая при этом свои. За то, что взгляд его теплел, когда муж смотрел на меня. И как при этом преобразилось изуродованное шрамом лицо, выглядело до противного милым. За то, что пытался заставить меня слушаться и безоговорочно принимать его решения.
    За то, что вел себя так, как я всегда мечтала, будет относиться ко мне муж.
    И когда Лёша обнял меня, осторожно целуя, снова ощутила его возбуждение. У меня складывалось впечатление, что муж всегда возбуждён. Но даже ночами, прижимая меня к себе, ни разу не заикнулся о повторении брачной ночи.
    — Ненавижу! — выдохнула я, прикасаясь к лицу Лёши. Провела кончиками пальцев по длинному уродливому шраму, погладила мягкие волосы. — Как же я тебя ненавижу.
    Раньше, заметила на старых фото, Лютый носил короткий ёршик, но теперь волосы отросли, и я перебирала пальцами непослушные вихры. Читала, что волосы растут в разные стороны у крайне эмоциональных людей. Да, Лютый всегда был таким, и без подсказок ясно. Стихия, сносившая всё на своём пути!
    И меня…
    — Я обещала, что не буду ненавидеть, — прошептала я. — И не сдержала своего слова. Прости. Смотрю на тебя, и сердце сжимается болью.
    Я провела подушечкой большого пальца по густой брови Лёши. Ресницы мужа подрагивали, было заметно, как двигается око под веком. Наверное, сон к Лютому пришёл неспокойный. Через приоткрытые губы вырывалось рваное дыхание.
    Я прочертила линию носа и коснулась подрагивающих губ. Они могут причинить боль и удовольствие… В памяти сразу возникли яркие картинки. Нет, не того случая в машине. Сейчас мне казалось, что это вообще произошло не с нами. Или с нами, но в прошлой жизни.
    Сейчас я вспоминала, как Лёша ласкал меня в первую брачную ночь. Его нежные руки, чуткие слова, осторожные поглаживания, и нервная дрожь большого накачанного тела. Я видела, как сильно хочет меня Лютый — старалась не замечать оттопыривающиеся брюки и вечно голодный взгляд, но не получалось. Он меня хотел, но отчаянно сдерживался. Даже на пике наслаждения жёстко контролировал себя, чтобы не причинить мне боль.
    И за это я тоже ненавидела Лютого.
    Я нажала на нижнюю губу Лёши, провела по ровным зубам, коснулась пальцем языка. Муж причмокнул и качнул головой, но глаза не открыл. Дыхание вновь стало глубоким, расслабленное тело застыло в неподвижности.
    — Ненавижу, — шепнула я.
    Не знаю, что он делал ночью, и это злило ещё сильнее. Может, он действительно навещал Агату, но сейчас, вместо того, чтобы идти к беременной лошади, просто уснул. А может, он пытался выяснить, куда пропала та девушка — сестра Волкова.
    Странно, почему Лёша так заботится о сестре того, кто жестоко убил его жену. Может, он был в неё влюблён? Они же давно друзья.
    Захотелось сделать Лютому больно. Я потянулась к нему и, прикоснувшись губами к его, втянула нижнюю и прикусила. Не до крови, но, надеюсь, чувствительно. Лёша застонал во сне и обвил меня руками.
    Больно? Так тебе и надо.
    — Лин, — услышала я тихий голос Марии. Подняла глаза и увидела, что она одевается. Когда она успела пройти? Я даже не заметила. — Вижу, Лёша заснул. Присмотри пока за домом, хорошо? Мне нужно в город съездить, купить кое-что, а Миша на конюшне сейчас. До ночи не явится точно… Можно мне ваш джип взять?
    — Ключи на столе, — растерянно кивнула я.
    Она улыбнулась и, подхватив ключи, вышла. В доме установилась тишина, какой я давно не слышала. У нас постоянно кто-то есть. Кроме нас с Лёшей и папой — это Ира, слуги, ремонтники, охранники, врачи, гости… Непрерывный поток! Я осознала, что, кажется, впервые осталась наедине с мужчиной. Более того — со своим мужем!
    — За это тоже ненавижу, — буркнула я.
    Отстранилась и, устроившись бочком, чтобы большой живот мне не мешал, медленно расстегнула рубашку мужа. Давно уже хотелось посмотреть на его тело ближе, но останавливал взгляд. Сейчас же, когда вымотанный мужчина крепко спал, я могла себе позволить маленькую вольность.
    А вдруг он у женщины был?
    Спина покрылась липким потом, в груди будто что-то оборвалось. Сразу вспомнилось, как тогда, ещё в загородном доме Лютого, ко мне пришла Эля. Волосы растрёпаны, макияж потёк, глаза блестят, а улыбка такая довольная, что…
    Сжала пальцы в кулаке, оставляя красные царапины на коже Лёши. Муж вздрогнул, и только.
    А ведь тогда я на Эльвиру и внимания почти не обратила. Просто отметила, что Лютый её трахнул. Сейчас же ненависть выжигала мне грудь изнутри только от одного воспоминания. От одной мысли, что он развлекался с другой.
    Лёша называет меня Ангелом, считает, что я чиста и невинна, утверждает, что недостоин меня, а мне с каждым словом всё сильнее хочется вырезать сердце из его груди. Вот из этой мускулистой и широкой грудной клетки! И чем нежнее со мной Лёша, чем сильнее мои чувства. И тем сдержанней мне приходилось быть, чтобы не выдать себя. Играть в семью становилось всё труднее.
    — Ненавижу, — в который раз повторила я.
    Провела кончиками пальцев по очертанию мышц и, вырисовывая замысловатые узоры, спустилась к поджарому животу. Хищник! Большой, сильный, расслабленный, спящий… Приникла щекой к груди и, слушая, как бьётся то самое сердце, которое страстно хотелось заполучить, я гладила мужскую, пахнущую мускусом и морским бризом кожу. Немного жженой соломы и прелого силоса, а еще легкий запах снега, что будто хрустит на зубах.
    От аромата закружилась голова, соски заныли, а по венам будто огонь заструился. Внизу живота стало так сладко и томительно тепло, что перехватило дыхание. И за это Лютого я тоже отчаянно ненавидела. И за слова, которыми он упорно и легко сыпал.
    Слова. Слова. Слова.
    Любит? Это обман. Возможно, самообман. Но я не давала себе ложной надежды. Этот человек настолько привык страдать, что неспособен быть счастливым.
    Любит? Это извращённое проявление чувтсва вины за совершённое преступление. И мне не забыть, что Лёша всегда просит прощения, когда говорит о своих чувствах. Да, он виновен в том, что сделал. Но сейчас я ненавидела Лютого гораздо больше за то, что он не делает.
    Я — хрупкий драгоценный сосуд для его ребёнка, и не более. Лёша не хочет слушать мои советы и не желает стоять со мной плечом к плечу против целого мира. Чех вынудил его быть моим мужем, но Лютый хочет быть лишь отцом.

Глава 9
Ангел

    Я прижалась к мужу спиной. Слушая, как Лютый глубоко и мерно дышит, сама не заметила, как начала улыбаться. Осознав это, опустила уголки губ. Не хочет, чтобы вмешивалась? Желает, чтобы сидела на кресле-качалке, и вязала ползунки младенцу? Пусть и не мечтает.
    Я — Кирсанова! И да, Чех прав — я дочь своего отца.
    Взяла телефон и набрала папе сообщение.
    «Чех жив. Он звонил мне и требовал денег».
    Отправила и оглянулась на Лютого. Муж спал, а у меня засосало под ложечкой, будто делаю нечто запретное. Но ведь я права! Надо спасать сестру Волкова, но так, чтобы вывести похитителя на чистую воду.
    Телефон завибрировал, и я открыла сообщение от папы.
    «Позвоню, кому надо. Жди».
    Я довольно улыбнулась: папа понимает меня с полуслова. И не пытается задвинуть за себя. Запретить что-то делать, предоставить всё решать мужчине. Да, свободой жизнь с ним я бы не назвала. Хоть отец баловал меня, но всё равно дом напоминал казарму. Только готовили здесь к битвам на бизнес-ринге. И в этом он был бескомпромиссен и порой даже жесток.
    Я покосилась на Лютого. В чём-то они с папой похожи. Интересно, какие у них были отношения в прошлом? Почему Лёша решил, что мой папа убил его семью? Да, святым моего отца не назовёшь, но…
    Вздрогнул в руке телефон, я нетерпеливо открыла сообщение.
    «Нужен счёт и сумма, остальное она сама сделает. Только переведёшь по команде».
    Я задумалась. Если я зайду в чат и скопирую номер счета, но переведу не сразу, заподозрит ли Чех ловушку? Перебирая пальцами по коленке, я смотрела на Лютого. Мужчина дышал глубже и спокойнее. Наверное, ему сейчас снился хороший сон. У мужа красивое тело, мышцы выделяются при малейшем движении. Взгляд скользил по широкой груди, плоскому животу, дорожке волос, брюкам…
    И как же быть со счётом? Я щёлкнула пальцами: точно! Сумма не астрономическая, но всё же не маленькая. Не факт, что она может быть на одном счёте. Например, я могу взять благотворительный, там примерно… двадцатка точно есть. А остальное перечислю чуть позже от клиники.
    Не теряя времени, вошла в закрытый чат, который Чех удалил перед своей «смертью». Сейчас всё снова работало, и пароль подошёл. В окне висело одно единственное сообщение — только цифры. Но я и не ожидала приветствий или просьб, поэтому скопировала номер и вышла. Разумеется, тот снова обрёл статус «удалён».
    Скинула номер отцу, а сама неторопливо принялась переводить деньги с онлайн-счёта. Через несколько минут двадцатка ушла, практически обнулив благотворительный счёт. Ничего, через пару дней я пополню его с личного. Всё верну, а пока…
    Посмотрела на сотовый: пап, ну почему ты молчишь? Чем дольше я не перевожу остальное, тем больше шансов, что план провалится. Телефон дрогнул, и я тут же прочитала:
    «Сейчас».
    Дрожащими пальцами стала набирать номер счёта, чтобы перевести оставшуюся сумму, как вдруг Лёша всхрапнул и, обвив мои плечи руками, притянул к себе. От неожиданности я вздрогнула, и телефон выскочил из пальцев, брякнулся об пол. Я застонала от досады, а Лютый зарышся носом в мои волосы и вдохнул. Что-то пробормотал, но я не расслышала.
    Смотрела лишь на сотовый и думала, как завершить начатое. При мысли, что я не успею, затаила дыхание, а подумав, что Лютый проснётся и застанет меня «на горячем» похолодела спина.
    А впрочем, чего я боюсь? Это верное решение, что бы Лёша ни думал, и ему придётся с ним смириться. Я не позволю задвигать себя, пусть знает.
    Высвободившись из объятий, я неловко сползла с дивана и, ощущая себя бегемотиком, с трудом подняла телефон. Быстро завершила транзакцию, когда Лютый уже потягивался и удивлённо смотрел на расстегнутую рубашку.
    Телефон снова дрогнул в моих пальцах, но сообщение было не от отца. Я протянула сотовый проснувшемуся Лёше:
    — Вот адрес, где держат Настю. Чех всё же держит своё слово.
    Лютый всмотрелся в сообщение прищуренным взглядом, сжал губы, отчего тяжелый подбородок дрогнул, молча поднялся и развернулся ко мне спиной.
    — Чех держит слово, — будто эхо, повторил он. Хрипло, низко и зло. Сорвал с плеч рубашку и, повернувшись ко мне, скомкал ее в кулаке. — А мое слово для тебя что-то значит? Я для тебя личный водитель, охранник и телогрейка?
    У меня сердце бухнуло в рёбра, а по пищеводу заструился противный холодок. Я открыла рот, но не знала, как правильно сказать, что он ошибается, и замешкалась.
    Он не дождался ответа. Бросил на стол мятый хлопок, развернулся и ушел в спальню. Его не было минуту, может, меньше, пока я переваривала услышанное, а потом муж вернулся уже одетый: в свитере темного цвета под горло, на плечах выделялись широкие пасовые ремни, а по бокам их оттягивали два массивных пистолета, спрятанные в кобуру. От вида оружия похолодела спина. Я пролепетала:
    — Папа всё уладит, Лёш. Этого не нужно.
    Он зыркнул на меня и пошел грузно к выходу. Набрасывая пальто, сказал:
    — Как только пыль уляжется, и ты будешь в безопасности, разведемся. Не вижу смысла строить замок на песке, — пронзил горьким взглядом, а потом безэмоционально добавил: — Почему ты стоишь? Одевайся.
    Когда мы выходили из дома, как раз вернулась Маша.
    — Уже уходите? — залепетала женщина. — А я вам хотела витаминного салатика сделать. Вот, купила продукты, — она приподняла пакеты.
    — Спасибо, мы наелись, — грубо ответил Леша, забрал ключи и пошел к джипу. Дождался у двери, пока я попрощаюсь с тетей, открыл мне дверь и молча сел в авто. Казалось, что он за эти несколько минут заморозился. Стал льдом, под которым медленно умирает душа.
    Когда я заметила, что он везет меня не в ту сторону, не за Настей, а домой, хотела возразить, но Леша бросил в меня такой уничтожающий взгляд, что я побоялась открыть рот.
    Ну и ладно! Я тоже буду молчать.
    Хотя очень хотелось объяснить, что я поступила правильно, что сейчас Чеха уже выслеживают, но понимала, что муж не хочет ничего слышать. Вцепился в своё решение, как голодный волк в мясо! А моё мнение его не волнует. Сцепила зубы и отвернулась. А к Агате мы так и не зашли, и это тоже злило.
    Доехали мы быстро, муж помог мне выйти из машины, терпеливо провел в дом, обжигая теплом рук, а потом молча ушел, хлопнув дверью.
    Я смотрела в окно на сгорбленную фигуру, что быстро удалялась к воротам, и будто слышала: «Надеюсь, что после смерти ты меня простишь».
    Он ведь может там умереть сейчас, не вернуться, а я… Дернулась к ручке, чтобы выбежать за мужем, хотя бы попрощаться, но остановилась, сжала кулак и отступила. Ненавижу.

Глава 10
Лютый

    Я не злился, я был в бешенстве. Когда тормознул около дома по заданному адресу, мечтал кого-нибудь убить.
    Но чистая дорожка насторожила и заставила подобраться и приготовить оружие. Я осторожно вышел из машины, забрал ключи, но дверь не закрывал, чтобы можно было быстро уехать.
    Во дворе пусто, тихо, заметено густым снегом до высокого порога старенького бревенчатого дома. Окна закрыты белой тканью, а над входной дверью от легкого ветра покачивалась перевернутая подкова.
    Перепрыгнув через хлипкий забор, я зашел с другой стороны. Здесь кусты, присыпанные белыми шапками, хорошо скрывали меня. Пистолет держал наготове. Злость бурлила в крови, и осознание, что с Линой у нас ничего не получится, выкручивало все тело. Я сам виноват. Вместо того, что выкрасть, спасти девушку от брака с Носовым, ведь знал, что с ней дальше будет, я искромсал ее душу. И свою очернил навсегда. Назад дороги нет, есть только выбранный путь вперед — я должен вытащить жену и детей из беды даже ценой своей жизни.
    Потому что она никогда меня не простит.
    Было тихо. Ни лая собак, ни мычания коров, ни детских голосов. Словно все вымерли вокруг. Здесь не больше пятнадцати домов, и если бы не джип, я бы и не добрался по заснеженным дорогам, загруз бы еще на подъезде к деревне.
    Это было странно. Словно меня вели в ловушку, и Насти тут нет. Как можно здесь выжить?
    Около сарая был угол, куда снег падал по косой, и я заметил несколько вжатых в лед следов. Им больше суток точно, потому что оттепель была вчера утром, а вечеру началась вьюга, и температура упала ниже пяти.
    Я сделал пару снимков следов, спрятал телефон в карман и продолжил красться под стеной дома, стараясь не попадать в обзор окон. С моей комплекцией это было почти невозможно.
    С торцевой стороны в окне была щель приоткрытой шторки в ширину не больше пальца. Я припал к ней и всмотрелся-прислушался. Тихо. Мертво вокруг, только ветер беспокоил голые вишни и стучал ветвями о крышу дома. Или это мое сердце лупило в грудь и подкидывало горячей крови в вены?
    Зачем я позволил себе эти чувства к Кирсановой? Почему вовремя не закрылся? Или это беременность Лины на меня так повлияла?
    Всмотрелся в темноту дома. После яркости на улице, глаза долго не могли сфокусироваться, но я увидел узенький подбородок и локон русых волос.
    Настя!
    Не знаю, чем думал, но сразу выбил окно локтем, отскочил в сторону, ожидая нападения, но шло время. Одна, две, три секунды — ничего.
    Украдкой заглянул в пробитую щель и столкнулся с горячим взглядом Волковой. Она слабо мотнула головой, я спросил жестами:
    «Ты одна?»
    Она кивнула, а потом задышала судорожно, перевела взгляд в сторону и снова посмотрела на меня.
    «Ловушка?»
    Еще один кивок.
    «Я тебя вытащу».
    Замотала головой и заскулила. Что мне Чех приготовил? Жаркое?
    Думал я несколько секунд, осматривал помещение и оценивал варианты. Дверь изнутри была заперта планкой, а на ручке болталась растяжка. Банально. Он думал, что я напрямую попрусь? Или ловушка готовилась не для меня, а для глупенькой Лины, что, пока я спал, отправила уроду деньги и подвергла себя и ребенка опасности?
    Грудь невыносимо заболела, под ребрами будто проснулось жерло вулкана. Почему она не прислушалась? А если бы я не проснулся, она бы помчала на помощь?
    Это злило! Я для жены — пустое место. Можно переступить и сделать по-своему.
    Нужно выбираться отсюда, пока не вернулись надсмотрщики, нет смысла размышлять о том, чего быть не может.
    Настя сидела в коляске по центру, запястья привязаны к ручкам. Идиоты. Куда бы она делась, ведь инвалид, зачем связывать? Суки! Сколько она так сидела? Наверное, все отморозила себе.
    Я вычистил окно от осколков, разрезая пальцы мелкой крошкой стекла, выбил раму ногой и подтянул несколько ящиков, чтобы сделать подобие ступеньки. И почему я такой большой вырос? Едва просунул плечи в дом, спрыгнул на пол и снова насторожился.
    Настя запищала, задергалась.
    «Тихо», — показал я.
    Осторожно подошел ближе, осмотрел коляску и нашел на спинке таймер. Три минуты стремительно сокращались.
    Твари! Значит, активировали с расстояния или по движению в доме.
    Думать было некогда, я быстро развязал Настю, закутал в плед, что прикрывал ее ноги, и подхватил девушку на руки.
    Через двери нельзя, бомба взорвется, потому попер к окну. Волкова была ледяной, тонкой, почти не двигалась, и маленькая голова болталась у меня на плече.
    Слева стояла ржавая кровать, там я нашел матрац и завернул в него Настю, связал простыней и аккуратно вытолкнул ее из окна. Все делал на автомате, как заправский солдат. Убедился, что она плавно упала в снег, только тогда прыгнул на улицу сам.
    За спиной раздался взрыв.

Глава 11
Ангел

    Я с ногами забралась на диван и, обняв Рыжуню, буравила взглядом дверь. Да когда же он вернётся?! Нет, зря его одного отпустила, но Лёша выглядел таким взвинченным, что я не стала ничего говорить.
    Прокручивала его слова и не могла успокоиться. Кто он мне? Личный водитель? Мне не нужен водитель. Охрана? Ну, если попросить папу, он наймёт мне ребят получше… Лучше Макса попросить, причём через папу.
    Я боялась черноглазого мужчину, который обнимал меня каждую ночь, не знаю почему. Интуитивно ощущала в нём дикого зверя… или прирученного? Наверное. Ах, как всё сложно!
    Но слова о разводе заставили екнуть сердце. И как холодно и спокойно Лёша их произнес. Словно брак ничего и не значил. Да, Лютый любит моего ребенка. Всё… На этом брак заканчивается. Муж не обращает внимания на меня, не слушает. Будто я ему сводная сестра, которую нельзя хотеть.
    Конечно, он был груб и жесток в нашу первую встречу, и я не знаю, как вычеркнуть тот день из памяти, но… Я вздохнула. Не могла отрицать, что муж умеет быть внимательным и ласковым, заботливым. А этот поцелуй в машине… Наполненный хищной страстью, от которой приятное пламя скручивало все мое тело. Но когда Лютый злился, меня будто примораживало, как синичку в минус сорок, к месту. Выбивало из колеи, лишало дыхания, сердцебиения, леденило позвоночник, возвращало память в тот жуткий день свадьбы с Носовым.
    Но первая брачная ночь ломала эту память беспощадно. Лёша был так нежен, что замирало сердце, а чувства которые всколыхнулись во мне в ту ночь, обволакивали теплом, стоило только закрыть глаза и вспомнить. В тот день на миг показалось, что у нас может что-то сложиться.
    Я погладила кошку и поджала губы. Не может. Лютый раздираем желаниями, которые меня пугают, а еще он будто глушит их, запрещает даже помыслить, чтобы меня добиться. Почему? Возможно, он ненавидит меня… За отца, за Волкова, за Настю. Я не знаю, причин может быть десяток. Но если мужчина прижимается к тебе каменным членом, но ничего не делает, это странно и неправильно.
    Если муж боится за малыша, есть другие способы доставить друг другу удовольствие.
    Я не верю, что думаю об этом! Злюсь, что меня это терзает, что мысли кружатся вокруг постели и наслаждения. Я ведь Лютого ненавижу. Ненавижу?
    С горькой усмешкой погладила мурлыкающую Рыжуню:
    — Скоро март, и ты меня поймёшь. — Вздохнула: — Эх, доктор…. Лучше бы вместо того, чтобы рассказывать мне о гормонах, успокоительные таблетки прописал. Словно мне разговоры о либидо помогут. — Погладила живот: — Малышка, я надеюсь, твой выбор мужа будет более удачным.
    — Лина! — Я обернулась. Домработница, раскрасневшись от натуги, тащила большую кастрюлю. — Ты уже думаешь над выбором зятя?
    — Да, — с горькой улыбкой ответила я. — Лучше позаботиться об этом заранее, чтобы у девочки была возможность сбежать.
    — Какую возможность? — удивилась Ира и, поставив кастрюлю на пол, села на краешек дивана. Я порадовалась, что крышка на месте, догадываясь, что домработница выносила остатки еды. На улице она замёрзнет, а потом приедет дядя Миша и увезёт прикорм скотине. — Зачем нашей девочке сбегать?
    — Если вдруг возникнет сложная ситуация в семье, — выкрутилась я.
    Не рассказывать же Ире о том, что отец просил меня спасти его деловую репутацию и выйти за сына партнёра. Да, папа расписал мне достоинства Григория… впрочем, потом выяснилось — всё это лишь пыль в глаза. Мне бы радоваться, что не попала в семью Носовых, которые не гнушаются ставить на кон жизни людей, вот только способ «спасения» от этой семейки был слишком болезненным и горьким.
    Отец возненавидел Носова, когда узнал о гнусном поступке его сына, но всё равно вынужден был вести его дела. Он ненавидел и Лютого, но смирился с его присутствием в доме, потому что я попросила. Встала на защиту насильника, запретила папе вмешиваться.
    Погладила ноющие ноги:
    — Я так опухла. Выгляжу кошмарно.
    — Ты красивая, — возразила Ира.
    — Конечно, — проворчала я. — Именно поэтому Лёша на меня не смотрит.
    — У вас проблемы? — оглядевшись, прошептала Ира и смущённо продолжила: — Когда я была беременной, муж тоже боялся меня касаться, чтобы не навредить ребёнку. А мне так хотелось. Ну, «этого». И мы придумали по-другому.
    Я ощутила неловкость — мы с Ирой никогда не говорили на тему секса или семьи. Зная, что её муж погиб в горячей точке, а сын вырос и уехал за границу, я ни о чём не спрашивала, да и ей не позволяла. Но сейчас, когда Ира попыталась мне помочь, пусть и неуклюже, подалась навстречу.
    — Как именно?
    Лицо её покраснело ещё сильнее, взгляд забегал, но женщина всё же выдавила:
    — Ртом.
    — А, минет, — протянула я, и Ира втянула голову в плечи.
    Я едва не расхохоталась. Да, у меня нет особо опыта, к двадцати годам многие подруги перепробовали больше, чем я даже думала, но болтать «об этом» мы могли без умолку и смущения.
    И тут улыбка моя растаяла: да, Ира почти заменила мне мать, но всё же не стала ею. И домработница не имеет права говорить об интимной жизни хозяев. Нахмурившись, я посмотрела на женщину так, что она опустила глаза и, поднявшись, подхватила кастрюлю. Я проследила, как закрылась дверь, и почесала кошку за ухом.
    — Минет, — пробормотала я и передёрнула плечами: — Да он вообще со мной разговаривать не станет об этом. Как зыркнет своими чернющими глазами, так душа в пятки. Хотя…
    Да, если честно, я сама побаивалась секса с мужем. Он ведь едва не порвал меня в первый раз, да и мысли о том дне леденили душу. Пусть Лютый хоть сто лет извиняется — его жестокость всегда останется пятном на наших отношениях.
    Но, несмотря на страх, теплело в груди от мысли о нежных ласках мужа, о его жарких поцелуях, а от осознания, что он окажется внутри — между ног будто просыпался огонь. Чего же во мне больше: желания или страха?
    — Мам!
    Я застыла, затаив дыхание. Сашка… Боже, а если он слышал ту ерунду, что я сейчас несла? Стыд какой! С кривой улыбкой посмотрела на мальчика:
    — Хочешь погладить Рыжуню?
    Саша подошёл и осторожно дотронулся до кошки. Под мышкой у мальчика торчал корешок книжки. Уточнила:
    — Принёс, чтобы я почитала?
    — А можно? — с надеждой встрепенулся он.
    — Всегда можно, — я похлопала по бедру: — Садись ко мне, мы же семья.
    Он прикусил губу и, сунув мне в руки книгу, забрался на колени. Облокотился о спинку дивана и, притянув к себе растёкшуюся в неге кошку, приготовился слушать. Пока я читала, мальчик то гладил Рыжуню, то трогал мой живот и что-то шептал, а я едва сдерживала слёзы, осознавая, что трагедия, столкнувшая меня с Лютым, подарила мне семью.
    Да, я успела полюбить этого мальчика, и поэтому недопонимания с его отцом надо как-то утрясти. Переступить через гордость и поговорить. Это небольшая цена семейного счастья. Я жена Лютого, значит, должна попытаться наладить нашу интимную жизнь. Пусть это и больно нам обоим.
    Дверь распахнулась, и в дом ввалился окровавленный Лёша. Он еле переставлял ноги, но на руках крепко держал бесчувственную девушку.

Глава 12
Ангел

    Сердце пропустило удар. За миг я успела испугаться за мужа, лицо которого было забрызгано кровью, за сына, ведь мальчик увидел страшную картину, за девушку… Надеюсь, она жива. Мгновение я паниковала, а потом обняла Сашку:
    — Тёте нужна помощь. Можешь принести мой телефон?
    Мальчик кивнул и, обняв кошку, унёс её к лестнице. Я тоже неловко сползла с дивана и помогла Лёше уложить Настю. Руки девушки были холодны, как лёд, веки сомкнуты, рот приоткрыт. Я уловила лёгкое дыхание и выдохнула спокойнее. Живая.
    Вернулся Саша, вложил мне в руку сотовый и, вцепившись в моё платье, смотрел на отца расширившимися глазами. Набирая врача, я взъерошила волосы мальчика:
    — Саш, ты дорисовал картину для дедушки?
    — Нет, — тихо ответил он.
    Ожидая ответа по телефону, я попросила:
    — Он очень ждёт подарок, я уже рассказала, как у тебя красиво получается. Давай, ты пойдёшь к себе и доделаешь его, а я пока помогу папе и тёте?
    Мальчик кивнул, но меня не отпустил. Пришлось проводить его до лестницы, где, наконец, врач ответил на мой вызов. Извинившись, объяснил, что принимает пациента, но, услышав о ранении Лютого и бесчувственной девушке, тут же пообещал приехать с бригадой.
    Я же вернулась к Лютому. Муж стоял перед диваном на коленях и растирал руки Насти, пытаясь согреть их дыханием. Сердце кольнуло, стало неприятно, что Лёша так взволнован, хотя сам истекает кровью. Мысль о том, что Лютый был влюблен в сестру Волкова, снова дёрнула за нервы.
    Я тряхнула головой. Не время думать об этом!
    Сначала принесла одеяло и накрыла пострадавшую, затем набросила покрывало на плечи Лютого. Но он даже не отреагировал, и мягкая ткань соскользнула на пол. А девушку укутал так заботливо, словно только её жизнь и имела значение.
    Я попыталась отвлечься от неприятных мыслей и так не вовремя пришедшего воспоминания о том, как Лютый нёс меня на руках после нападения около клиники, и спросила:
    — Что случилось? Лёш… — Не дождавшись ответа, поджала губы и сухо добавила: — Врач скоро будет. А тебе стоит умыться.
    Лютый лишь обжёг тёмным взглядом и снова повернулся к Насте. Я смотрела на его окровавленную шею и едва сдерживалась, чтобы не закричать. Вообще о себе не думает! Подставлялся под железные кругляши, пули, удары… Всё ради чего?
    Резко развернулась и направилась в ванную комнату. Наполнив тазик тёплой водой, кинула туда губку и вернулась в холл. Отжав ее, принялась осторожно обтирать кровь с сильной шеи, но Леша внезапно отодвинулся, зыркнул на меня, а потом холодно сказал:
    — Я не ранен, не беспокойся. Приготовь лучше теплого чая для Насти, — только сейчас он отпустил ее руки, скинул грязную, разорванную куртку и снова устало сел возле девушки, ласково погладил худые пальчики, поправил мокрые слипшиеся курчавые волосы. У Волковой очень светлая кожа и утонченные черты лица, и оттого, как Лютый всматривался в нее, будто прислушивался к дыханию, а может, любовался, у меня запирало дыхание. — Это была ловушка, — муж поднял на меня пронзительный черный взгляд, а я так и застыла с мокрой тряпкой. — Как ты еще не додумалась сама поехать? — он зло прищурился, сжал кулаки, обмотанные наспех бинтом. Белая ткань была густо окрашена кровью.
    Я хотела ответить, но дверь распахнулась. Вернулся отец, а с ним подоспела и бригада врачей.
    Леша перенес Настю в свободную комнату, и когда врачи занялись ее лечением, остался у двери. Сел прямо на пол и опустил голову на колени.
    Я подошла и, прислонившись к стене, провела ладонью по затылку мужа, пропуская пальцы сквозь непослушные пряди волос.
    — Лёш, я не хотела, чтобы ты пострадал… Да и она. Но тебе не кажется, что ты слишком сильно переживаешь за сестру того, кто жестоко убил… родного тебе человека?
    Он полоснул меня жутким взглядом.
    — Заметь, переживаю за сестру, а не за того, кто… — он запнулся, перевел взгляд мне за спину. — Сына, иди к папе. Саш… — он потянулся.
    Но мальчик мотнул головой и сбежал в свою комнату.
    Леша дернул волосы, молча встал, отодвинул меня, будто мебель, и пошел в сторону нашей спальни.
    Но не зашел в нее, а грузно прошагал мимо и, завалившись в соседнюю комнату, хряпнул дверью.
    Я дёрнулась было следом, но отступила и, сжав пальцы в кулаки, медленно развернулась. Подошла к комнате Саши и постучала:
    — Можно войти?
    Минуту слушала тишину. Понимала, что мальчик напуган, поэтому хотелось утешить его и обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Вот только…
    Услышав шаги, обернулась и при виде выходящих из гостевой комнаты врачей, поспешила к ним. Папа вышел последним и прикрыл за собой дверь.
    — Что с ней? — спросила я.
    — Сильное переохлаждение, — скороговоркой ответил невысокий мужчина в белом халате, — истощение, сильный стресс. Рекомендуем полный покой. Вам предоставить медсестру для ухода за больной?
    — Ира справится, — уверенно ответил отец и положил руку мне на плечи: — Дочь, проводи их к мужу. Я видел, ему тоже досталось.
    Мне хотелось огрызнуться, сказать, что Лютый вон там, даже не в нашей комнате — не заблудятся. Но всё же сдержалась и, кивнув, пошла вперёд. Застыла у двери и, на миг скривившись, постучала:
    — Лёш, я могу войти?
    Он не ответил, а потом что-то упало, и я решительно распахнула дверь.
    По комнате были разбросаны щепки стула, а Леша стоял у окна, будто годзилла, и пялился на улицу.
    — Оставь меня, Лина, — глухо и сдержанно попросил он.
    — Хорошо, — с трудом сдерживаясь, чтобы не высказать всё, что я думаю, ответила я. — Оставлю тебя с врачами. Кстати, с Настей всё более-менее нормально. После перевязки можешь пойти полюбоваться на несчастную. Уверена, она тебя ждёт.
    И, выскочив из гостевой комнаты, хлопнула дверью. Так эффектно, как у мужа, не получилось, но шума наделала. Поймав осуждающий взгляд отца, тяжело вздохнула.
    — Прости, я не сдержалась. Лёша, как ребёнок…
    — А ты нет? — выгнул бровь отец и кивнул: — Идём. Нужно поговорить.
    Я посеменила за папой в его кабинет. Усадив меня в своё кресло, отец принялся расхаживать взад-вперёд.
    — Чех действительно жив, — объявил он с горечью в голосе. — Но подобраться к нему не удалось. Скользкий, собака!
    Он замер у окна и, не глядя на меня, глухо проговорил:
    — Я виноват перед тобой. Прости.
    — За что? — нахмурилась я. — Пап, ты же знаешь, что шантажист всегда возвращается. Он позвонит ещё, и будет вторая попытка подловить его. Хуже то, что он устроил ловушку для Лёши. Не надо было его одного отпускать, но порой мне кажется, Лютый…
    — Ангелина! — перебил отец. — Я прошу прощения за то, что продал тебя Носову.
    Я опешила:
    — Как продал?
    — Раньше продал, — недовольно поморщился он. — Когда заставил выйти за него.
    — Скажешь тоже, — легко улыбнулась я. — Ты предложил, а не заставил. И объяснил, что этот брак укрепит твоё влияние в городе. А это важно для бизнеса и…
    — Я помню, что говорил, — снова перебил мой обычно сдержанный отец.
    — Тогда тебе не за что извиняться, — тихо ответила я. — Ты не знал, какой сволочью окажется Григорий.
    — Его отец ещё хуже, поверь, — на миг оскалился папа. — Я продал тебя! И, если бы не… — он показал взглядом в сторону. — Ещё неизвестно, как бы всё обернулось.
    У меня по спине проскользнул холодок.
    — Я не понимаю. Что ты хочешь сказать и почему именно сейчас?
    — Нам во что бы то ни стало нужно посадить Чехова, — сухо ответил отец. — Этот больной ублюдок возомнил себя великим мстителем и вершителем судеб. Готов пожертвовать всем, чтобы подобраться к…
    — Деда? — в кабинет заглянул Саша. — Я тебе картину нарисовал. Пойдём, покажу! — перевёл взгляд на меня: — Мам, дядя-доктор тебя искал.
    — Спасибо, милый, — заволновалась я и посмотрела на отца.
    Он кивнул:
    — Иди, а мы с Александром посмотрим на его рисунок.
    — И книжку дочитаем! — восторженно добавил мальчик, но тут же закашлялся.
    — И доктору позвоним, — нахмурился отец.
    Я благодарно улыбнулась:
    — Что бы я без тебя делала?
    — Жила бы счастливее, — негромко ответил отец, позволяя Сашке вытянуть себя в коридор.
    Я тряхнула головой, выбрасывая переживания — папа просто устал — и тоже покинула кабинет. Поспешила к гостевым комнатам, едва не столкнувшись с Ирой.
    — Ангелок! — испуганно воскликнула она. — Тебе нельзя бегать! Ты должна двигаться с плавной неторопливостью…
    — Бульдозера, — улыбнулась я. — В этом у нас Лёша хорош. Кстати, не видела его или доктора?
    — Врачи ушли, — отчиталась домработница. — Оставили бумаги и визитки на столике в холле. Сказали звонить, если что-то будет непонятно.
    — А…
    — Алексей твой жить будет, — понимающе кивнула она и улыбнулась: — Порезы и ссадины. Он в той комнате, где девушка лежит.
    — Спасибо, — тон мой похолодел.
    Медленно, с плавной неторопливостью, я направилась к пустой комнате и, войдя, опустилась в кресло. Прислушалась, но звенела лишь тишина. Что он там делает? Просто сидит? Или держит её за руку? Или смотрит так же нежно, как до прихода врачей?
    Поджала губы. Не хочу знать.
    Лёгкий скрип двери заставил приподнять голову, и я столкнулась с тёмным взглядом Лютого. Правая рука белела повязками, на лице бежевыми прямоугольниками выделялись пластыри.
    Лёша молча давил на меня своим присутствием, всем видом намекая, что не хочет меня видеть.
    Я поднялась и, приблизившись, замерла напротив мужа. Запрокинув голову, попросила:
    — Поцелуй меня, пожалуйста.

Глава 13
Лютый

    — Иди к себе, — я откровенно вымотался и не хотел Ангелину видеть и слышать. Мне нужно отвлечение, разрядка, попытаться выдохнуть горький воздух и представить, что маленького ангела никогда больше не будет в моей жизни. Или будет, но частично. Отдаленно. Жестоко далеко.
    Лежать в одной кровати и хотеть жену снова всю ночь больше не смогу. Это слишком болезненно и тяжело. Мне нужно немного пространства, немного ослабить тиски зубьев вины на сердце. Иначе однажды я просто упаду замертво, просто потому что нырну в синь ее глаз.
    — Не нужно делать мне одолжение, ты этого не хочешь, — голос звучал грубо, хрипло. — И на счет развода я не шутил, не вижу смысла цепляться за воздух. У нас нет шансов, Ангел. — Обошел Лину, стараясь не касаться, потому что кожа покрывалась мурашками на небольшом расстоянии от нее. Что будет, если я почувствую ее тепло кончиками пальцев? Я просто сорвусь, наброшусь и буду целовать, пока она не врежет мне.
    Поспешил в ванную, сбегая от самого себя. Нужно смыть грязь, снег, кровь и пот, а еще содрать с себя желание прикоснуться к любимой, обнять ее, успокоить, послушать, как толкается в ладонь дочурка. Все тело подрагивало от возбуждения и тоски за простыми ласками. Нежностью. Любовью и пониманием.
    Но я ведь враг. Она меня ненавидит. Это не нужно слышать — это видно по распахнутым глазам, наполненным стеклянной влагой.
    Зачем ей мой поцелуй? Чтобы проверить, какой я урод? Чтобы в очередной раз отвернуться? Зачем она меня мучает? Говорила, что даст шанс, просила бороться, но бороться за что? За пустоту?
    Я. Не. Мо-гу.
    Сел на край ванны и, опустив голову, задумался. Все слишком затянулось. Этот вынужденный брак для обоих, игра Чеха, обещания, которые никому не нужны. Фальшивая семья, неправильная страсть, ненужная любовь с привкусом горечи. Нужно выпутываться из этого смертельного узла и желательно сделать так, чтобы никто не пострадал. Ни жена, ни дети.
    Лина ненавидит меня, Настя видеть не хочет, сын не признает… Мне самому от себя тошно, потому согласен отвечать за все, что сделал. Если Чех жив, значит, видео со «свадьбы» тоже сохранилось, и я смогу очистить себя от грязи, что мучает душу. Сяду за решетку. Признаю вину и сяду за изнасилование, но потащу за собой и тварь, что подтолкнула меня на это преступление. Вытащу из памяти все, что знаю о Чехове, воре и оборотне в погонах, и засажу ублюдка навечно.
    Когда дверь в ванную приоткрылась, я зарычал:
    — Пожалуйста, иди спать, — поднялся и повернулся к девушке спиной, чтобы не смотреть в глаза, стал сдирать одежду. Ткань трещала под пальцами, пуговицы неприятно цеплялись за бинты, душу по-настоящему выворачивало наизнанку, будто кто-то резал невидимой бритвой.
    — Я лишь помогу, — тихий, будто шелест, голос и ласковые осторожные прикосновения к спине показались трепетом крыльев мотылька. — Ты… — Лина запнулась и хрипло, с трудом, выговорила: — Ты красивый.
    Ладони её коснулись лопаток, тонкие пальчики пробежались лёгкими прикосновениями по пояснице, скользнули ниже. Я будто шагнул в пропасть и оказался в ледяной ванне. Покрылся мурашками, едва сдержал себя, чтобы не закричать.
    Мне разрывало сомнениями. Хотелось, чтобы Лина продолжала, чтобы зашла дальше дозволенного, но я повернулся и, собрав ее ладони в свои, отодвинул от себя.
    — Ангел, иди. Не нужно обманывать меня и себя. Мы ничего не поменяем, не сможем. Наши отношения — это морок. Дым, который нельзя взять в ладони.
    — И что? — с вызовом спросила она и сузила глаза. — Ты мой муж. Не Насти. Хочешь снова идти сидеть у ее двери? Хорошо, хоть всю ночь там торчи. Но сначала…
    Она приподнялась и прикоснулась мягкими губами к моим, скользнула острым язычком между ними, обожгла кожу дыханием.
    Ревнует?
    Я оторвал ее от себя, заглянул в распахнутые глаза, облизал свои губы, чтобы запомнить вкус. Какао и чуточку соли. Наверное от слез. Или крови. Она так искусала свои нежные губы за этот день. Волновалась за меня?
    — Настя едва не умерла, — объяснил я, сдерживаясь, стараясь не шевелиться и не вдыхать аромат ее волос. — И ты бы умерла, Ли-и-на, стоило открыть дверь по тому адресу, что дал этот сучонок. Ты не послушалась, ввязалась в это, не доверилась мне. Разве так относятся к мужу? Я, кто угодно — урод, насильник, слабак, но точно не муж. И, похоже, для некоторых уже и не отец. Не ври, Ангел, ты не умеешь врать. Ты дергаешься, стоит мне потянуться, сжимаешься, когда я хочу тебя поцеловать, отворачиваешься и прячешь глаза. Зачем сейчас этот цирк? У-хо-ди.
    — Дёргаюсь? — Она зло сверкнула глазами. — Примерно так?!
    И неожиданно положила мне ладонь на ширинку.
    Я сжал зубы. Безумие. Чего она хочет? Чтобы я на коленках ползал? Меня скоро в импотенты можно будет записать, потому что яйца гудят бесконечно, прорезая пах острой болью, стоит подумать о жене и вспомнить о том, что я сделал.
    — Уходи, — скрипнул зубами. — Я не смею тебя желать, потому что для тебя это через силу. Или скажешь, что не так?! — я обнаглел, дернул руку вперед и сжал налитую грудь жены. Пусть испугается, сбежит, даст пощечину. Так будет лучше. Ну же!
    У Лины щёки вспыхнули, рот приоткрылся. Казалось, миг, и она выскочит из ванной, исчезнет, не оглядываясь. Но она лишь прошипела в ярости:
    — Ах так?! — И сунула руку мне в брюки. — А как тебе такой «цирк» с конями?
    Ладошка её обхватила член и несильно сжала его, глаза засверкали ледяной злостью, губы растянулись в белозубой улыбке. Да она смеется надо мной!

Глава 14
Лютый

    Зарычал снова. Сильнее. Отчаянней. Сжал ее руку, чтобы заставить остановиться, но в крови уже вспыхнула страсть — я летел со скоростью света в пекло своих желаний.
    — Что ты творишь, Ангел? — прошептал и сам не заметил, как мы оказались у стены. Прижал жену плечами к кафелю, наклонился, чтобы смотреть глаза в глаза. Мы уничтожали друг друга. Не нужны ножи и колья, нам хватало взглядов, чтобы было невыносимо больно. — Не делай так… Ты крутишь мной, как хочешь. Понимаешь, что я испытываю вину, что жру себя изнутри каждый день. Ты все понимаешь! И ты все помнишь! Ты меня к себе привязываешь, а потом швыряешь о бетон. Да, все правильно — маленькая месть за глубокую рану, но я больше не могу так — хочу тебя любить и не смею. Хочу, чтобы ты любила, но не стану этого требовать. Никогда! — Встряхнул ее плечи, вытащил руку из брюк, челюсть свело от желания впиться в мягкие приоткрытые губы, но я сдержался. Снова. В пах словно кинжал вставили и провернули, потому следующие слова сказал хрипло: — Я не поменяю свое решение о разводе, как бы ты ни была мне дорога. Хочу дать тебе свободу, а себе чуть-чуть воздуха. Я рядом с тобой подыхаю. Лопаюсь. Разрываюсь на куски. А ты ревнуешь к Насте? Что за бред?! Ты просто манипулируешь. Как и твой отец своими клиентами, своими подчиненными. Ты же Кирсанова, леди-босс, все можешь сама, интересы и мнение других не в счет. Даже перевести деньги бандиту, рискуя нерожденным ребенком — проще простого для тебя! Я не позволю делать из себя игрушку, но и такого больше не допущу — ты будешь в безопасности, даже если мне придется тебя украсть. А сейчас иди вон, Ангелина.
    Это было жалко. Звучало тоскливо, будто я умолял ее остаться. Пиздец! О, докатился. Разрывался на части, мне хотелось, чтобы она ушла или шваркнула кулаком в нос. Может, это помогло бы мне прийти в себя. Адреналин отравил кровь, и кроме биения сердца я ничего не слышал.
    — Уходи, пожалуйста… — я опустил голову и договорил, содрогаясь всем телом: — Хочу за все ответить, Лина. Хочу, чтобы твоя боль прошла, хотя бы с осознанием, что насильник сидит в тюрьме.
    Она поджала губы. Не ответила, не ударила… и не ушла. Глядя в глаза — пронзительно, уничтожающе, медленно опустилась. Ладони её, словно выжигая на теле отметины, будто угли, заскользили по торсу, животу, бёдрам. Тонкие пальчики скользнули за пояс, оттягивая брюки.
    Глядя снизу вверх, но будто повергая в бездонную пропасть, Лина тихо со злостью процедила:
    — Ревную? И не мечтай! Что ты о себе возомнил? Я лишь спросила, почему ты сидишь у её двери, как верный пёс. Ты! Волк, а не жалкая шавка. Я не таким тебя знаю, Лютый! Лишь я имею право приручать тебя, слышишь?! Кирсанова, говоришь? Бизнес-леди? Так вот тебе аванс, Береговой. И попробуй отказаться от нашей сделки.
    Зажмурившись, она обхватила меня губами. Нежно провела языком по головке, пробежалась лёгкими прикосновениями пальцев по стволу, обрисовывая выступающие венки… И оторвалась, когда я готов был погрузиться в пучину удовольствия без остатка. Голос её прозвучал слегка хрипло:
    — Так что ответишь, Лютый? Признаешь меня своей хозяйкой? Скажи, и получишь всё, что попросишь. Но не смей смотреть на других. — Она продолжала ласкать нежной рукой, а я ошарашено дышал и искал опору, чтобы не рухнуть и не потащить ее за собой. — Лишь знай, что если ты мой, то полностью, с болью и ненавистью! Я никогда не прощу тебя, слышишь? Буду мстить, сколько дышу. Оттолкнёшь? Не стану тебя останавливать. Но если отпустишь меня, ты никогда не увидишь ни сына, ни дочь. Я заберу у тебя всё, раз ты забираешь у меня себя. Выбирай, зверь.
    — Зачем я тебе? Издева… — не смог договорить — меня пробило током. От сильных пальцев, что окольцевали и стиснули до сладкой боли, я сломался-взорвался. Унизительно излился в ее руки. Пронзив позвоночник стрелой горьковатого наслаждения, лопнула пружина терпения и воздержания. Съехав от бессилия на одно колено, я прохрипел: — Лучше бы ты меня ударила. Я ведь никогда не смогу насытиться тобой, понимаешь? Ты покупаешь игрушку с вечным заводом, ревнивый Ангел.
    Она поднялась и, вынув платок из кармана халата, осторожно вытерла пальцы. Но глядела на меня так, будто точно ударила бы, будь в её руках хоть что-то режущее. Щёки раскраснелись, глаза влажно заблестели, а голос подрагивал, и так хотелось верить, что от возбуждения.
    — Бой ещё не окончен, Береговой. Вспомни, что ты — боец. Я не верю, что ты покинешь ринг до гонга, поэтому не смей угрожать мне разводом. — Она покраснела ещё сильнее, но продолжила с вызовом: — Я вижу, что прикасаясь ко мне, ты страдаешь. Наслаждение приносит тебе боль. Ею ты расплатишься за мою. Как тебе такая сделка?

Глава 15
Ангел

    О, небо! Что на меня нашло? В меня будто кто-то вселился. Я делала и говорила такое, что от одного воспоминания тело содрогается в ознобе. Но я так разозлилась, что едва осознавала, что происходит. Ненависть к Лютому нарастала с каждый днём, хотя ещё недавно я искренне верила, что смогу простить мужа.
    Но Лёша не прав, я не ревную. Его? К той девушке?! Конечно, это не так. Я лишь не понимаю, почему он с ней так нежен. Да, она инвалид и нуждается в помощи… И я бы оказала ей самую лучшую помощь. Но Лютый накричал на меня и бросился спасать сестру своего врага.
    Чем разозлил ещё сильнее, ведь муж обвинил меня в том, что сделал сам. Я бы никогда так глупо не поступила. Не подвергла бы себя опасности. По указанному Чехом адресу выехали бы люди отца, девчонку отвезли в больницу. Вот зачем было тащить её к нам домой?
    Но у меня язык не повернулся задать эти вопросы, ткнуть Лютого в его ошибки. Потому что не хотела слышать ответ. И так понятно, что Береговой был или до сих пор влюблён в эту девушку. Иначе бы Чех не похитил её, чтобы надавить побольнее, иначе бы Лёша не помчался бы спасать Настю, забыв про банальную осторожность. Иначе не держал бы рядом с собой. Иначе не потребовал бы развод.
    Он испугал меня, и я разозлилась. Лютый целиком и полностью заслужил ту боль, что исказила его лицо, когда он кончил мне в руку. Как бы ни относился муж к Волковой, я знала, что хочет он меня. И это желание для него, как удавка, как самобичевание. Береговой никогда себе не простит изнасилование. Даже если я прощу.
    — Мои родители погибли в аварии, когда я был в старших классах. Если бы не тетя Маша, я бы попал в тюрьму и погиб бы там. Жить не хотелось, — Леша встал рядом, но смотрел не на меня, а на синий под ночным небом снег. — Наши жизни с Волковым переплетены слишком тесно, оттого и больнее из-за его поступка… — крупная челюсть мужа хрустнула. — Насте было семнадцать, когда случилась трагедия. Вся жизнь впереди, она как раз одиннадцатый класс заканчивала, такая задорная была, с веснушками, кудрявая, милый одуванчик, но… — Лютый откашлялся в сторону, — машину вынесло на встречку, и Волковы-старшие погибли на месте, а за жизнь Насти мы с Серым боролись несколько лет. На ноги она так и не встала и больше не могла слышать.
    Лютый повернулся и прищуренным взглядом скользнул по моему лицу, опустился на грудь и остановился на животе.
    — Я учил Настю языку жестов, — продолжал спокойно рассказывать. — Никогда не смотрел на нее, как на объект обожания, потому что у меня была Мила и маленький сын, — он хрипнул и дергано отвернулся. Торс был обнажен и лоснился в голубоватом свете луны. Леша засмеялся тихо и потер лицо: — Тебе стоило лишь спросить об этом. Но легче накрутить себя, а потом сделать виноватыми других. Я виноват, но точно не в том, что нравлюсь тебе, — муж спрятал руки в карманы брюк, полоснул меня темным взглядом, а затем вышел из гостевой, будто больше не желал говорить.
    Когда я осмелилась пойти следом, заметила, что он прокрался в комнату к Саше. Хотела пойти следом, боясь, что он испугает мальчика, но замерла в дверях.
    Лютый укрыл сына одеялом, поцеловал в волосы, невесомо погладил его по голове, а потом сел на пол и застыл, будто собрался спать всю ночь на коврике.
    Я вздохнула. Неужели не понимает, что можно, а что нельзя? Саша только недавно перестал вздрагивать при виде отца, поверил, что его комната — надёжная крепость. Никто не входил сюда без разрешения, чтобы создать у мальчика ощущение безопасности. Лютый хоть может представить, что испытает ребёнок, если проснётся и увидит мужчину на коврике? Даже если спросонок поймёт, кто это, всё равно будет в ужасе.
    Я поймала взгляд Лютого и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Сашу, показала жестами «нельзя» и «иди ко мне».
    Да что же Лютый, как неприкаянный: то у двери Насти, то на коврике сына? Будто своей комнаты нет. Своего угла… Я поджала губы, с горечью признавая, что в моём доме действительно нет места для Лютого. Но всё равно повторила жесты. Надо уговорить его не пугать сына.
    Он покорно встал, и я удовлетворённо улыбнулась. Лютый неторопливо подошел ближе, но стоило нам выйти из детской, как внезапно оттеснил меня в коридоре к стене и яростно прошипел в лицо:
    — Это мой сын. Я сам решу, когда к нему приходить и сколько возле него сидеть.
    Я онемела от нахлынувшей чёрной волны ужаса, погрузилась в тёмный взгляд, растаяла в нём. По венам прокатился огонь, обжигая низ живота, концентрируясь в средоточии нервов, раздирая меня противоречивыми чувствами. Не чуя ног, сползла бы по стеночке. Вот только, кто же мне позволит? Зверь притворялся ласковым и послушным, но набросился при первой же возможности.
    — Посмей еще раз ляпнуть, что заберешь его, Береговая, ты узнаешь, что я могу быть очень плохим мальчиком. Ненавижу, когда мне угрожают. — Я не могла дышать, не могла даже отвести взгляда, словно столкнулась в лесу с голодным хищником. — Ты моя жена, но я тебе не раб. Поняла?
    Вздрогнув от вопроса, я нашла в себе силы кивнуть. Понимала, что сама спровоцировала в Лютом эту вспышку и, хоть была напугана до дрожи в руках, смотрела на Лёшу во все глаза. Я ждала, жаждала и вызывала в нём образ того неудержимого хищника, с которым свела меня судьба. Ещё до того момента, когда в чёрном взгляде не было бесконечной вины.
    — Саша — мой ребенок. Уяснила?
    — Конечно, — шёпот прозвучал едва слышно.
    Казалось, прикоснись Лёша сейчас ко мне, я и рассыплюсь тающим пеплом.
    — А теперь иди в кровать, Ангел, поиграем, раз ты этого так сильно хочешь, — муж зловеще улыбнулся и, подхватив меня за локоть, повел в комнату. — Если это и есть цена за мой поступок, так тому и быть.
    Пропустив меня внутрь, Леша тихо закрыл дверь в нашу спальню, будто не злился и не шипел несколько секунду назад. Медленно повернулся и глянул исподлобья. Большой, страшный, яростный.
    — Раздевайся, — строго сказал Лютый и показал на кровать.

Глава 16
Лютый

    Взгляд её заметался, плечики приподнялись, будто уже пожалела о своём предложении. Словно пыталась придумать, как отступить. Руки на миг сжали пояс, и халат, медленно скользя по телу, с шуршанием лёг Лине под ноги. Она осталась в одних трусиках. Обнажённая, беззащитная, с округлым животиком и пышной грудью, тёмные соски которой дерзко сжались в тугие бутончики.
    Шагнул к ней. Лина дрогнула ресницами, но не отступила.
    Кирсанова крутила мной, как хотела. Зря я признавался, открывал ей душу — все это будет использовано против меня. Неисправимая дочь олигарха. Избалованная. Капризная. Или это беременность, повышенная чувствительность, гормоны? Что за хрень? Куда делась нежная и внимательная — мой Ангел? Хотя порочный ангел мне тоже был по вкусу.
    Но как она посмела мне угрожать детьми? Почему? Чтобы унижался и был рядом вечно, вылизывал пол под ее ногами? Чтобы страдал, а она наслаждалась моим разрушением? Сердце сжималось, обливалось кровью оттого, что я вернул сына, но он не видит во мне близкого и родного человека, а Лина еще хуже делает, не подпускает, будто она его настоящая мама.
    Но я же решил ответить за все! Только так смогу отвести удар от семьи. Придется довериться Лине, придется оставить Сашку в доме Кирсановых. Так будет безопасно, даже если он никогда не назовет меня папой. Даже если я никогда больше не смогу притронуться к жене.
    Провел ладонями снизу вверх по тонким рукам Ангелины, собирая ее дрожь. Она зажмурилась и затрепетала, светлая кожа покрылась мурашками. Откинув пышные волосы с плеча, коснулся его губами. Как же она пахнет. Как я давно мечтал вот так, без преград, без ограничений изучать ее, подарить счастье близости, научить чувственности. Сделать своей.
    Девушка сжимала кулачки, не двигалась и, приоткрыв губы, подхватывала воздух. Да, больнее чем есть, уже не будет. Ей нужен просто секс, не я, как личность, не Лешка Береговой — спортсмен и активист, а просто игрушка для утех. С этим давно нужно было смириться. Все обещания Ангелины меня простить, дать шанс — пустота. Но почему тогда к Насте приревновала? Ведь соврала, что это не так, я по глазам видел, как она разъярилась из-за Волковой. Хм… Лина подумала, что прошлой ночью я был у бабы? Как интересно.
    Отстранился и плавно сместил руки на ключицы, затем еще ниже, ловя каждое дыхание жены, каждую дрожь, пока в ладони не уткнулись острые сосочки. Ангелина сдавленно застонала, а я заулыбался. Да-а-а… Она сама не признает, но я ей нравлюсь. Когда сказал об этом в другой комнате, она аж захлебнулась возмущением, но не успела ничего сказать, я свалил. Да и ничего не нужно объяснять, я все понимаю, и самое болезненное, что не хочу, чтобы она в меня влюблялась, не хочу, чтобы ей было больно. А ей больно.
    Нам обоим больно.
    Я собрал ее руки в свои ладони и поднял их себе на плечи. Вижу, как Лина желает этого, закусывая губу, пряча под томным взглядом синь глаз. Чувствую, как ей нравится скользить пальчиками по коже. Или Ангел думает, что ночью я не замечал, как она, нежно поглаживая мою спину кончиками пальцев, изучала лопатки и плечи, надеясь, что я глубоко сплю? Нет, с ней рядом я почти никогда не спал. Стоило маленькой вздохнуть, задрожать, шевельнуться, потянуться за одеялом — я открывал глаза и больше не мог уснуть.
    Пару раз она вертелась так сильно, наверное снился жуткий монстр со шрамом, что у меня случилась поллюция. Пришлось идти в душ и стоять у окна до рассвета, смиряясь с тем, что я расходный материал для мира. Из меня не вырос нормальный сын, не вышел спортсмен, не случился отец и муж.
    Я устал держать свои чувства взаперти. Забота, внимание — этого мне мало, я хотел другого. И сегодня наступил переломный момент. Хватит слов любви, она больше их не услышит, подарю жене несколько дней наслаждения, пока могу, а дальше разойдемся с миром. Пусть заберет у меня все, я согласен, лишь бы ей было хорошо.
    Я присел около девушки и, подцепив кружево трусиков, потянул их вниз. Вытянул одну ногу из плена, затем вторую. Прижал к губам крошечное белье, втянул ванильно-пряный запах, отчего Лина распахнула глаза и еще гуще покраснела.
    — Ложись на кровать, — привстав, протянул жене руку и ждал реакции. Испугается — отступлю. Достаточно, что она побледнела в коридоре, когда я вызверился. Чуть не бахнулся головой в стену, когда осознал, что не сдержался и напал на нее. Дурак.
    Лина, не отрывая от меня пристального взгляда, медленно опустилась на кровать, дрожащими руками вцепилась в покрывало и нервно облизала губы. Внешне покорная, но напряжённая внутри, как натянутая струна, казалось — тронь, и зазвенит.
    И она звенела. Когда я наклонился, запер ее руками с двух сторон и всмотрелся в глаза. Горят. Едва ли не искрят от желания. Я даже отряхнулся, чтобы не оказалось, что брежу. Нет же! Губы приоткрыты, дыхание частое, зрачки, как блюдца, кожа покрылась мелким бисером пота.
    И слизывая от живота до груди эти мелкие капельки, я съедал ее трепет, впитывал вкус, добавлял жара в кровь, замирая на грани своих желаний. Руки Лины крепко держал над головой, когда поднялся к утонченным скулам, обвел языком губы, но не поцеловал ее, лишь дождался, что потянется, заскулит, прикусит щеку изнутри, сдерживаясь от порыва.
    Я еще никогда так не делал. Обычно брал женщин сразу, особенно после Милы мне сложно было вообще кому-то дарить свою нежность. Я таранил их и через несколько минут забывал. Каждую.
    Но Лину мне хотелось изучать, запомнить, впитать. Вот родинка на правом плече. Крошечная, как звездочка. Вот шрам возле ребра, как веточка амброзии. Где же маленькая упала? Я не узнаю и не спрошу. Не смею я врастать в нее еще больше, еще глубже. Я уже не живу — существую. Как собака на цепи. Она давно моя хозяйка, только не осознает этого.
    Провел пальцами по узору шрама и положил ладонь на живот. Дочурка отзывчиво ткнулась навстречу, и мне пришлось сцепить зубы и сдержать слова радости. Я не хочу раскрываться. Каждый шаг навстречу Ангелу — это падение с высоты на острые колья вины. Хватит. Я не мученик, бесконечно сдерживать удары по сердцу не могу.
    Легче отступить.
    Только не сегодня. Широкими движениями погладил выступающие ребра, спустился ниже и настойчиво развел жене ноги. Не дожидаясь, что начнет зажиматься, приласкал языком упругий бугорок.
    Ангелина выгнулась со стоном. Придержав ее, поймал новые волны дрожи и позволил себе пойти дальше. Плавно ввел в горячую глубину палец и, постукивая кончиком языка по клитору, поднял голову и столкнулся с горячим взглядом жены. Этот взгляд говорил «да», и я качнулся вверх, осторожно вытянул пальцы, облизал их, а потом поцеловал Ангелину, как всегда хотел. Жадно, глубоко, со всей присущей мне страстью. До жжения на языке, до сжатой пружины в паху. И когда Лина разошлась, а женское тело расслабилось, размякло и тонкие крепкие пальцы впились в мои волосы, я вклинился между ног и настойчиво вошел. На всю длину.
    Лина сорвалась с пика сразу. Впилась ноготками в кожу моих плеч до крови, сжала меня внутри, запульсировала и сдавленно закричала мне в грудь.
    — Малышка… Нужно было лишь сказать, что тебе этого хочется, — прошептал я, едва удерживаясь на руках. Боялся прижать ее животик, боялся навредить ребенку, боялся пошевелиться.
    Когда девушка затихла и опала, я почти хладнокровно вышел из нее, себе удовольствие доставлять не собирался, и отнес жену в душ. Ласково вымыл от пота, долго растирал податливое тело мылом, а затем, закутав в полотенце, отнес Лину назад в кровать. Она уснула на руках и не услышала, как зазвонил мой телефон.
    Я поднялся, проверил, чтобы жена была хорошо укрыта, поцеловал ее в лоб, скользнул по виску губами, втянул запах ее кожи, аромат ее наслаждения и, подхватив мобилку, вышел в коридор.
    Поспать не получилось.

Глава 17
Ангел

    Я проснулась с улыбкой. Ещё не открыла глаз, а настроение уже зашкаливало. То, что произошло вчера, перевернуло мир с ног на голову… или с головы на ноги. В общем, в очередной раз потрясло меня. Но на этот раз не выпотрошила до ноющей пустоты в сердце, а наполнило до краёв. Так, что хотелось поделиться счастьем.
    Сколько ночей я провела в одной постели с мужем? Не помню. Да и что там помнить? Мы лежали рядом, словно чужие. Но вчера всё изменилось. Да, я сама вызвалась… Практически бросила Леше в лицо перчатку. Махнула перед разъярённым зверем красным платьем. И, когда Лютый вжал меня в стену, жутко перепугалась. На миг я будто увидела того человека, с которым столкнула меня жестокая судьба.
    Лютого. Каким он был. Без чувства вины. Без боли. С яростной целью крушить врагов.
    Это страшно.
    Это ужасно возбуждает.
    Да, я осознаю, что нарочно сделала ему больно. Да, я сделала всё, чтобы вытащить на поверхность монстра, раздразнить зверя… Но я не виновата.
    Лютый виноват. Это он посмотрел на ту девочку — сестру Волкова — так, как раньше смотрел лишь на меня. Будто готов отдать за неё жизнь.
    Это взбесило. Но это в прошлом. Лютый мой. Всецело и безоговорочно. Да, он рычит, кусает… Покоряет. Но как же приятно покориться тому, кто сдался тебе! Может, это и есть любовь?
    Я осторожно повернулась, и улыбка сползла с моего лица. Лютого рядом не было. Сжав губы, я постаралась не огорчаться, но часто-часто заморгала. На ресницах повисли капельки. Я опять всё придумала.
    Медленно поднялась и, сунув стопы в пушистые тапочки, потопала в ванную. В боку тянуло, между ног всё ныло и горело. Вчера я кончила, едва Лютый вошёл в меня. Да так, что в глазах потемнело. Я раньше лишь читала о таком. Это будто взрыв всех чувств, крушение мира и его возрождение.
    Но больше всего поразило, как Лютый был нежен. Даже в нашу первую брачную ночь он не был таким. Тогда он был осторожен, да, но делал всё будто по приказу. Я скривилась: так оно и было. Мы трахнулись по указке Чеха.
    А вчера была ночь любви.
    Почему же тогда Лёша ушёл?
    После душа я вышла из комнаты и, услышав голос отца, направилась в его кабинет. Папа разговаривал по телефону и, сделав мне знак заходить, прижал палец к губам. Я кивнула и, усевшись в одно из кресел, посмотрела в окно.
    Поглаживая животик, думала о том, сколько за ночь выпало снега. Дворник, орудуя лопатой, разгрёб лишь дорожку от ворот к крыльцу, а работал, наверное, с самого рассвета.
    По телу разливалось приятное тепло от одного воспоминания о томе, что было между мной и мужем, только на душе было неспокойно. Где же он сам?
    И тут я замерла, услышав:
    — Передай отцу, Григорий, что я сделаю всё возможное, чтобы уладить это недоразумение в кратчайшие сроки.
    У меня спина похолодела: папа общается с Носовым? Дождалась, пока он положил трубку и спросила:
    — Что за неприятность?
    — Один из счетов заблокировали, — нехотя ответил отец и улыбнулся: — Как себя чувствуешь? Не хочешь позавтракать со мной?
    — Не так сильно, как хочу узнать, что у тебя за дела с Носовым, — упрямо вернула я разговор в нужное мне русло. И прищурилась. — Я думала, после всего, что произошло, ты с ними не будешь работать.
    — Детка, — папа сел за стол и сплёл пальцы рук. Глянул строго: — Личные дела ни при чём. Носов — негласный правитель этого города, а с такими людьми стоит считаться…
    — Например, отдавать им невинных дочерей? — выгнула я бровь. — Пап, ты уговаривал меня выйти за Григория, но теперь вижу, что заботился в тот момент вовсе не обо мне. Иначе не работал бы с Носовым…
    — И пошёл бы ко дну, — жёстко оборвал меня отец и вздохнул: — Милая, ваш союз решил бы кучу проблем, но, раз свадьбы не получилось, с ними приходится справляться другими способами.
    — Каких проблем? — подалась я вперёд и впилась взглядом в окаменевшее лицо отца. Знала я это выражение. За внешней холодностью папа прятал чувство вины. — Я хочу знать, па. Что решила бы наша с Григорием свадьба?
    Отец откинулся на спинку кресла и затарабанил пальцами по столу. Решился:
    — Хорошо. Ангелина, ты всегда знала, что брак для людей нашего круга — лишь сделка.
    Я приподняла брови: ну кто бы сомневался. «Купи-продай» от недвижимости до собственных детей. Так поступают все наши знакомые, я тоже особо не питала иллюзий. Потому и обрадовалась, когда мне предложили выйти замуж за высокого и красивого Григория, а не за, например, кривоногого Владимира — сына одного из партнёров моего отца.
    Папа вздохнул и отвернулся к окну. Меня это насторожило: что же такого он не говорил мне раньше? После того, что мне пришлось пережить, трудно было признаться?
    — Не говори Береговому, — тихо начал отец, и у меня от дурного предчувствия по телу побежали мурашки. — Тот бой… Его последний бой был моей последней надеждой. — Он горько усмехнулся и покачал головой. — Не суди меня строго. Время было тяжёлое, я сильно просел в прибыли и стоял на грани банкротства. Носов неожиданно протянул мне руку помощи. Мне было обещано партнёрство взамен на договорённый бой. Лютый должен был проиграть.
    Я почти не дышала, понимая, что сейчас слышу то, о чём пожалею. Уже жалею, что спросила. Хрипло уточнила:
    — Так ты… действительно…
    Перед глазами темнело, к горлу подкатывала тошнота от осознания того, что мой отец был причастен к горю Береговых. Не так, как считал Лёша, но всё же не настолько чист, как бы мне хотелось.
    — Я приказал проиграть, — сухо кивнул отец. Он не смотрел на меня. Видно было, что слова давались ему с трудом, но приносили облегчение. Словно он нёс это бремя долгие годы и теперь, наконец, получил возможность покаяться. Вот только не мне это нужно было говорить, а Леше.
    Папа продолжил:
    — Но он победил. Я думал, жизнь рухнула, и нам с тобой придётся переехать в другую страну… Если не найдут кредиторы, то, может, выживем. — Губ отца коснулась горькая усмешка. — Носов же, казалось, не огорчился. Предложил мне альтернативу. Мои… так сказать… течения средств. И тебя.
    Он, наконец, посмотрел прямо мне в глаза.
    Я же не могла дышать, сжимала подлокотники кресла и хватала ртом воздух. Едва справившись с собой, просипела:
    — С тех пор ты отмываешь для него деньги? — У меня в глазах потемнело от мысли, насколько папа увяз в этом. А я? Насколько увязла я? — Клиника тоже задействована?
    — Нет, — отец покачал головой. — Ты и твой бизнес чисты.
    — Но, — потёрла ноющую грудь. — Зачем Носову я? Ты и так целиком зависел от него.
    — Он дал мне опору, и я быстро поправил свои дела, — усмехнулся папа. — В нашем деле репутация и слухи значат даже больше, чем количество нулей на счёте. Слово Носова, и я снова на коне.
    — Ему нужно было, чтобы ты и дальше проводил его деньги по своим каналам, — догадалась я.
    — И без комиссии, — кивнул папа. — Но… сделка сорвалась.
    — Свадьба отменилась, — прошептала. — Как я рада этому.
    — Никогда не думал, что скажу это, — тихо признался отец, — но и я рад. Носов бы стал единоправным владельцем этого города. Меня, скорее всего, уже бы не стало. Да и ты бы пропала после того, как подарила Григорию наследника.
    Я обхватила себя за плечи и, дрожа, пробормотала:
    — Зачем Носову тебя убивать? Ты бы стал его родственником…
    — И других наследников у меня нет, — жёстко усмехнулся отец.
    Я замолчала, пытаясь переварить откровение папы. Оставались вопросы… Например, зачем Носову был нужен проигрыш Берегового, но я не была уверена, что готова к новым ответам.
    — Поэтому, — холодно закончил отец, — какими бы ни были наши отношения, мне придётся вести дела с Носовым. Это мой самый крупный клиент… И самый сильный враг.
    Я с трудом выбралась из кресла. Колени подгибались, голова кружилась, но я выпрямила спину и кивнула:
    — Ясно. — И, направляясь к выходу, тише добавила: — Спасибо, что рассказал.
    — Сожалею, — донеслось мне в спину.
    Держась за стену, я вышла из кабинета и, осторожно спустившись по лестнице, направилась на кухню.
    — Доброе утро, — улыбнулась Ира. Зарумянившаяся, она лепила пирожки с мясом. — Завтрак готов. Какао на столе…
    — Не видела Алексея? — перебила я.
    — Он недавно вернулся, — непонимающе нахмурилась Ира. — Привёл вашу лошадь. Ту, что беременна… не помню кличку.
    — Агата, — кивнула я и улыбнулась: — Вот куда он ушёл. А сейчас где мой муж?
    — Поднялся в комнату той девушки, что привезли вчера, — весело ответила Ира.
    Сердце ёкнуло, в груди заклубилась чернота. Опять?!

Глава 18
Лютый

    Ночь выдалась холодной, ветреной и снежной. Такой злой, что конюшня трещала по швам, а мы еще первую половину не отремонтировали. Пришлось вызвать фургон и забрать Агату домой. По дороге мы завязли в снегу, и джип еле вытащил огромную машину из сугроба. Мы с водителем и конюхом не только вспотели, но и напрочь содрали кожу на ладонях о лопаты. После порезов и мозолей я теперь и прикоснуться к Лине не смогу нормально, буду царапать ее нежную кожу.
    Отчего-то хотелось улыбаться. Оттого, как она кончила, стоило мне войти. Как она уснула, доверившись моим рукам. Это было, как лучик света во тьме. Как маленькая надежда. Вдруг я зря себя накручиваю, и мы сможем быть семьей? Но нужно избавиться от Чеха, иначе все это — карточный домик.
    Сейчас непогода по-настоящему защищала нас от нападок врагов. Кому захочется лезть по такому снегу, чтобы нас убрать? Да и ощущения были странные после деревни и взрыва. Кого убить хотели? Меня или Лину? А главное, зачем?
    К дому Кирсановых приехал к рассвету. Пока завел лошадь в стойло, пока помог дворнику дорожку очистить, солнце выползло довольно высоко и уныло зависло над головой. Едва переставляя ноги — казалось, доползу до кровати и несколько суток не проснусь — я завалился в холл. Ирина уже готовила завтрак, как-то хмуро посмотрела на меня, что снега в гостиную принес, но ничего не сказала.
    Я скинул липкую от пота одежду, ополоснулся в душе на первом этаже и вернулся в кухню, чтобы выпить воды. Лопатой накидался так, что мышцы рук и спины гудели, и безумно горело нёбо, будто по нему прошлись наждаком. Одного стакана было мало, выпил два.
    — Может, омлет? — спросила Ирина, глядя на меня во все глаза. Она женщина довольно холодная по общению, я не сильно ей доверял, но жена верила, как родному человеку, потому я относился с уважением к экономке.
    — Я с Линой позже поем, спасибо.
    Я собирался вернуться в комнату, прилечь около жены, что еще сладко спала, обнять ее и хоть на миг расслабиться, но в коридоре услышал стон из Настиной комнаты. Заглянул осторожно, зашел внутрь и замер у кровати. Девушка мотала головой и сдавленно мычала. Подойдя ближе, я попытался успокоить Волкову, погладил ее по худеньким костлявым рукам. Она сцепила зубы, а потом шумно выдохнула и затихла. Что-то снилось. Бедная, натерпелась.
    Можно осуждать меня за то, что привязан к родственнице врага. Можно ревновать к этой светлой девчонке, которую сломала жизнь. Но это никогда не поменяет моего отношения к Волковой — она для меня сестра. Пусть не родная, но сестра. И Серый тоже брат. Был. Я лишь представил, что он умер, трагично погиб, хотя самообман не особо работал — кулаки чесались, стоило представить, что он творил с Милой и сколько потом притворялся хорошеньким. Он даже собрал отряд, чтобы тело жены найти. Подонок. Смотрел, как я корчусь на ее могиле, хлопал по плечу и незаметно усмехался, что никто ничего не понял. Чтоб ты сгнил в тюрьме!
    Как я уснул, сидя возле Насти и поглаживая ее холодные руки, не помню, но зато пробуждение оказалось резким и неприятным.
    Лина неласково потеребила меня за плечо и холодно произнесла:
    — Не хотела тебя отвлекать от верной службы у ног сестры убийцы твоей жены, но всё же решила сообщить, что мне нужно отлучиться по делам. Бизнес. Если ты сможешь присмотреть за Сашей, я не стану вызывать няню. Но… — Она с кривой улыбкой и тёмным взглядом покосилась на Настю. — Но если ты занят, я найду хорошего специалиста.
    Хотелось разозлиться, но ее милая ревность внезапно плеснула в душу тепла. С трудом сдержав улыбку, повернулся, размял затекшую руку на которой спал, прищурился и медленно встал. Жена отступила к стене и испуганно распахнула глаза. Она рослая, но рядом со мной все равно маленькая. Хрупкая.
    — Я должен служить только тебе, Ангел? Ведь так? — Голос сел, оттого казался жутко-пугающим. Шагнул вперед, и Лина прижалась спиной к стене. Мне стоило быть осторожней, но так хотелось ее подразнить, потому я, не церемонясь, впился в ее губы и украл еще один безумный поцелуй. Щекотал, посасывал, запутывал ее язык, пока в брюках не стало тесно и больно. Когда оторвался, пришлось Лину придержать за плечи, чтобы не съехала на пол. — Куда это ты намылилась, женушка? — добавил сипло.
    Лина тяжело дышала, переводила взгляд с меня на Настю, будто приходила в себя, ощутив моё возбуждение. Щёки её заалели, в голосе послышались виноватые нотки:
    — Лёш, мне не нравится, что ты сам ухаживаешь за Настей. Может, наймём сиделку? И тебе будет спокойнее… — Отвела взгляд и закончила: — И мне.
    Отступила к двери и поспешно сменила тему:
    — Мне нужно отлучиться по делам фонда, уладить кое-какие финансовые вопросы. Это не займёт много времени. — Снова посмотрела на меня и улыбнулась: — Я не прошу тебя поехать со мной, ведь ты не телохранитель и не личный водитель… — Улыбка её растаяла, глаза полыхнули. — Сама справлюсь.
    Ухмыльнулся, услышав шпильку — маленькая вернула мне обвинение, что я для неё лишь прислуга. Будто ей действительно было больно услышать те слова, словно я для неё нечто большее, чем думал. Но стоило представить это, как Лина холодно, по-деловому, напомнила:
    — Прошу, стучись к Саше прежде, чем зайти. Постарайся не улыбаться. Твое искаженное лицо пугает мальчика и… — Тут она встрепенулась: — Точно! Папа обещал Сашке, что научит его кататься на лошади, но ему некогда. Предложи сыну пройтись с тобой до конюшни, когда пойдёшь проверять Агату. Врач говорила, что ребёнку полезен контакт с животными. Я надеюсь, что, пока я на фирме, вы тут не… — Она подняла лицо, и при улыбке вокруг небесного цвета глаз собрались лукавые лучики. — Не поссоритесь.
    Взялась за ручку двери и замерла на мгновение, будто хотела что-то добавить, но, покосившись на меня, лишь поджала губы и вышла.
    По делам фонда? Не того ли, со счёта которого Лина перевела деньги Чеху?

Глава 19
Лютый

    Ангелина вышла из комнаты Насти, а у меня сердце к горлу подскочило. Странное ощущение надвигающейся беды, предчувствие, что сильнее любого желания отдохнуть и поспать. Обернувшись на мирно-спящую Волкову, убедился, что она в норме, вывалился в коридор и догнал жену.
    — Я с тобой поеду, — переплел наши пальцы, поцеловал ее в тыльную сторону ладони и твердо сказал: — Жди меня в холле, я быстро — переоденусь только.
    Она замерла, открыла рот, словно хотела возразить, взгляд заметался. Но ответить не успела, я услышал звонкий детский голос:
    — Мам! Ты куда? А обещала почитать.
    В дверях детской замер Сашка. Тонкие ручки ребёнка держали книжку, пижама в лошадках помята. Плохо спал? Приснилось что-то страшное? Сын смотрел на Лину так, словно меня и не было рядом, и в широко распахнутых глазах я видел страх. А потом мальчик кашлянул, и Лина со вздохом направилась к нему:
    — Конечно, почитаю. — Обернулась и с улыбкой добавила: — Пока папа собирается. Пойдём в гостиную.
    Приблизилась и, забрав из рук ребёнка книжку, открыла её:
    — Где мы закончили?..
    Я хотел подойти ближе, но сын зыркнул на меня, как на врага, пришлось отступить. Ему нужно время, знаю, хотя сердце выкручивало от того, что нельзя родного человечка обнять, потрепать по волосам, покатать на спине, подурачиться. Да много чего!
    Пока переодевался, думал, что нужно привезти хорошего психотерапевта для Сашки. Тот, что его осмотрел после интерната, совсем не внушал мне доверия. Врач заикнулся о том, что сын не боится меня, он просто меня не знает. Даже не понимает, что забыл. Представить такое трудно. Как можно забыть отца?
    Я достал мобильный и набрал тетю Машу. Вот еще нянек нанимать, когда есть родные люди.
    — Мне нужна твоя помощь.
    — Леш, ты хоть поспал? — тетя быстро переключила тему.
    — Не важно. Высплюсь. Как-нибудь.
    — Так нельзя, ты себя в гроб загонишь, — возмутилась родная. — Чем помочь, сынок?
    — Ты же хорошо знаешь человеческую душу, помоги мне с сыном контакт наладить. Если не узнает он меня, пусть хоть не прячется, когда я подхожу к нему. Тетя, я совсем запутался. Не знаю, что делать и как дальше быть.
    — Ну, с Сашей не так быстро. Меня он тоже не узнал, зато принял Ангелину — и это очень хорошо.
    — Хорошо, — стер ладонью усталость с лица, но не особо помогло. — Только материнский инстинкт у Кирсановой непробиваемый. Она меня к сыну не подпускает. Я скоро сорвусь.
    — Не вздумай. Она хорошая мамочка, не наговаривай.
    — И еще, — перебил я. — Нам нужна няня, которой я бы доверял. Пожалуйста.
    — Ладно, куда вас сложных денешь. Попрошу Мишу привезти меня к вам. Скоро буду.
    Спускаясь по лестницев гостиную, я прислушался к голосам:
    — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил… Да, конечно, сказал Лис. Но ты будешь плакать! Да, конечно. Значит, тебе от этого плохо. Нет, возразил Лис, мне хорошо… Он умолк…
    Лина читала мягко, ласково. Совсем не так, как Мила — будто научную диссертацию. Покойная жена говорила, что за день так устает, что уже не до сказок, потому обычно читал я. Теперь Сашка меня не просит, а если захочу это сделать — слушать не станет. Убежит и спрячется под кроватью. У меня же улыбка страшная, лицо кривое. Бр… И злиться на Ангела охота, а не злится оно. Как так-то?
    Мила, когда мы только познакомились, нашла на моем плече шрам — память от неудачного поворота на мотоцикле, после чего я пересел на устойчивый джип. Она долго водила пальцами, просила рассказать, как он появился, а когда я отказался, защекотала языком ущербное место и укусила. Я был в шоке от ее смелости, но боли не боюсь, а эта маленькая кусачка позже поплатилась за рану ярким оргазмом. Где-то там на спине возле длинной изогнутой полоски шрама до сих пор остался полумесяц от зубов любимой. Она была бескомпромиссной, шальной и всегда делала то, что хотела. Мила считала, что эти отметины на коже — признак уникальности, что даже с закрытыми глазами меня узнает, найдет среди сотен тысяч мужчин, миллиардов людей.
    Лину же пугает мой облик, а я не хочу убирать шрамы. Наверное, мне важно, чтобы любимая принимала таким, какой есть. Пусть это и сложно.
    Зачем сравниваю Ангелину с женой, сам не знаю, оно само в мысли лезет. Обе глубоко проросли в душу, обе важны. Ангел другая — норовливая и сложная, уравновешенная и запертая в своих коварных планах и умозаключениях. С покойной женой было проще. Если она грустила, я это понимал, если в глазах вспыхивали искры — тащил в постель, если Мила шутила, то шутила так, что я рвал живот. Хотя сейчас, вспоминая, мне кажется, что я банально был счастлив, и, покрути Мила пальцем у виска или покажи мизинчик — смеялся бы до слез.
    С Линой все иначе. Она будет любить тайно, смотреть в глаза волчицей, а с губ будет литься яд, медленно убивающий нас обоих. Она умеет прятаться в крепкий панцирь. Умеет обманывать и манипулировать. Но… я с ней рядом стал другим и до сих пор не могу разобраться в себе: люблю ее, потому что она моя половинка, или потому что чувствую вину?
    Если последнее, то любовью мне не откупиться, ей она не нужна. Она свои чувства не признаёт, травит их, истребляет ненавистью, я вижу это в глазах, слышу в словах. Ангел никогда не примет свою любовь. Вот еще мою ценить!
    Я замер на середине лестницы и заслушался, не хотелось прерывать на середине сказки.
    — Вы ничуть не похожи на мою розу, сказал он им. Вы ещё ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили…
    Ступил в холл и подкрался к сыну и жене. Половица скрипнула, и они вдвоем обернулись, а я поднял руки и заулыбался.
    — Ладно, сдаюсь, но я тоже хочу послушать. Можно? — я подмигнул Лине и посмотрел Саше в глаза.

Глава 20
Ангел

    — Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете.
    Я читала книгу, а вдоль позвоночника прокатывался холод от осознания того, что читаю про себя и Лёшу. В этой детской сказке, любимой многими, будто частичка нашего прошлого и настоящего.
    Каким же будет наше будущее? Будет ли оно?
    Я хотела заехать в фонд и, решив проблему с деньгами, отправиться в больницу к Носову. Собиралась прямо спросить, зачем ему было нужно, чтобы Лютый проиграл в том злополучном бое. Что это давало бизнесмену.
    Я хотела попрощаться со своим лисом. Потому что…
    — Самого главного глазами не увидишь. — Я закрыла книгу и улыбнулась Саше. — Остальное я дочитаю, когда мы приедем, малыш. Хорошо?
    — Мам, — поднял он голову и посмотрел на меня пронзительно: — А что значит «самого главного глазами не увидишь»?
    Я застыла на миг и нервно улыбнулась.
    — Это… — Улыбка потеплела, когда увидела в глазах ребёнка искренний интерес. Саша даже рот приоткрыл в ожидании ответа. Я дотронулась до груди мальчика: — Самое главное ты ощутишь своим сердцем. Понимаешь?
    — Нет, — помотал он головой так, что длинные волосики разлетелись веером.
    — Например… — я на секунду замешкалась, но всё же произнесла: — Любовь нельзя увидеть глазами. Её можно лишь ощутить. Ты же чувствуешь, как мы с папой любим тебя?
    Саша молча кивнул, но выражение лица его меня насторожило. Будто он чего-то боялся или сомневался. Я спросила:
    — Тебя что-то тревожит?
    — Ты кричала прошлой ночью. Тебе… — Он полоснул взглядом Лютого. — Тебе было больно?
    От понимания, что гостевая комната, где мы с Лёшей вчера занимались любовью, недалеко от детской, у меня перехватило дыхание. Я метнула на Лютого испуганный взгляд. Не дай Бог, мальчик подумает, что папа меня обижает, у них и так отношения сложные. Что же ответить? Как быть?
    — Люди, — осторожно начала я, — кричат не только от боли, зайка. Можно воскликнуть от удивления или… от радости.
    — Ты радовалась? — пытливо наблюдая за мной, уточнил Саша.
    — Да, малыш, — мои щёки заливало жаром, — я была счастлива.
    — Ты долго радовалась, — немного обиженно заявил мальчик, а я готова была уже сквозь пол провалиться от смущения.
    Боялась посмотреть на мужа. Пора уже прощаться, уходить, но как я могу оставить мальчика? Да ещё Лютый навязался со мной. Придётся изворачиваться и думать, как улизнуть к Носову. Может, стоит отложить визит? Но не терпелось узнать, что произошло в самый жуткий день жизни мужа, помочь Лёше разобраться с прошлым.
    Но зачем это мне? Почему я это делаю?
    Потому что он мой лис. Он уйдёт, я это знала. Однажды попрощается и растает, будто и не было. А может, и прощаться не будет.
    Тут дверь распахнулась, и в дом влетел конюх. Волосы, будто пучок соломы — растрепаны, глаза лихорадочно блестят.
    Саша испуганно прижался ко мне.
    — Началось, — увидев Лёшу, отчитался работник.
    Муж метнул в меня строгий взгляд и показал на Сашу, безмолвно умоляя меня присмотреть за сыном, сам же помчал к выходу и стал натягивать куртку.
    — Рассказывай, — приказал конюху. — Ветеринара вызвал? Агата ведет себя спокойно?
    — Да, она держится молодцом, — заулыбался помощник, потер нос. — А ветеринар застрял в снегу по пути, но обещали дорогу прочистить в ближайший час.
    Леша обернулся на пороге. Глянул на сына, задумчиво так, томительно, а потом перевел пронзительный взгляд на меня.
    — Не волнуйтесь, с ней все будет хорошо. И с Агатой, и с малышом, — муж опустил взгляд на живот, который я неосознанно прикрыла ладонью, и скрылся за дверью.
    — Стой! — крикнула вслед, но дверь захлопнулась, и гостиную наполнил мутный пар от мороза. Я посмотрела на Сашу: — Лошадке очень тяжело, и мама хочет ей помочь. Ты останешься тут или пойдёшь с нами?
    — С тобой, — мальчик вцепился в мою руку.
    — Помнишь, что кричат не только от боли? — напомнила я и погладила живот: — Твоя сестрёнка тоже смелая, но ты просто великолепен. Весь в папу.
    Саша поднялся и деловито кивнул.
    — Я понимаю.
    Я всегда хотела старшего брата. Вот такого, как Саша. Эмоционального, но очень смелого и сильного духом. Ему шести ещё нет, а уже такой взгляд взрослый. Притянула сына к себе и обняла:
    — Ты такой хороший! Мой маленький отважный принц. Люблю тебя.
    — Я тоже, мам, — обнял он меня.
    Я поднялась и посмотрела на конюха, который нервно топтался на пороге и озирался по сторонам, будто что-то замышлял.
    — Лёша наверное уже вывел джип, иди скажи, что мы скоро будем, — обратилась я к нему, и дождалась, пока уйдет. — Я пока вызову ветеринара и вертолёт. — Набрала отца: — Пап, Агате совсем плохо, мы на конюшне. Да, ветеринар не смог проехать, дорогу замело…
    Я пропустила мимо ушей то, что папа сделает с властями и куда засунет снегоуборочную технику, лишь добавила:
    — Я предупредила, чтобы ты не волновался. — И отключилась. Следующий звонок был в клинику: — Срочно, бригаду скорой помощи ко мне домой. Кобыла, ухудшение состояния, роды третьи или четвёртые сутки. Да, ему уже звонила, доктор обещал быть наготове. Рассчитываю на вас.
    Ну вот, теперь я была уверена, что помощь прибудет так скоро, как только возможно и, взяв сына за руку, подвела к выходу:
    — Одевайся теплее, Александр.
    — Ты тоже, мам, — сурово заметил он, и я не сдержала улыбки.
    Как же Саша похож на отца! Улыбка растаяла, когда мы, крепко одевшись, вышли из дома.

Глава 21
Лютый

    — Я была счастлива.
    — Ты долго радовалась.
    Эти слова все еще звучали в голове, когда я выпорхнул на улицу и дал всем знак полной готовности. Пусть и пришлось немного обмануть Лину, я был в каком-то приподнятом настроении от происходящего. Даже если она потом меня отлупит или разозлится.
    Конюх по моему распоряжению остался в доме и проследил, чтобы Лина и Сашка вышли на улицу. Ради Агаты жена отложит поездку, куда бы она ни собиралась.
    Ну и пусть, что спал я всего ничего. Ну и пусть, что ноги едва двигались после утреннего рейда со снегом. Я был счастлив. Откровенно говоря, впервые за последние месяцы. Или годы.
    Когда дверь в дом распахнулась, я подал сигнал помощникам, и из-за снежного заграждения в виде кирпичной стены в меня полетели белые снаряды.
    Уклонившись от настоящего снегомета от охранника, да, он профи в своем деле, я, веселясь, махнул Лине и сыну.
    — Помогите! На замок нападают! Нужна помощь!
    Поймав их испуганные взгляды, поднялся во весь рост, сдержал удары снежков в плечо и шагнул вправо. Знаю, что Лине и Саше открылся вид на крепость из льда и снега, украшенную гирляндами и фонарями. Сейчас они не светились, но ночью — это будет невероятно зрелищно. Только бы сыну понравилось.
    И тут кто-то из особо метких помощников залепил мне снегом в лицо. Льдистая вода вязко сползла по щеке, щедро охладив кожу. Я не удержался и, поскользнувшись, рухнул под защитную стену, едва не сбив ногой «пушку» и «обзорную башню».
    — Сашка, надо папку спасать! — крикнула Лина. — Скорее, я справа, ты слева!
    Отплевавшись от снега, я выглянул из-за стены.
    Жена осторожно подвела сына и, метнув пару снежков в охранников, улучила момент, пока Саша увлёкся бросками и не слышит, чтобы прошипеть с яростью:
    — Твою мать, Лютый! Я вертолёт вызвала, а ты шутки шутишь?! Что теперь мне, предложить бригаде скорой ветеринарной помощи в снежки поиграть? — Кинула ещё один снаряд, сбив с охранника шапку, рассмеялась: — Но идея классная!
    — Целый вертолет?! — я приобнял ее со спины. От сделанной шалости кровь разогревала жилы, надоело запирать свои чувства и эмоции. — Даже не думал, на что ты готова ради животного, — вложил в ее руку еще одну снежку и показал в правый угол противоположного бартера. Там прятался конюх.
    Я помнил, как ей понравилось тогда, у дома тёти Маши так же вот перекидываться снежными шариками. Но в тот раз я не позволил себе увлечься игрой, оборвал её. Теперь же Ангел отрывалась.
    Вдвоём с Сашей они увлечённо «отбивали» меня и крепость от «врагов», которым было позволено метать снежки куда угодно, кроме как по беременной женщине и ребёнку. Несправедливо? Зато очень весело!
    Хотя мне попадало больше всех.
    Сашка хохотал так заливисто, что на душе теплело, а от Лины мне достался увесистый поцелуй. Щёки жены и сына раскраснелись, глаза весело сверкали, голоса звенели счастьем. Маленькая забава на миг объединила нас, снесла стены непонимания и отчуждения, старых обид и непреодолимой боли прошлых ошибок.
    На какую-то долю секунду мы стали настоящей семьёй без «если».
    А потом из дома вышла Ира и, приблизившись к Лине, что-то негромко рассказала. Уголки губ жены опустились, взгляд стал колючим.
    — Настя очнулась, — холодно уведомила она. — Тебя зовёт. — Тут же опустила глаза на сына: — Саша, иди с Ирой в дом, ты весь мокрый. Не простудился бы.
    Отвернулась, будто это ей абсолютно не интересно и, вынув из кармана смартфон, деловито спросила:
    — Вы далеко? — Она пошла вдоль крепости, будто прогуливалась. — Да, там есть где приземлиться. Осмотрите лошадь, я немного задержусь… из-за снега.
    — Идем? — осмелев, я протянул руку сыну.
    — Я сам, — вздернув подбородок, Саша пошел за экономкой, но через два-три метра поскользнулся.
    Я среагировал быстрее, чем ожидал. Подхватил сына на руки, но он начал вырываться и кричать.
    — Отпусти! Отпусти меня!
    Поставив его на ноги, я отошел и проговорил тихо:
    — Саша, я же твой папа. Я хотел помочь.
    — Нет! Ты страшный. У меня нет папы, так Нина сказала!
    — Что еще за Нина? Из интерната?
    Он замотал головой и побежал к дому. Я осторожно пошел следом, но с опаской обернулся. Не хочу, чтобы Лина волновалась. Хорошо, что она с конюхом ушла в другую сторону, чтобы встретить вертолет. Додумалась же!
    — Саша, постой, — все-таки попробовал я снова в холле. — Ты меня не помнишь, но я твой папа. Я могу доказать. Ты ведь уже большой и все понимаешь.
    Я вытащил из кармана мобильный и пролистал до нужной фотки.
    — Вот. Ты и я. И Рыжуня.
    Саша заинтересованно заглянул в экран, но держался на расстоянии.
    — А мама где? — спросил он и прищурился.
    Я хотел сказать, что мама фотографирует, но Саша вдруг попятился.
    — Это не ты. Там кто-то другой. Ты монстр! Ты не мой папа! — и сбежал наверх.
    — Ирина, — я обернулся к экономке, что стала свидетелем очередного моего поражения. — Присмотрите за сыном, и Насте нужна постоянная сиделка. Сможете найти?
    Женщина кивнула, а я отдал еще один приказ:
    — И не болтайте лишнего. Не нужно Лину тревожить по пустякам. Это ясно?
    Получив еще один кивок, я пошел к себе, скинул мокрую одежду и, переодевшись в сухое домашнее, набрал старого знакомого.
    — Звонарёв, тебе Родина не мила? Когда тебя в России ждать?
    — Лешка, и тебе привет. Ты же сам меня в Америку отправил филиал открывать. Забыл? Или от женитьбы и привалившего счастья мозг расплавился?
    — Нет, — сглотнул я издевку. — Работай. Мне просто нужно, чтобы ты кое-что сделал. Но это не должно просочиться, потому тебе придется встретиться со мной лично.
    Звонарёв хоть и друг, но в особо личное я не посвящал его. Доверял только Волкову. И, как оказалось, зря.
    — Уже спешу на самолета, — хохотнул ювелир. — Жди, начальнике.
    — Не кривляйся. Это важно. Жизненно. Приезжай частным рейсом, не теряй время.
    — Понял.
    Бросив затихший мобильный в карман, я заглянул в комнату к Насте.
    Она лежала в кровати, будто фарфоровая кукла, и смотрела пустым взглядом в потолок. Волкова чувствительная к колебанию воздуха, у нее отличное зрение, но сейчас даже не шелохнулась, когда заметила меня. Лишь скривилась, будто съела гнилую вишню, и сложила пальцы в несколько слов.
    «Спасибо, что спас. А теперь отвези меня домой».

Глава 22
Лютый

    «Выслушай», — я прошел по мягкому ковру и, остановившись у торца кровати, сложил руки домиком перед грудью, безмолвно умоляя.
    Волкова отвернулась, сжала тонкие губы и отмахнулась:
    «Я не слышу. Забыл? — и впилась в меня взглядом полным обиды. — Как ты мог поверить, что это Сергей сделал?»
    «Хватит. Не начинай. Доказана его вина».
    Девушка мотнула головой, русые волосы выскользнули из-за спины и легли крученой прядью на грудь, прикрытую одеялом. Настя посмотрела в потолок и показала, красиво сложив тонкие пальцы:
    «Он не признал ее. Или это тебя не беспокоит?»
    Меня сильно колотило. После недосыпа, снегоборьбы и неприязни родного сына. А еще Настины фразы будто возвращали в ночь, когда я вернулся домой, и Мила была уже мертва.
    И руки в крови.
    И потом Кирсанова в этих руках. Несправедливо.
    Я зашипел, хотя хотелось заорать. Постарался жестикулировать не сильно резко:
    «Меня беспокоит, как он два года смотрел в мои глаза и врал».
    Девушка зарычала в ответ, как тигрица, и широко приказала:
    «Отвези меня домой. Видеть тебя не хочу», — напоследок Настя отсекла руками воздух, словно рисуя между нами стену, и сложила их на груди.
    «Тебе нельзя сейчас домой», — показал я.
    «Я не собираюсь здесь оставаться», — она зацепилась сильными руками за быльце, подтянулась и повернулась набок. Одеяло сползло по плечу и приоткрыло тощие ребра и маленькую грудь. Я отвернулся на миг, но запаниковал. Грохнется же. Убьется.
    Подскочил к девушке и попытался ее повернуть. Она замахнулась и хлестко ударила меня по руке, а потом и по лицу.
    — Настя! — вскрикнул я. — Перестань. Я не стану тебя держать силой, уедешь, как только все уляжется. — Сел рядом и прижал ее к постели. Она слабо дернулась, все еще впиваясь в мои плечи.
    Мы застыли, сгораемые обоюдной ненавистью. Я не мог простить ее брата за то, что забрал самое дорогое и сестру сделал врагом, а она за то, что я посмел обвинить ее ненаглядного Волчонка.
    — Он ее изнасиловал. Убил Милу, — горько проговорил я, наклонившись. — Читай, девочка, по губам, я не смогу сейчас жестами, ты снова драться начнешь, а у меня нет сил доказывать бесконечно. Твой брат, которому я доверял свою жизнь, три года держал взаперти моего сына, отчего Саша теперь не признает меня и считает монстром. Вот что сделал твой Сережа! Можешь верить, что он святой, но я знаю обратную сторону правды и никогда этого не прощу. Не говори мне о нем. Никогда! Ясно?! Я спас тебя не ради урода, что зверски поиздевался над моей женой, а ради нас, дурочка.
    — Саша? — шевельнула губами Волкова. Ослабила тиски и показала пальцами: — Ты нашел его?
    Я кивнул, но не отстранился. Девушка все еще сжимала губы и сверкала серым ядом глаз.
    Половица за спиной скрипнула, я обернулся и поймал во взгляде Лины ярость и знакомую ненависть. Да, поза у меня зашибись! Сижу практически сверху на Насте, а она впивается руками в мои плечи. Кирсанова снова себе надумает, Бог знает что!
    — Извините, что помешала, — в голосе жены сквозила ледяная стужа. — Я хотела лишь сообщить, что Мария приехала, но рада, что зашла вовремя и услышала главное. Теперь мне ясно, почему муж… Почему Алексей, потеряв голову, бросился спасать сестру своего врага один и без охраны. Понятно, почему потребовал развод. — Она выпрямилась, глаза из небесных превратились в морские. Холодные, глубокие, непроницаемые. — Разговаривать теперь будем через адвоката. Эта… — Она бросила ненавидящий взгляд на Настю. — Может оставаться тут, раз тебе приятно держать любовницу под боком. Но, если у этой девушки сохранились остатки гордости, я предлагаю ей бесплатное проживание в поселке для инвалидов. Это моя новая благотворительная программа совместно с одним американским бизнесменом. Только там не курорт! Нужно будет работать, ухаживать за больными животными. Вот условия, а мне всё же пора в банк. И, раз прилетел вертолёт, я им и воспользуюсь.
    Она положила на столик папку документов и выскочила из комнаты так, будто тут отвратительно пахло.
    Я спрыгнул с кровати и побежал следом.
    — Лина! Ты никуда не полетишь! — поймал ее за руку и развернул к себе. Коридор угрожающе сузился, а кровь стала кипятком, перед глазами заплясали мушки. — Я ненавижу оправдываться и не стану этого делать, потому что ни в чем перед тобой сейчас не виноват. Ты увидела и услышала то, что хотела, а не то, что есть на самом деле.
    Жена дернулась, но я сильнее прижал ее плечи к стене и наклонился, чтобы поцеловать, чтобы показать, что кроме нее для меня никого важнее нет, но сзади кто-то неожиданно ударил в спину. Я машинально развернулся и зацепил Сашку ладонью. Он прижал ручку к щеке и люто закричал сквозь слезы:
    — Отпусти маму! Монстр! Ты монстр! Уходи! Проваливай! — и закашлялся.
    Я ошарашенно попятился. Дурдом какой-то. Жена ревнует к девчонке, которую я считаю сестрой, а родной сын видит во мне чудовище.
    Еще отступил. Лина бросилась к сыну, чтобы его успокоить. Звук ингалятора и сиплый вдох Саши совсем сжали мои нервы, правда нависла над головой тяжелым свинцом.
    — Вам без меня будет лучше, — признал я и быстро ушел в холл. Накинул куртку, поцеловал встревоженную тетю в щеку и шепнул ей на ухо: — Не оставляй их. Им нужна поддержка и любовь. Только не моя.
    — Леша, что случилось? — крикнула вслед тетя, но я уже не ответил.
    Я должен уйти, как лис. Приручили. Показали, каким мир может быть хорошим. Научили любить, ценить, жить заново, но шанса не дали, потому что никто в тебя не верит и никогда не поверит. А я верю?
    На улице было морозно и солнечно. В душе темно и слякотно. Я побежал вдоль вычищенной дорожки к вертолету, но меня окликнул Васька конюх:
    — Агата рожает! Жеребенок развернулся. Алексей, что прикажете делать?
    Остановившись, я глубоко пропахал снег ботинками, сплюнул под ноги и побежал в сторону конюшен.
    — Роды принимать, что еще делать? Ветеринар на месте?
    — И не один, — запыхавшись, прокричал рядом Василий. Снял шапку, потер вспотевшее лицо, напялил головной убор на место и побежал впереди меня.

Глава 23
Ангел

    Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. А голове все крутилась случайно подслушанная фраза «а ради нас, дурочка». Я смотрела в спину уходящего Лютого и хотела сделать ему больно. Так больно, чтобы не поднялся с колен. Чтобы хоть на мгновение понял, каково мне было услышать их нежное воркование. Лицемер! Монстр! Так его назвал Саша.
    «Вам без меня будет лучше».
    Почему так холодно стало от этих слов Лютого? Вдруг я воображаю чудовище в шкафу? Он ведь не успел и объясниться. Да что там объяснять?! Он любил Настю и до сих пор по ней сохнет!
    — Мама, тебе холодно?
    Мальчик обвил мою шею худенькими ручонками. Не в силах сейчас произнести и слова, я помотала головой и поцеловала его в лоб.
    Со стороны лестницы к нам спешила Мария.
    — Что произошло, Лина? — спросила она тревожно. — Лешу будто шершень укусил.
    Я снова покачала головой, сдерживая неожиданно подкатившую к горлу тошноту. Хотелось блевать от лжи Лютого. Поверить не могла, сколько напридумывала себе про нас, а никаких «нас» не было. Лютый женился на мне из чувства вины и долга. Из-за давления мента, из-за связей и защиты отца. Все слова о любви — ложь! Я и раньше сомневалась в искренности Берегового, но теперь, после его невероятно-звенящего и нежного «ради нас, дурочка», уверилась в том, какая же я дура!
    — Плохой дядя напал на маму.
    Услышав это, я вздрогнула и испуганно посмотрела на ребёнка. Нет, Саша не должен думать об отце плохо! У них и так отношения не складываются.
    Сделав над собой невероятное усилие, я мягко проговорила:
    — Зайка, ты всё неправильно понял. Я оступилась, а твой папа поддержал меня. Ты же знаешь, какая я сейчас неловкая.
    — Он кричал, — упорствовал мальчик.
    Саша сурово, как взрослый, поджал губы, вырвался из объятий и убежал в свою комнату. Я хотела пойти за ним, чтобы успокоить и все объяснить, но меня снова замутило. Да так, что я прижала ладонь ко рту.
    Мария, охнув, побежала вниз, на кухню, и, пока я добралась по коридору до нужной комнаты, принесла воды:
    — Содовая снимет тошноту. — И тут же поинтересовалась: — У тебя поздний токсикоз?
    Я отпила глоток и облегчённо вздохнула.
    — Нет, — горько ответила женщине, — это аллергия на ложь. — Посмотрела на женщину, которая, по словам Лютого, была едва ли не матерью ему. — Вы знаете об отношениях Алексея и Насти?
    — Отношениях? — переспросила Мария и нервно замялась.
    Я не стала больше уточнять, уловив, что мне и сейчас будут лгать, а всё потому, что боятся расстроить слабую беременную женщину.
    Они ошибаются. Я — Кирсанова! Железный стержень, переданный мне от отца, проявился особенно жёстко, когда в моей жизни возник хаос. У меня не было сомнений. Если я что-то решила — сделаю. Отец всегда говорил, что сомнения — удел нищих. Ошибок не бывает — есть лишь более длинные пути. Задача бизнесмена бесстрастно оценить риски и, приняв решение, идти к цели с таким видом, будто оно единственно верное.
    Риски давно оценены, мне уже больно так, что вряд ли будет хуже, поэтому пришло время принять решение. Я выпрямилась и кивнула Марии:
    — Мне нужна помощь. Вы же знаете язык жестов?
    Женщина кивнула.
    Развернувшись, я распахнула дверь и взглянула на испуганно сжавшуюся девушку.
    Впрочем, Настя тут же выпрямилась, выпятив тощие плечи и мелкую грудь, и посмотрела в ответ с вызовом. Заметив за моей спиной Марию, вдруг робко улыбнулась.
    Я не ощущала и капли жалости. Отец говорил, что жалость — заразная болезнь, уничтожающая дух. Она вредит и тому, кого жалеют, и тому, кто жалеет. Лишает обоих личностного роста.
    Пройдя к столику, на котором оставила буклет, я вернулась к Насте и, бросив папку на кровать, отступила креслу. Осторожно усевшись, посмотрела на Марию:
    — Переведите ей, — и взглянула на Настю, а она так противно прищурилась, будто что-то задумала. — Я предлагаю тебе помощь и защиту. Ты ни в чём не будешь нуждаться, никто не посмеет обидеть или напасть. В поселении для инвалидов тебе выделят лучший домик, предложат не тяжелую работу для души из нескольких вариантов.
    Замолчав, я посмотрела на жестикулирующую Марию и горько скривилась. Лёша учил меня этому языку, когда выбирались из пропасти, в которую нас толкнул Чех. Тогда Лютый сказал, что оглох мальчишкой.
    Очередная ложь! Ясно же, что выучил он язык глухонемых, чтобы общаться с этой девушкой. Я смотрела на неё и ненавидела всё сильнее. Тоненькая и хрупкая, она напоминала гибкий прут, который можно согнуть, завязать в несколько узлов, но не сломать.
    Я понимаю, почему Алексей влюбился в неё. Большие блестящие влагой глаза, чувственный рот, тонкие музыкальные пальцы. Если её отмыть, приодеть и накрасить, она затмит всех моих подружек. А, возможно, и меня.
    В груди шевельнулось болезненное колкое месиво, в носу стало мокро. Я прижала ладонь ко рту, сделав вид, что меня снова затошнило. Незаметно смахнув слезу, снова повернулась к девушке, что не сводила с меня пронзительных глаз.
    Убедившись, что Мария всё перевела, и Настя открыла книжку с яркими фотографиями домиков, пейзажей и обнимающихся с собаками людей, я выпрямила спину и добавила:
    — За это я прошу лишь небольшую услугу. — Мария удивлённо посмотрела на меня, но перевела. Внимательно разглядывая лицо девушки и отмечая малейшие движения лицевых мышц, как учил отец, я медленно процедила: — Вы пообещаете никогда не видеться с Алексеем. Не на словах, конечно — подпишете договор. За нарушение которого получите счёт за оказанные услуги.
    — Лина! — возмутилась тетя Маша. — Что ты творишь? Леша не простит…
    Но Настя взмахнула рукой и попросила женщину замолчать.
    Несколько минут мы молча буравили друг друга ненавидящими взглядами. Я не выдержала первой. Глянула в окно и, кивнув на вертолёт, добавила:
    — Я улетаю. Могу подвезти вас до места, или же…
    Замолчав, обернулась и попросила Марию:
    — Пожалуйста, проверьте, как там Саша. Он сильно расстроился, когда Лёша накричал на меня.
    На лице женщины появилось сомнение. Она взглянула на Настю, что-то ей показала, и девушка кротко кивнула, будто дала разрешение ее оставить. Только тогда тетя покинула комнату, хотя в дверях бросила на меня жестоко-колкий взгляд.
    — Если я хорошо расслышала слова моего мужа, — я повернулась к Волковой и скривилась от сказанного, — вы умеете читать по губам.
    Вдохнув поглубже, я постаралась, чтобы голос мой звучал жёстко и холодно.
    — Скажу прямо. Или вы улетаете сейчас со мной, или я попрошу отца «найти» доказательства вашей вины.

Глава 24
Ангел

    Настя растерянно моргнула, а я, подавив в зародыше червячок сомнения, поднялась. Приближаясь к широко распахнувшей глаза девушке, цедила слова, будто загоняла ей в грудь невидимые кинжалы:
    — Лютый изнасиловал меня в день свадьбы с другим, и я забеременела. — Настя побелела, как мел и покачнулась. Тряхнула головой, будто не могла поверить. — А сделал он это потому, что Чехов рассказал сказку о том, как мой отец зверски растерзал его жену. Но сделал это твой брат! — Настя замотала головой и приоткрыла рот, будто хочет закричать. — А, значит, это он виноват в том, что все мы оказались в такой ситуации.
    Девушка жестикулировала, из светлых глаз катились горошины слёз. Я поморщилась:
    — Я тебя не понимаю. Да мне и нужны твои оправдания. Что бы ни происходило между тобой и Лютым, я не позволю забрать его. Он мой муж теперь! Он должен мне, понимаешь?
    Я погладила животик. В ладонь мягко толкнулась дочка, и я не сдержала нежной улыбки. Мои ледяные «доспехи» дали трещину, по щекам заструились слёзы.
    Развод? Забудь, Лютый. Я не позволю тебе уйти и оставить меня наедине с жестокой реальностью. Сказанное на эмоциях — всего лишь слова. Я не отпущу тебя, Береговой, и не мечтай.
    Настя схватила меня за руки и, рыдая, вложила смятый лист. Я развернула его и прочла: «Я поеду». Вот только почему-то победа совсем не радовала.
    Девушка неожиданно обняла меня и, всхлипывая, погладила по спине. Движение простое, но такое искреннее, что я практически услышала, как рухнули доспехи отчуждения, которые я водрузила вокруг себя с такой тщательностью. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не сломаться. Чтобы жить дальше и идти босой по усыпанной острыми осколками, ржавыми гвоздями и стальными лезвиями дороге моей судьбы.
    Захотелось обнять девушку и поделиться с ней всей болью, которую мне пришлось пережить со дня встречи с Лютым. Страданиями, которые и превратили воодушевлённую, нежную и улыбающуюся выпускницу в холодную и жестокую бизнес-леди.
    Я желала бы раскрыть душу и не оставлять ничего в тайне. И не потому, что Настя — инвалид и никому не расскажет, а потому, что впервые в жизни ощутила, что такое сочувствие.
    Но я оттолкнула Волкову. Жалость травит нас обеих. Так говорит отец, а, значит, это правда. Папа никогда не лгал. Не время поддаваться эмоциям, мне нужно вывести девушку из дома и под любым предлогом посадить в вертолёт. А там… Сначала посёлок, затем банк и, наконец, Носов.
    Я обязана выведать, почему Лютый пострадал. Эта информация будет равноценной заменой тому, что я избавилась от девчонки без ведома мужа. Обсудив с Настей легенду об ухудшении её самочувствия, достала сотовый.
    Ирина по первому звонку принесла в гостевую комнату часть моих вещей, которые были куплены, но так никогда и не надеты — раз в год я отправляла их на благотворительный аукцион, но сейчас пригодились. Пока экономка помогала одеваться девушке, я готовила документы для вселения и поглядывала в окно. Только бы Леша не вернулся именно сейчас, я должна успеть.
    — Какая красавица! — ахнула Мария, когда увидела на принаряженную Настю и завела в спальню коляску. — Леша попросил привести, — пожала она плечами.
    Я снова недовольно скривилась и кинула тревожный взгляд в проем:
    — А где он?
    Нам предстояло незаметно выйти и добраться до вертолёта. Потом скажу, что мест не было — Лютый тяжёлый, ему нужно как для двоих.
    — На конюшне, вместе с вызванными тобой специалистами, — раздался голос отца. Он сам уже поднимался по лестнице. Я облегчённо вздохнула — можно спокойно улетать, роды у лошадей обычно долгие, значит, муж задержится. А отец, царапнув Настю колючим взглядом, осторожно обнял меня: — И куда же вы собрались в такую погоду?
    — В посёлок инвалидов, — призналась я.
    — Рад, что вы благоразумны, — отец едва заметно улыбнулся Насте, а меня поцеловал в висок. — И счастлив, что ты приняла мой совет.
    — Деда! — выбежал из своей комнаты Сашка, когда мы вышли в коридор, и бросился моему отцу в объятия. — Я скучал!
    Позади раздался странный звук. Настя покраснела, а по впалым щекам заструились слёзы, и я услышала тихое:
    — Сашка…
    Мальчик обернулся и с подозрением посмотрел на девушку, а папа обнял его и ласково спросил:
    — Хочешь покататься на вертолёте? Мы отвезём нашу гостью в замечательное место. Там много животных, ей там будет очень хорошо. Полетишь?
    — Да! — обрадовался Саша и снова странно зыркнул на Настю. Будто узнал, но потом нахмурился и пожаловался: — Монстр кричал на маму. Он тоже поедет?
    — Какой еще монстр?
    Я показала отцу взглядом «молчи», а сыну пояснила:
    — Папа сейчас занят и не называй его так, ты все неверно понял.
    Малыш в ответ лишь надул губы и отвернулся.
    У меня сердце бухнулось в рёбра: отец ни за что не разрешит мне поговорить с Носовым, а сейчас такой удобный шанс.
    — Пап, вертолёт маленький. Вы все не вместимся…
    — Ерунда! — отмахнулся отец. — Я сам поведу. И помогу девушку посадить на коляску. Один сильный мужчина лучше, чем две хрупкие женщины.
    Ира смущённо хихикнула и покраснела, а Мария лишь покачала головой. Ее присутствие немного напрягало, она ведь донесет все до мужа, но это будет потом. Я сумею его убедить, что Насте в поселении будет лучше, чем в нашем доме. Или совру, что она сама настояла на том, чтобы уехать.
    Папа отстранился от Саши и одним движением подхватил Настю на руки. Девушка вжала голову в плечи и постарался стать как можно незаметнее.
    Я не отступала:
    — Пап, там Агата рожает. Я обещала Саше, что он пойдёт в конюшню. Будет рядом с отцом.
    — С ума сошла такое ребёнку показывать?! — возмутился отец, но не остановился. — И наша помощь там не нужна, и так все лучшие специалисты сейчас находятся в конюшне. Дышать нечем. — Он улыбнулся Саше: — А в поселении есть лошади, я договорюсь, чтобы тебя покатали.
    И, не дожидаясь ответа, принялся спускаться с Настей на руках в гостиную. Сашка побежал следом, экономка и тетя Маша потащили коляску, а я в бессилии топнула: отец всегда такой. Всё только по его и никак иначе. Совершенно невыносимый характер!
    И как мне теперь поговорить с Носовым? Как узнать, кто и почему сломал моему мужу жизнь?

Глава 25
Лютый

    — Жеребец в таком положении вряд ли выживет, — выдал горькую правду ветеринар и, скинув перчатки, тщательно вымыл руки.
    — Что можно сделать? — спросил я и оглянулся на загон, где Агата уже второй час беспокойно вытаптывала деревянный настил конюшни и ржала так, что сердце обливалось кровью.
    Для Лины важны эти роды, и если что-то пойдет не так — будет очередной удар для маленькой. Не хочу, чтобы она плакала еще из-за лошадей, хватит ей меня.
    Лысоватый ветеринар почесал висок и покосился на толпу помощников, которых «принесло» вертолетом.
    — Нужно пару крепких мужчин, остальных вон. Лошадь любит тишину во время родов. Иначе она будет тянуть еще сутки, тогда точно уже не помочь.
    Я махнул Славке, что уже третью неделю, как вернулся в мою охрану. Показал конюху, чтобы подошел ближе. Остальным жестко выговорил:
    — Это вам не цирк. Ждем снаружи, если есть желание оставаться. Внутрь можно зайти, только если я позову.
    Толпа гуськом вывалилась на улицу, даже дорогостоящий ветеринар Кирсановой, который, глянув на проблему Агаты, потерял к лошади интерес. Потому что дело дрянь — жеребенок развернулся попой, а беременная лягалась и никого не подпускала.
    Я еле волочил ноги после нескольких дней без нормального сна. Но плевать. На себя мне давно плевать.
    Повернувшись к Николаю Егоровичу, что уже натянул новые перчатки и направился к загону, я чуть не грохнулся — так повело.
    — Пока она не готова, — пояснял ветеринар, — возможно, задерживает из-за стресса. Переезд, новое место, а еще, ну додумались же, толпу привести глядеть на роды, — мужчина покачал головой и поджал губы.
    Я сдержанно заулыбался. Лина — максималистка, что поделаешь, ей нужно все и сразу, она хочет все держать под контролем, но часто не разбирается в том, что делает и куда лезет. Ей нужен опыт, крепкое плечо и понимающий человек рядом. Она же, как королева — все сама. И чувства свои не признает, будет мучиться до последнего, но я и не хочу, чтобы признавала — не смогу тогда уйти. Боже, как Лина ревнует к Насте! Хотя я ей не нужен, нужна моя боль, прекрасно понимаю. Кирсанова желает мести за свою боль, за то, что я не выхожу из головы, за то, что дрожит и хочет моих ласк. Хозяйкой моей хочет быть, унижать, давить, но я не смогу так, под каблук я голову не склоню. Я лучше сдохну, честное слово. Куда делась моя ласковая, нежная девочка, в которую я влюбился? И как принять ту, что топчется по моему сердцу? Это любовь или я держусь рядом только из-за чувства вины?
    Наверное, пора и мне определиться, во что переросла моя влюбленность.
    — Пока осмотрю Агату, пусть эти двое, — врач кивнул конюху и Славе, — пусть убирают и дезинфицируют место для родов. Соломы свежей нужно принести и теплой воды, — мужчина встал за лошадью и знаком показал отвлекать ее. — А вы, Алексей, будете Агату успокаивать. Она вас лучше остальных слушается.
    Что странно. Я же монстр, злой и страшный, животные такое чувствуют, но Агата, стоило подойти ближе, устало заржала, фыркнула вяло и ткнулась лбом в мое плечо.
    — Ты моя красотка, ласковая, хорошая. Ну что ты так тянешь? Малышику там плохо уже в животе, — я погладил ее по горячей морде, провел по гладко-черной шее, запустил пальцы в густой загривок и прижался ухом к огромному животу. — Все получится, ты только не сдавайся. — Жеребенок активно ткнулся в бок, а ветеринар заключил, появляясь откуда-то снизу:
    — Если через тридцать минут не родит, придется резать. Мне жаль.
    И после этих слов я считал минуты.
    В этот период все стало незначительным, потому что я безумно хотел, чтобы жеребенок выжил. Это будто был шанс остаться с Линой. А если умрет подаренная мной лошадь, можно считать, что это сигнал к разводу, о котором и говорила Лина.
    Глупости в голову лезли на фоне жуткого утомления. Мышцы выкручивало, а слабые руки едва могли принести на вилах соломы.
    — Лютый, ты сегодня спал? — поинтересовался Славка, когда я высыпал в стойло последний пучок и на минутку прижался к стене плечом.
    Мотнул слабо головой, но сказал:
    — В морду дать могу, не сомневайся.
    — Никогда не видел тебя таким вымотанным, — отступил охранник. — Мешки под глазами, щеки впали, худой стал. Девка так довела? Такая голодная что ле-е? — и многозначительно заулыбался.
    Я кивнул, чтобы Славка отстал.
    Осталось три минуты.
    — Агата, ну же, не упорствуй, — прошептал я в потолок и стер ладонью прилипшую к лицу усталость. Не помогло.
    Последние полчаса мы сделали идеальную тишину, спрятались по углам, притушили свет, чтобы роженица думала, что осталась одна. Не подозревал, что эти животные так самодостаточны, но и так беззащитны.
    — Алексей, — подкрался конюх, а я подскочил от неожиданности.
    — Врач говорит, что жеребенок не выживет, нужно мать спасать.
    Я потер глаза и тяжело расправил плечи. Спины словно нет, сплошная боль, но я все же собрал себя до кучи и вышел к Николаю Егоровичу.
    — Я вам заплачу хоть миллион, только спасите их. И мать, и ребенка.
    — Да куда мне ваше состояние? В банке солить на пенсии?
    — Детям и внукам отдадите, только скажите, что есть шанс.
    — Есть, но придется попотеть. Я один не вытащу.
    — Я что угодно сделаю, и ребята помогут.
    Несколько минут мы выполняли требования врача. Агата стала еще тревожней, топталась, мучилась, огрызалась, мне приходилось все время быть около нее, сдерживать и умолять успокоиться, хотя я сам был на грани нервного срыва.
    — Попробуйте попросить ее лечь.
    — Агата, девочка моя, опустись на пол, — я заглянул лошади в большие темные глаза. Она будто плакала, такие они были блестящие. Повторил, подойдя к боку: — Приляг, — и слегка надавил на поясницу.
    Агата повернулась, вытянула зубы, будто хочет меня укусить, а потом все-таки легла. Сокращение живота стало чаще, а лошадь будто каменела, напрягаясь всем жилистым телом, и выла, как человек.
    — Отлично, — врач пристроился у хвоста, надел на него чулок, чтобы не мешал. — Слава, будешь помогать. Алексей, крепче держите, чтобы не встала.
    Дальше происходящее в памяти скомкалось. В голове пульсировало, но я до последнего держался на ногах, только когда на деревянный настил присыпанный соломой выпал бездыханный жеребенок, я рухнул. Словно под колени воткнули раскаленные пруты.
    Кто-то бегал, что-то говорил, ржала Агата. Я на автомате выполнял указания и позже, будто зомби, покинул конюшню. Выжатый до дна.

Глава 26
Ангел

    По пути к вертолёту, сын потянул меня за руку и спросил:
    — Мам, а тётя сломана? — Он посмотрел на Настю, которую папа нёс на руках. — Это он сделал?
    — Что? — не сразу поняла я. А когда догадалась, присела на корточки и, заглянув в чистые глаза мальчика, попыталась убедить: — Нет, Саша! Папа не ломал эту тётю, он её спас от плохих людей.
    — А что тогда случилось? — не унимался он.
    — Она давно болеет, — уклончиво ответила я, не зная, что с Настей.
    И тут спину прошиб холодный пот. Верно! Я понятия не имела, что у них с Лютым произошло. А что, если Лёша поступил в этой девушкой так же, как со мной? Но, в отличие от меня, она не вынесла боли. «Сломалась». Тогда становится понятной картина, которую я застала в гостевой спальне. Что, если брат Волковой, желая отомстить, сделал то же самое с женой Берегового? Но женщина не выжила…
    У меня закружилась голова, и я ухватилась за отца. Тот уже усадил и пристегнул Настю и шёл к нам навстречу. Поддержав меня, проводил и помог сесть. Затем пристегнул Сашку. Я обняла сына и с волнением покосилась на девушку. Волкова смотрела на мальчика так, будто он был её давно потерянным ребёнком.
    Ощутив болезненный укол в груди, я прижала Сашу к себе и отвернулась к окну. Что бы там ни было в прошлом — пусть оно там и останется. И всё не могла не думать о том, как Лютый смотрел на Волкову, как говорил, что всё это ради них. Что «всё»?
    — Мама, смотри! — восторженно вопил, пытаясь перекричать шум, мальчик. Он тыкал пальцем в окно и смотрел на меня расширившимися от радости глазами: — Игрушечные домики!
    — Они настоящие, это мы высоко поднялись, — ответила ему на ухо и беспокойно добавила: — Дыши ровно, а то будет приступ.
    Он послушно задышал, а я всё раздумывала, что могли означать слова Лютого. Может, он намеревается дождаться, когда я рожу, чтобы отобрать у меня детей и вернуться к Насте?
    Покосилась на девушку, которая несмело протянула руку и попыталась прикоснуться к Сашке и, перехватив её за запястье, громко предупредила:
    — Прошу, сиди спокойно. Соблюдай технику безопасности в полете.
    Она кивнула и сжалась, будто жалкий котёнок. Почему её щёки блестят от слёз? Горюет о расставании с Лютым? Но она сама согласилась. Может, не хочет его «возвращения»? Это мне на руку. Что бы там ни задумали эти двое, я не отдам детей. Жизнь научила меня быть жёсткой, а порой жестокой…
    Лютый научил меня этому! Путь не жалуется теперь. Я буду сражаться. А на войне, как известно, все методы хороши.
    Мы приземлились на небольшой огороженной площадке, и к нам уже бежали встречающие. Работники с улыбками выкрикивали приветствия, молодой человек в форме осторожно помог Насте пересесть в новейшую инвалидную коляску. Показал, как включать встроенный в кресло планшет и вынимать стилус.
    — Это для удобства общения, у нас не все знают язык глухонемых, — пояснил он нам.
    Сашку окружили женщины и наперебой хватили и обнимали его.
    — Какой богатырь растёт! Это для тебя оседлали Черныша? Хочешь уже сейчас покататься на нём?
    Сын мужественно терпел и вопросительно посматривал на меня. Я кивнула, и он согласился познакомиться с животным. Вокруг царила суета, солнышко пригревало и, отражаясь от снега, слепило глаза. Ветерок доносил приятные ароматы домашней выпечки, но мне было невесело.
    — Что такое? — тихо спросил отец. — Жалеешь, что приняла моё предложение?
    Я помотала головой:
    — Нет, не жалею. Я искренне верю, что Насте тут будет лучше. Но… — Я обернулась и посмотрела в льдистые глаза отца: — Вдруг я что-то неправильно поняла, и между ними просто дружба?
    — Поверь, родная, моему жизненному опыту, — жёстко усмехнулся отец. — Между мужчиной и женщиной не может быть дружбы. Это противоестественно. Если мужчина не гей, всегда всё сводится к сексу. Поэтому, не спускай с мужа глаз, раз вышла за него. И не подпускай к нему никаких женщин. Особенно из прошлого. Это самые опасные. Только тогда тебе удастся сохранить ваш брак.
    — Хорошо, папа. — Я погладила выступающий живот. — Постараюсь не допустить соперниц в дом.
    — И будь построже с Береговым, — напомнил отец. — Я замечаю, что ты часто спрашиваешь его мнения. Ставь перед фактом, не показывай слабости. Если дашь хоть шанс увидеть какая ты мягкая и добрая, этот человек снова обидит тебя. Потому что люди не меняются, дочь. Сильный всегда будет давить на слабого. Не позволяй издеваться над собой!
    — Но Лёша столько раз просил прощения, — осторожно возразила я.
    — Так и будет! — цинично усмехнулся он. — Я сотни таких повидал за свою жизнь. Кто-то воровал, кто-то бил жену и детей, кто-то насиловал и убивал. Все они все плакали, умоляли простить и клялись, что больше никогда не будет делать этого. Все! И ни один не сдержал обещания. — Он выразительно посмотрел на меня: — Ни одного, Ангелина! Запомни это.
    В груди у меня разлился пронзительный останавливающий сердце холод, выжигающий нежные ростки любви, замораживающий искренние чувства, которыми так хотелось поделиться с Лёшей. Но нельзя, папа прав. Лютый — преступник. И то, что он сейчас ведёт себя хорошо, не значит, что рецидив не повторится. Нужна жёсткая хватка и чёткие ограничения.
    Но как же хотелось простых человеческих отношений, душевного тепла и обоюдного доверия! Всю нежность я без опасений могла подарить лишь Саше. Украдкой стёрла слезу, но папа успел заметить.
    — Сомнения… — сурово начал отец.
    — Удел нищих, — закончила я и улыбнулась. — Я помню, папа.
    — Раз приняла решение, — не отступал он, — то иди по избранному пути с высоко поднятой головой. Пусть весь мир думает, что оно — единственно верное!
    — Оно и верное, — я снова посмотрела на что-то быстро записывающую в планшете Настю и добавила тихо: — Наверное…
    — Деда, смотри, как я могу! — закричал Сашка, которого катали на большом и спокойном жеребце.
    — Да ты прирождённый наездник! — тут же преобразился папа.
    Складки у жёстких губ разгладились, глаза весело заблестели. Он улыбнулся мне и пошёл к мальчику, за которым следило четверо работников фонда.
    Я подошла к Насте и спросила:
    — Тебе нравится здесь?
    Она подняла голову, и мне пришлось медленно повторить, чтобы девушка прочитала по губам. Волкова кивнула и протянула мне планшет.
    «Я сожалею, что Лёша так поступил с тобой, — прочитала я. — И мне жаль, что тебе приходится ненавидеть человека, которого любишь».
    Я с шумом втянула воздух и быстро заморгала, прогоняя некстати нахлынувшие слёзы. Успокоившись, посмотрела на Настю и процедила:
    — Не смей жалеть меня.
    Она приподняла брови и забрала у меня планшет. Что-то черкнула и повернула ко мне экраном.
    «Я тебе искренне сочувствую».
    Я усмехнулась:
    — А с чего вдруг? Мы друг другу никто.
    Настя неожиданно схватила меня за руку и осторожно притянула к себе. Я так растерялась, что позволила девушке себя обнять. Она замерла на миг, а у меня за это мгновение сердце совершило кульбит и проклятые слёзы всё же покатились по щекам.
    Не выдержав непривычного ощущения, я вырвалась, а Настя, не глядя на меня, развернула коляску и поехала в направлении катающегося на лошади Саше. Остановившись в нескольких метрах, замерла, будто любуясь ребёнком.
    Девушка больше не касалась меня, но неприятное ощущение в груди не исчезло. Оно росло и нагнетало страх. Даже дыхание перехватило. Правильно говорил отец, что жалость — это заразная болезнь, убивающая дух. Одно объятие, а мне уже страшно до потемнения перед глазами. И я даже не могла сказать, чего именно я боюсь. Может, это предчувствие беды?
    — Что с тобой? — подошёл отец.
    — Мне… нехорошо, — призналась я.
    — Саша! — крикнул папа. — Поехали домой, на сегодня хватит.
    — Я ещё хочу! — захныкал сын.
    — Мы ещё вернёмся, — пообещал его дедушка и помог спуститься с коня.
    Попрощавшись, мы сели в вертолёт и поднялись над заснеженным городком. Я смотрела на зеркальную поверхность озера, россыпь симпатичных домиков и уменьшающиеся фигурки людей. Возможно, мы с Настей смогли бы стать подругами. Где-то в другой жизни.

Глава 27
Ангел

    Всю обратную дорогу я пыталась выбросить из головы написанные Настей слова. Я всё делаю правильно, девушке понравилось в посёлке. Сашка доволен, что покатался на лошадке. Папа успокоился, что в доме нет посторонних. Так почему же тревога всё сильнее терзает моё сердце?
    Когда вертолёт приземлился у нашего дома, отец помог мне выйти. Саша упоённо рассказывал встречающей нас Ирине про чудесное место, где живут добрые лошадки, а ко мне подошёл один из вызванных работников фонда.
    — Ваш муж выгнал ветеринара из конюшни, — мрачно сообщил он, и у меня ёкнуло сердце. — Горев недоволен, ворчит уже несколько часов. Можно, я отвезу его обратно?
    — А с Агатой что? — деревянным голосом уточнила я.
    Тот пожал плечами и отвёл взгляд.
    — Извините. Этого я не знаю.
    Я быстро направилась к дому, куда ушёл отец с Сашей. Навстречу спешила Мария, и я громко спросила:
    — Лёша звонил? Что с Агатой?
    — Звонил Слава, — обеспокоенно ответила она, кутаясь зябко в шубку, и у меня дыхание перехватило. От волнения я покачнулась и, охнув, схватилась за занывший живот. Мария тут же бросилась ко мне и поддержала: — Всё в порядке! Ангелина, всё хорошо. Агата родила, жеребёнка удалось спасти…
    Я облегчённо выдохнула и, не двигаясь, пережидала, когда уйдёт тонус. Наконец, живот расслабился, и дочка недовольно забилась, выказывая своё возмущение. Я погладила живот и вопросительно посмотрела на Марию:
    — Но если всё хорошо, то почему на тебе лица нет?
    — Алёша, — едва не плача, выдохнула она. — Слава говорит, он уже давно ушёл с конюшни, но домой он так и не вернулся.
    — Ой, не мальчик давно, — отмахнулась я. — Взрослый мужик, не заблудится.
    И направилась к дому. Мария не отставала:
    — Это конечно верно. Но Лина, он несколько суток практически не спал. То снег убирал с крыши, чтобы Агату не привалило, то конюшню спасали от обвала, то с тобой, то за Настей, то с Сашей, то уезжает куда-то. Похудел за последние несколько дней, осунулся так, что едва узнала. А ещё он ранен…
    — Ранен, — замерла я на пороге. — Доктор сказал, могут быть обмороки.
    Тревожащее ощущение беды, возникшее ещё в посёлке, усилилось. Если муж потерял сознание в лесу и упал в снег?
    Я сорвалась с места и побежала обратно.
    — Стойте! — закричала собирающимся работникам фонда. — У нас человек в лесу пропал. Нужна помощь в поисках!
    Что-что, а дисциплина в моей компании на высоте. За исключением брюзжащего ветеринара, которому я ещё припомню непрофессиональное поведение, откликнулись все. Я собрала охрану, дозвонилась до МЧС и когда уже пыталась связаться со Славой, из дома вышел папа.
    — Саша заснул, — с улыбкой сообщил он и, окинув настороженными взглядом суету во дворе, уточнил: — Что происходит? На улице жуткий мороз, иди домой, дочка.
    — Береговой пропал, — надевая поверх пальто принесённую Ириной шубку, коротко сообщила я. — Мы идём на поиски.
    — С ума сошла? — взвился отец. — В дом иди! Никуда твой муж не денется. А денется, так туда ему и дорога. Всем будет лучше, если Береговой у…
    — Папа! — возмутилась я.
    — Уйдёт, — закончил он.
    Я хотела кричать «Он нужен мне!», но вслух лишь произнесла:
    — Детям нужен отец. Поиску быть. А ты можешь идти в дом.
    — Лина!
    — Папа!
    Мы, буравя друг друга яростными взглядами, одинаково поджимали губы и хмурили брови, пока ко мне не приблизилась Мария:
    — Вертолёт вот-вот поднимется. Охранники выводят снегоходы, но их мало. Многие поедут на машинах. Ты на джипе или вертолёте?
    — На джипе, — коротко ответила я.
    — Кирсанова! — возмутился отец моему непослушанию и вздохнул: — Ладно, позволю тебе на этот раз решить. Но я еду с тобой!
    — Надо успеть найти его до темноты, — кивнула я. И попросила: — Мария, останьтесь с Сашей.
    — Конечно, — она помахала телефоном. — Прошу, позвоните мне!
    — Разумеется, — на бегу крикнула я.
    Папа мрачно молчал все время, пока мы добирались до конюшни, а оттуда уже пошли пешком, заглядывая во все овраги, проверяя сугробы. Мною постепенно овладевало отчаяние. А что если Лютый ушёл? Он так заботился о своём подарке, даже привёз Агату в папин дом. Но когда опасность миновала, исчез. Мог ли Береговой бросить сына? Мог ли оставить меня?
    Мария говорила, он не спал несколько дней. Но тогда его должно было качать от усталости, а он с поцелуями к Насте лез. Или всё было не так? Мысли путались, я уже была ни в чём не уверена. Посматривала на отца, следующего за мною по пятам, и видела, что он не хотел возвращения Берегового в нашу жизнь.
    Папа следил, чтобы не пострадала я, и не думал искать моего мужа. Он позволил мне выйти за него, но никогда не примет. И не простит. А я? Я прощу?
    Ощутив, как по щеке ползёт, морозя кожу, слеза, я всхлипнула и с тревогой посмотрела в темнеющее небо.
    «Лёша, молю, — мысленно обратилась к нему. — Найдись, пожалуйста. Живой! Я… Приготовлю тебе вкусный ужин. При свечах! Массаж сделаю. Почитаю тебе и Саше новую книжку…»
    В голову приходили новые ничего не значащие вещи, и я легко обещала их мужу, если тот вернётся. Прогулку в ночь музеев. Когда-то я мечтала сходить со своим парнем на такое свидание. И кота в пару Рыжуне. Обязательно чёрного, как глаза моего мужа.
    Диснейленд! Втроём с Сашей поедем в парк развлечений. И сын будет ехать на шее могучего папы, а все будут улыбаться при виде такой дружной семьи.
    «Только, умоляю, выживи! Где же ты, чёрт тебя побери?!»
    Уже совсем стемнело, вертолёту пришлось прекратить поиски ещё час назад, лес пробивали прожекторы и свет фар… Отец удержал меня за руку и посмотрел сурово:
    — Лина, пора отступить. Надо возвращаться. Дальше поисками займутся мчс-ники.
    — Нет, — вырвалась я.
    — Да пойми ты, — вспылил отец. — Он просто ушёл! Я ничего другого и не ждал. Береговой понял, что ты уже не та робкая лань, над которой можно издеваться, и сбежал. Он трус, поднимающий свою самооценку за счёт слабой женщины.
    — Пап, он боец, — серьёзно возразила я. — С самооценкой там всё в порядке.
    — Когда бои идут, так оно и есть, — надвинулся на меня отец. — Но когда карьера заканчивается, парни ломаются. Все, как один, Лина! Я видел это много раз. Они, как наркоманы, ищут адреналин. Кто становится бандитом, кто вымещает злость на семье. Твой Лёша не исключение!
    — Исключение! — выдохнула я и торопливо, пока не наговорила лишнего, пошла вперёд.
    — Нашёл! — Я замерла, не в силах поверить, что мне не послышалось. — Сюда, скорее!
    Я побежала. Ноги застревали в снегу, по щекам ползли слёзы. Я кусала губы, понимая, что Береговой не пытался бросить меня. Он упал и пролежал в снегу очень долго. И от одной мысли становилось дурно, к горлу подкатывала тошнота. Не удержавшись, я привалилась к дереву. Согнувшись, позволила содержимому желудка покинуть меня.
    — Вам плохо?
    Кто-то меня поддержал, но я отпихнула мужчину и побежала дальше. Пока не увидела тело. Сердце застыло в груди, мир покачнулся. Знакомая одежда, белое лицо, закрытые веки. Я не выдержала напряжения и покачнулась. Мир завертелся темнотой, последнее, что увидела — обеспокоенное лицо отца.

Глава 28
Лютый

    — Я в раю? — первое, что сорвалось с губ, когда пришел в себя и увидел сидящих на кровати рядом со мной Лину в позе лотоса с книгой в обнимку и Сашку, что лежал на спине и, внимательно слушая очередную сказку, ловил летающие в воздухе пылинки тонкими пальчиками.
    Саша поднялся, когда услышал мой голос, и подался к Ангелине. Он смотрел на меня сейчас с интересом, а не ужасом, и это искренне поразило. В груди засвербило, в глазах защипало, в горле пересохло.
    Я дернул руку, чтобы откашляться, но она оказалась привязана, а я подключен к системе.
    — Что случилось? — глянул на жену и сына. Они сидели рядом и не двигались, только смотрели. Пронзительно. — Я снова что-то сделал не так? — нахмурился и попытался встать, но жена остановила взглядом.
    Чувствовал я себя отлично. Немного ныли мышцы спины и рук, и зудела кожа, где натер мозоли, но в остальном бодрячком.
    — Лина?
    — Лёша, ты как себя чувствуешь? — Она отложила книгу и, обняв Сашу, сузила глаза. — Ты больше суток не вставал. Напугал нас. Не помнишь, как уснул в снегу?
    — Зато, как сладко спалось, — я зевнул и откинулся на подушку, потянулся свободной рукой. Осознав услышанное, приподнялся: — Я уснул в снегу? Надеюсь в нашем замке? — повернулся к Саше.
    — Мама много плакала, — нахмурившись, обвинил сын.
    — Ты уснул в лесу, — мягко улыбнулась Лина и ласково потрепала Сашу по голове. — Мы искали тебя до темноты. Я думала, ты заболеешь, но ты… — Она приподняла брови и протянула: — Ты просто спал!
    — В лесу? — удивился я. — Что я там забыл? За подснежниками пошел, наверное, — все-таки вырвал иглу капельницы и подорвался. — Простите, дорогие, но мне срочно, — и помчал в туалет.
    Вслед полетел смешок жены. Смотреть, как медведь, то есть я, мчит через комнату на затекших лапах с желанием слить грамм пятьсот, естественно, бесплатный цирк, но одна мысль, что они сидели у моей кровати, заставляла меня улыбаться.
    — Я сейчас вернусь, — шутливо бросил и скрылся за дверью.
    Пока был в уборной, думал о том, что Лина сказала.
    Они меня искали. Она меня искала.
    Это будто сон. Будто я провалился в гиперпространство.
    Осталось понять, чего я в лес поперся с конюшни. Неужели во сне забрел?
    Может, я уснул в снегу, нахрен все отморозил и впал в кому? Вот мне теперь и мерещиться то, чего быть не может?
    — Лёш. — Раздался стук в дверь. — Доктор просил тебя одного не оставлять. Говорил, у тебя бредовое состояние и дезориентация в пространстве из-за долгого перенапряжения… Возможны регрессии. В общем, тебе советовали полноценный отдых, и я подумала — а что, если нам поехать куда-нибудь? Только втроём. Ты, я и Саша… Для сына будет полезно пожить у моря.
    — Лина, зайди, — вот сейчас и проверим, сплю или нет. — Что ты, как не своя, за дверями. — Взял зубную щетку и обильно намазал ее пастой.
    Жена зашла и, кинув взгляд в комнату, убедилась, что Саша увлёкся картинками в книге. И только затем прикрыла дверь. Встала за спиной и дотронулась до моих лопаток. Я сдержался, чтобы не выгнуться от тока, прошившего мышцы.
    — Мне нужно кое-что сказать тебе. — Голос прозвучал тихо, но уверенно. — Знаю, ты будешь злиться, но… прошу, выслушай сначала.
    Раздался вздох, Лина с трудом продолжила:
    — Я увезла Настю в посёлок для инвалидов. Она сама согласилась. Даже поблагодарила.
    Лина отдёрнула руку и, кажется, затаила дыхание.
    Я потер щеткой по сцепившимся зубам, сплюнул пену. Значит, Волкова решила все-таки по-своему поступить. Даже не попрощалась.
    — Ну и отлично, — сполоснув во рту, сказал я и поймал в зеркале удивленный взгляд жены. — Настя все равно не осталась бы рядом со мной, — пояснил. — Она считает, что я зря ненавижу ее брата, — меня перекосило, я отвел взгляд в сторону и снова почувствовал тепло рук Лины на пояснице. — Раз девчонка так решила, пусть. Я ей не отец, в конце концов. Может, был когда-то названным братом, но не более.
    Провел рукой по щетине. Как бабуин, зарос. Выдавив пену и разогрев бритву под водой, провел лезвием по щеке. Так и замер. Лина смотрела сквозь зеркало и мягко водила ладонями по спине, отчего моя кожа покрывалась мелким бисером дрожи, а внизу живота просыпался привычный огонь и желание.
    — Что ты так смотришь? — в два-три движения сбрил остаток отросших волос, смыл пену и повернулся к жене. Приподнял мокрыми пальцами ее маленький подбородок. Она смотрела на меня во все глаза и топила синевой. — Все еще ревнуешь, маленький непокорный Ангел? Настя чуть не упала из-за истерики, так не хотела меня видеть, я ее ловил, пришлось прыгнуть на кровать, но ты же не дала и слова сказать, объясниться. Лин, я не знаю, что нужно делать, чтобы ты дала мне шанс. Я давно не умею быть романтиком. Научи, если все еще хочешь видеть меня рядом. Если нет, может, правда нам легче будет врозь? — я пощекотал пальцами ее румяную щеку, коснулся подушечками крошечного ушка и запустил с удовольствием пятерню в волосы. Пушистые, мягкие. Потянул один локон к себе и коснулся его губами.
    — Я не смогу быть пластилиновым зайчиком, как ты хочешь, потому что это ломает меня, — добавил твердо, глядя ей в глаза.
    Лина молчала, только ресницы дрожали, кожа покрывалась мягким румянцем, и губы призывно приоткрывались. Может, она думала, что ответить, не знаю, но я хотел лишь быть собой. Сжал жене затылок, слабо, чтобы не делать больно, и потянул к себе ближе. Еще. И еще немного. Согнулся. Замер возле губ, оставляя между нами миллиметры напряжения.

Глава 29
Ангел

    Я смотрела на мужа и ловила губами его жаркое дыхание.
    — Жаль… Я ждала, что ты вспылишь, — касаясь его губ своими, прошептала я. — Будешь рычать раненым зверем, обвинять меня в стервозности, спрашивать, где та нежная девушка, с которой тебя свела судьба. Я боялась и жаждала этого. Потому и поступила так… с Настей.
    Лёша оставался спокоен, у него на лице не дрогнул и мускул. Как и в момент, когда я заявила, что увезла девушку.
    Как и ежедневно, я смотрела сейчас на Лютого и искала во взгляде жестокость, в словах второй смысл, в поступках — намёк. Обсуждала с отцом поведение мужа, пыталась понять, что движет Лёшей, но, оказалось, не приблизилась ни на сантиметр к истине.
    И поэтому призналась:
    — Я тебя не понимаю. Раньше ты смотрел на меня так, будто хочешь проглотить целиком. Взгляд голодного хищного зверя. Тёмный, опасный, страшный, но полный ярких душераздирающих эмоций. Они вымораживали меня, но позволяли ощутить жизнь в полной её мере. Это закончилось в кабинете отца. Ты будто сломался в тот день, и с тех пор в твоём взгляде нет жизни.
    Я обхватила ладонями его гладковыбритое лицо и, глотая слёзы, обвинила:
    — Когда я смотрю в твои глаза, я вижу лишь вину и страдание. И мне хочется сделать тебе больно и плохо, чтобы ты перестал обвинять себя. Я хочу своего зверя. Никто и никогда так не смотрел на меня, как он. Никто и никогда не мог одним взглядом вознести на небеса и обрушить в пропасть. Я желаю Лютого!
    Темные радужки мужа стали еще темнее. Они будто две черные планеты затягивали меня в свою глубину, норовя раздавить.
    Леша накрыл своими ладонями мои и прижал влажный лоб к моему.
    — Извини, госпожа Кирсанова, но с тобой живет Лёшка, влюбленный дурачок, Береговой, а Лютого давно нет. И лучше никогда не зови его, потому что Лёшка все еще желает сломать ему шею за то, что…
    Он шумно со свистом вдохнул и, переместив руки, одну на затылок, а вторую мне на талию, смял мои губы. Сильный язык скользнул в рот, сладко переплелся с моим, затрепетал, защекотал. Поцелуй со вкусом ментоловой пасты, ароматом пены для бритья, флером дикой жажды и отголосками отчаяния и вины.
    Леша будто обезумел: терзал волосы пальцами до приятного покалывания, вжимал в себя до желания сделать вдох. Один на двоих.
    Оторвавшись на миг от губ, он снова нападал, мучил, выделывал такое, что пол с потолком едва не поменялись местами.
    Но вдруг остановился. Уперся лбом в мой лоб и прошептал:
    — Я не хочу быть Лютым. Никогда больше не хочу, Лина. Не смогу дать тебе то, что ты просишь, — отступив и сгорбившись, вышел из ванны.
    Я прижалась спиной к стене и, глотая слёзы, прошептала в отчаянии:
    — Как можно говорить о любви с такой ненавистью? Как можно отталкивать, удерживая?
    В теле медленно таяло возбуждение, будто затухающий костёр, оно показало мне истину. Ту, которую я так отчаянно искала. Вот только она оказалась совершенно другой, чем я ожидала.
    Береговой никогда не даст мне того, что я хочу.
    Я погладила выступающий живот и прошептала:
    — Всё, что мог, он уже мне дал. Требовать большего глупо.
    Вытерла мокрые щёки и, посмотрев на себя в зеркало, прищурилась. Ну что же, госпожа Кирсанова, он сам это сказал — вы вместе, но раздельно. Лютый никогда не вернётся, он умер. А тот, кто рядом и кажется мужем — дальше, чем все остальные. Совершенно другой человек.
    Незнакомец.
    Береговой целует и отталкивает. Желает моё тело и игнорирует моё сердце. Он отдаёт все силы, но чувствами никогда не поделится. А ведь я поверила словам, поверила признаниям…
    Отец был прав, это не любовь.
    Вина. Ответственность. Страх за жизнь. Фиктивный брак. Долг.
    Что угодно, но не любовь.
    А слова — ложь! В которую я, впервые полюбив, так легко и просто поверила.
    Больно. Как же чёрт подери, больно осознавать то, что отец прав! Что нас с Алексеем связывает лишь ребёнок. Дети. Да, муж не против со мной развлечься, но это просто тело. Все его ласки такие жадные, такие жаркие, что в них легко утонуть, пропасть, раствориться… Принять за нечто большее.
    Отец не раз предупреждал, что секс для мужчины — лишь секс. Сердца Берегового мне никогда не заполучить. Ни его, мёртвое. Ни своё обратно, такое доверчивое и бесконечно глупое!
    А значит, придётся позволить наивной девушке Ангелине тоже умереть. «Госпожа Кирсанова» сделает всё так, как надо.
    Бесстрастно. Жёстко. Бессердечно.
    Я выпрямилась и, вытерев слёзы, с улыбкой вышла из ванной. Около сидящего на постели Лёши уже суетилась приходящая медсестра. Видимо, её позвал Саша. Сын подбежал ко мне и обнял, как всегда это делал — отдавая всего себя, всю любовь, заботу и нежность без остатка. Глаза мальчика светились, губы улыбались, а сердце было нараспашку…
    На это остался способен только один Береговой. Я наклонилась и поцеловала сына в макушку. Не родной, но самый близкий. И, как оказалось, единственный, кто готов ответить мне взаимностью.
    — Тебе пора отдохнуть, — строго напомнила я. — Ты же знаешь, как важен послеобеденный сон?
    Мальчик послушно забрал книжку с кровати моего мужа и вышел. Я спокойно наблюдала, как медсестра делает инъекцию, а у самой в груди невыносимой болью горела дыра, напоминая, что там когда-то было сердце. Оно осталось в сильных руках Лютого где-то в прошлом.
    — Жеребёнка назвали Даром. — Голос мой прозвучал отстраненно и холодно. — Спасибо, что спас жизнь прекрасному существу. И благодарю за то, что выжил сам.
    Глядя в чёрные омуты глаз Лёши, сейчас я видела лишь ледяную пустоту. А всё, что я там раньше замечала — нежность, заботу, любовь — лишь моё богатое воображение. Не было ничего. Ни ко мне, ни к Насте, ни к другим. Береговой не способен полюбить, а мне не нужна ни его вина, ни его расплата, ни его боль, ни его мёртвое после гибели жены сердце. Все чувства Алексея выжгла месть, уничтожила вина.
    Медсестра с улыбкой попрощалась и вышла, а я тем же спокойным тоном продолжила рубить связывающую нас цепь:
    — Я подумала над твоим предложением, Алексей, и решила, что ты прав. Я согласна. Даю тебе развод. С этой минуты общаться будем через адвоката, но жить ты можешь в этом доме. Он большой, места всем хватит, да и Саше очень важно общение с отцом. — Я позволила себе последнюю слезинку: — Даже с его тенью.
    И неторопливо направилась к двери. Вот и всё. Я бы хотела сейчас спрятаться у себя в комнате, оплакать свою наивность и пустые надежды. Так бы поступила доверчивая глупышка Ангелина. А «госпожа Кирсанова» с гордо поднятой головой пойдет дальше по жизни.
    Я отпустила зверя на свободу сама, и это правильно. Но как же больно!

Глава 30
Лютый

    Она не услышала. Ни того, что я хочу быть собой, ни того, что люблю ее, ни того, что оглядываться в прошлое мне очень тяжело. Как же! Лина сделает все, чтобы я мучился. Так она сказала недавно.
    Желает она Лютого! С ума сойти! Я что должен трансформироваться в зверушку по ее приказу, просто чтобы пощекотать нервишки? Чтобы ей не скучно было? Эгоистка.
    Нет там любви и никогда не будет. Если Лина не слышит и не видит дальше собственных прихотей, я уже ничего не поменяю, и прежнее решение защитить семью оказалось самым правильным.
    Я быстро набросил свежую одежду и, не желая больше ждать, пошел к тестю.
    Он приподнял седую голову, дернул в презрении уголки губ, знаю, что Кирсанов ненавидит меня, и жестом пригласил сесть.
    — Спасибо, постою, — сказал я и прикрыл за собой дверь. — Выслушайте, пожалуйста.
    Кирсанов сложил перед собой руки и переплел пальцы. Он не утруждался отвечать, лишь давал позволение говорить. Мне этого хватит.
    — Вы же знаете, что Чех жив. Что он готовит новое нападение, и под ударом сейчас не только моя семья, но и ваша.
    Короткий кивок и прищур позволяли мне объясняться дальше. Как благородно, будто я холоп, которому пан соблаговолил подписать вольную. В этом все Кирсановы. И Лина вся в отца. Гордая и независимая. Мне никогда не дотянуться до их уровня, никогда не стать достойным.
    Я замер напротив стола Кирсанова и, возвышаясь над стариком, чувствовал себя придавленным плитой его тяжелого взгляда.
    — Я принял решение ответить за все, что сделал.
    Кирсанов приподнял бровь и расцепил пальцы, стукнул по столу. Для него мои слова явно были неожиданностью.
    — Мне никогда не стать хорошим мужем для вашей дочери, пока между нами пропасть вины. Пока вы смотрите на меня и с презрением кривите губы. Пока я смотрю в глаза жены, а вижу сломанную девушку в своих руках. Я не могу больше.
    — Но Лина не даст показания против тебя, — наконец, очнулся олигарх.
    Я прыснул.
    — У меня достаточно грехов и без ее показаний, но, — я поджал губы, прикусил щеку изнутри до боли, чтобы взять себя в руки, — они потянут и нашего общего с вами врага.
    — Чехова? Что ты знаешь? — оживился тесть.
    — Достаточно, чтобы засадить его навечно, — ухмыльнулся я. — Но мне нужна помощь и гарантии. Я сяду, а вы обещаете защиту моей жены и детей.
    — Мучеником хочешь стать? А дочь моя будет связана браком?
    — Если она захочет, разведемся. Я не стану держать. Но сначала, устраним опасность. Я должен знать, что моим родным ничего не угрожает.
    Через полчаса переговоров с тестем, я вернулся в комнату, где вызвонил Макса.
    — Береговой, ты идиот? — срубил флаг Орлов. — Ты двоих детей оставишь на беззащитную женщину?
    — Я потому тебе и звоню.
    — Не-е-ет, уволь, не проси, мне своих хватает, да и Поля меня галстуком задушит, если узнает, что я тебе такое позволил.
    — Не говори Поле. Ты ведь не сказал ей, что я…
    — Что ты трижды идиот, который змея в штанах держать не умеет? Нет, не говорил, я не самоубийца.
    — Вот и хорошо. Просто присмотри за Ангелиной, когда меня не будет… рядом с ней. Не нужно явно, пусть она об этом не знает.
    Небольшая пауза дала мне понять, что Макс не откажет. Не сможет.
    — Но морду я тебе все равно начищу, имей в виду, — проворчал Орлов. — Ради такого дела, найму тебе лучших адвокатов.
    — Не стоит. У меня есть.
    — Кто? Звонарёв, что ли? Не тот ли, что юриспруденцию бросил ради брюликов?
    — Ма-а-акс!
    — Ладно, но если Стас не справится, зови.
    — Договорились.
    Я шел по коридору и набирал Звонарёва, когда услышал из холла знакомый до боли и противный голос:
    — Тебе идёт быть беременной, Ангелина. Лицо такое… Как снежная королева! Жаль, что нашу свадьбу отменили. Стоит представить, как я возвращаюсь с работы, а ты с улыбкой выплываешь мне навстречу — сердце так и прыгает.
    — Не знала, что твоё сердце настолько прыгучее, Григорий. — В голосе Лины сквозил привычный сарказм. Но неприязни в нём не было. — Надо подарить твоей невесте ракетку, чтобы не упрыгало, куда не следует.
    — Какой невесте? — грустно вздохнул Носов-младший. — Разве не слышала, что моя девушка утонула?
    — Сама? — Голос Лины зазвенел сталью. — И трагедия никак не связана с теми снимками папарацци?
    — Это лишь совпадение, — засмеялся Носов. — Я же не ревнив, ты знаешь. Кстати о совпадениях. Я навещал отца, и ухаживающая за ним медсестра по счастливой случайности приходила в ваш дом…. Так тебе не понравилось замужем, Ангел?
    — Это моё дело, — осадила Лина.
    — Я предлагаю, чтобы оно стало нашим, — вкрадчиво возразил Григорий. — Может, вернёмся к тому, с чего начинали?
    Я скрипнул зубами и выступил в холл. Еще слово, я ему рыло начищу, петуху недоделанному, но на диване с машинкой игрался сын. Он приподнял светлую голову и нахмурился. Перевел взгляд на Лину, потом снова на меня.
    — Мария, — позвал я тетю. Она выпорхнула с кухни, и я попросил: — Отведи Сашу в комнату.
    — Но мы с мамой хотели почитать, — возмутился ребенок.
    — Мама тоже, — я сделал ударение, — идет. Так ведь, Ангел? Или желаешь развлечь бывшего жениха? Приготовить вам комнату? — меня затопило такой яростью, что я не следил за языком. — Мария, быстрее! Уведи сына, я сказал!
    Саша хныкал, тетя ворчала, но быстро увлекла малыша за собой, а я наливался ядом, знакомым и сокрушимым. Мышцы подрагивали от пробивающего тока и желания размять кулаки. Лучше в этот миг Лине не быть здесь.
    Я наклонил голову и окинул жестким взглядом противного блондинчика. Что б ему сломать, чтобы мучился подольше? Шагнул ближе, хрустнул косточками, а Носов попятился.

Глава 31
Лютый

    Лина застыла столбом и сузила глаза, а Носов крикнул:
    — Герман! Все сюда! — В комнату вломились два охранника, и Георгий, ощутив себя в безопасности, посмотрел с усмешкой: — Давно пора понять, Лютый, что кулаками проблему не решить. Скоро я встану во главе компании отца, и наш брак с Ангелиной лишь вопрос времени. Объединив два бизнеса, мы будем держать этот город в узде. А что можешь ты? Кулаками махать? Твоё время ушло, ясно?
    Отчаянно закипая, я боялся, что Лина окажется втянута в драку или перестрелку. Наглые речи богача казались слишком меткими, будто этот недоделка-мужик знает, что будет завтра, и план по захвату бизнеса Кирсановых скоро распахнет свои объятия.
    Двое охранников нагло направили в меня оружие. Мои ребята, Слава и еще трое, влетели следом, и, заметив мой взгляд, разложили чужих на полу. Без единого звука. За секунды.
    Я понимал, что бросаю вызов этой твари, и завтра Носов нагрянет с многотысячной подмогой, но сейчас кипящая в венах кровь толкала меня на безумства.
    Я ревновал. Знал, что нужно будет ее отпустить, если она так хочет, и кто-то, возможно, займет мое место, но не эта тварь, что чуть не убила моего ребенка. Нашу девочку. Я не допущу, чтобы Носов стал ей вторым отцом. Не бывать этому!
    Я подступил к жене, и пока Григорий думал, как ему выпутаться из ловушки, отодвинул Лину на безопасное расстояние.
    — Уйди, — рыкнул я. — С тобой позже поговорим.
    Гриша метнул взгляд на выход, который охранял Слава, а я усмехнулся.
    — Дать фору, сопляк? — подался всем телом к уроду, а он разве что не заверещал, шарахнулся и влип в стену. — Мою жену возжелал? Самоуверенно говорить такое тому, кто умеет только кулаками махать, — и я ударил. С наслаждением. Прямо в его точеный ровный нос. Он с хрустом вмялся в мой кулак и окропил кожу кровью.
    Носов засвистел, замахал тощими и слабыми руками, светлые волосы перекрыли испуганный взгляд богача, а я, отряхнувшись, спокойно повернулся и пошел к Лине, что все еще находилась в гостиной. Это до дикой ярости злило. Она что не понимает, что ей здесь находиться нельзя?! Так беспокоится, что будущего мужа покалечу?!
    — Я же сказал тебе уйти. Ты глухая? Пока мы еще не развелись, слушайся и делай то, что говорю! А потом можешь и к нему в постель прыгать, если так мил этот урод. Только учти, что детей ты в этом случае не увидишь, я не позволю. Сдохну, но не позволю этой мрази воспитывать моих малышей. Пока я здесь, пока я жив, посмотришь в его сторону, я за себя не ручаюсь!
    — Леша! — крикнул предупредительно Слава.
    — Не стрелять! — успел я приказать, прежде чем за мной визгнула половица, стукнули каблуки, Носов закричал, но я не уклонился, ожидая нападения, а спрятал под собой жену. Удар мелюзги со сломанным носом, которую я опрометчиво оставил без присмотра, пришелся в спину. Несильный удар, но покачнул меня, и я случайно дернул волосы Лине. Причинил ей боль.
    И это взорвало.
    Когда поворачивался, как медведь, который вышел на тропу войны, несколько слабых ударов пролетели по плечу, я лишь засмеялся. Гришенька вооружился статуэткой. Мило. Но бесполезно.
    Во мне проснулся зверь. Я налетел на Носова, перевернул в воздухе, как игрушку, отчего он перелетел через диван. Прыгнув следом, протянул его по ковру, как тряпку. Он мотал головой, дрыгал ногами и пищал, как мышь, которую поймал лис. Рядом упали две большие напольные вазы. Пока я отмахивался от сухих кустов, что выскочили из сосудов, Носов ляпнул мне по лицу ладошкой, как девчонка. Мне его даже жалко было бить, но за боль Ангела я его сломаю. Перекатив урода под себя, я зажал бедрами вертлявые ноги и впился пальцами в тонкие позвонки мерзкого горла.
    — Удавлю, сука! Еще раз сделаешь ей больно, я тебя живьем съем!
    — Что здесь происходит?! — Над нами навис Кирсанов. — Лина!
    — Мальчики развлекаются, — иронично отозвалась жена, но смотрела на меня расширившимися глазами, в которых плескалось небо. Губы Ангела приоткрылись, грудь часто вздымалась. Миг, и она спрятала явное возбуждение под опущенными ресницами. — Пап, Григорий заявил, что принимает дела отца. Носову настолько плохо?
    — Его не отпускают из больницы, а дела стоят, — недовольно ответил Кирсанов и воскликнул: — Лина, ради бога, отзови своего зверя. Он же шею парню свернёт!
    — Моего зверя, — с улыбкой повторила Ангелина и, приблизившись, наклонилась и нежно поцеловала меня в губы. Шепнула: — Я проверю Сашу, а потом прыгну в постель. Ты можешь добить Носова и сесть в тюрьму или же отпустить и присоединиться ко мне.
    Прикоснувшись к моей щеке кончиками пальцев ещё раз, она удалилась. Кирсанов глянул исподлобья:
    — Слава, вызови врача.
    — Носик и сам дойдет, — я потянул блондинчика за грудки и порвал ему рубашку. Ничего, переживет.
    Гриша встал на слабые ноги, что-то хотел вякнуть, но я его остановил, притянув к себе так, чтобы тесть не услышал то, что я скажу.
    — Еще раз появишься, разошлю твои позвонки по всему миру голодающим собакам, — выкрутив его пальцы, дождался реакции. Гриша сдавленно заскулил и закивал. — А пока живи. Но учти… Только посмей глянуть в сторону моей семьи. Пожалеешь, что родился на свет, — я развернул его вокруг себя и пнул под зад. — Слава, вытолкай его в сугроб, и больше эту шваль на порог не пускать.
    Кирсанов прищуренно следил за уходом Носова и его побитой свиты, а потом повернулся ко мне.
    — Носовы… — начал он, но я перебил взмахом руки.
    — Извините, я вас покину, — и мило-мило заулыбался, отчего брови Кирсанова удивленно поползли на лоб. — Ваша дочь просила ей помочь, — я картинно поклонился и взбежал по лестнице.
    Кровь пульсировала в висках, горло пережало горячим воздухом и возбуждением, брюки впереди натянулись, стало жарко. Я раздевался на ходу. Расстегнул брюки, выбросил по дороге пояс. Стащил пуловер, бросил его в коридоре. Остался в тонкой белоснежной футболке, что обтягивала разогретые мышцы.
    Так вот каким она хочет меня видеть? Зверем, который можешь встать на защиту. Лютым, который подставит голову, жизнь отдаст за нее и детей. Но разве Лина не понимала и не видела этого раньше? Или мне нужно защищать ее и от себя самой?
    Я распахнул дверь в нашу спальню и ожидал увидеть, что угодно, но не…

Глава 32
Ангел

    Меня трясло. Я смотрела на довольного собой Григория, и тошнота подкатывала к горлу. Живот сжимался, дочка недовольно ворочалась, а я ничего не могла с собой сделать. Перед внутренним взором так и мелькали картины прошлого. Эта вот белозубая улыбка, и ужас, который выкрутил меня, будто убийственный водоворот, и нападение.
    Тогда меня спасли люди Лютого, но пережитый кошмар часто возвращался ко мне по ночам, и тогда я просыпалась в слезах и холодном поту.
    Видеть Носова это как снова окунаться в грязь, ощутить противные прикосновения и слышать жуткие слова. Я не понимала, почему отец так легко согласился принять Григория в нашем доме. Ведь папа знает, чего мне будет стоить снова общаться с тем, кто бросил меня, будто кусок мяса волкам.
    Деньги. Бизнес. Для отца дело всегда было на первом месте. И убеждение, что деловой человек не будет смешивать личные дела и работу.
    Меня же тошнило от необходимости разговаривать с тем, кому хотелось выстрелить в лицо. Чтобы стереть эту противную улыбку.
    Потому, когда Лёша ворвался смерчем и сломал Григорию нос, я едва не зарыдала от обрушившихся на меня эмоций. В эту минуту я простила ему и холодность ко мне, и заигрывания с Настей, и даже слова о разводе. Я не смогла сдержаться и поцеловала мужа при всех.
    Я поцеловала своего Лютого зверя. Моего!
    Меня трясло.
    Сейчас, когда я вернулась в спальню, которую считала нашей, но где мы лишь ночевали и так редко были мужем и женой по-настоящему, я не могла успокоиться.
    Дочка крутилась, и я понимала, что слишком сильно нервничаю, но ничего не могла с собой поделать. Стоило вспомнить абсолютно чёрные налитые бездной ярости глаза Берегового, как между ног всё начинало пульсировать.
    Пойдёт ли он за мной? Дрожащими руками я стягивала с себя одежду. В шкафу нашла давно подаренный мне мужем комплект эротического белья. Я так и не решилась его надеть, а сейчас смотрела на крошечный треугольник белоснежного кружева с улыбкой.
    Впервые за долгое время я не испытывала ненависти. К белому цвету. К белью. К Лютому. Надев трусики, вынула из фирменного пакета короткую сорочку с высокими разрезами. В обычное время она бы прикрыла моё тело, но сейчас едва скрывала налитую грудь, а выступающий живот обтекали пенные кружева.
    Глядя на себя в большое зеркало, я любовалась отражением, впервые ощущая себя сексуальной. И пусть я напоминала яблоко на палочке, на губах моих играла улыбка, а глаза блестели.
    Его увидела в зеркале, позади себя, но не обернулась. Застыв на месте, смотрела на мужа, который выглядел сейчас диким необузданныи викингом. До пояса обнажённый, он медленно стянул брюки и, отбросив их, выпрямился во весь рост. Я залюбовалась мощным телом Лёши, его широкими плечами, украшенными шрамами руками, поджарым животом, большим напряжённым членом и мускулистыми ногами.
    — Ты красивый, — голос мой прозвучал хрипло.
    Леша подошел ближе. Подкрался. Опустил глаза и огладил мою спину, ягодицы и ноги горячим взглядом. Это буквально ощущалось, по телу ползли кипящие реки вожделения, отчего хотелось запрокинуть голову и задышать в потолок, прошептать что-то, попросить что-то… Умолять.
    — Твой зверь, Ангел… — сказал Леша глухо-сдавленно и, встав за спиной, положил ладони на мою талию. Сильные пальцы сплелись в замок на животе, и муж потянул меня к себе, заставляя почувствовать его возбуждение и жажду. — Ты будто взбитые сливки, так и хочется тебя всю облизать, — его низкий голос блуждал позади, рассыпая мурашки по всему телу. Когда малышка упруго толкнулась навстречу Береговому, он тихо засмеялся и нежно укусил меня за плечо. Руки переместились выше, пересчитали ребра, а потом настойчиво накрыли грудь. Порочно отодвинули кружево лифчика, заставив меня покраснеть под цвет налитых тугих бутонов, что гордо уперлись мужу в ладони.
    Леша поднял голову и пронзил меня темным взглядом в отражении, сжал груди до легкой боли. Пришлось опереться о его спину и схватиться за край комода, чтобы не упасть от накатившей сладкой слабости.
    — Готова принять лютого зверя? — обжигающее дыхание скользнуло по шее, сухие и горячие губы подхватили мочку уха, а потом сильный язык пробрался в раковину, завертелся там, сводя с ума. — Дикий мой Ангел. Непокорный. Страстный. Любимый, — слова перемешивались со стоном. Моим или его, я не понимала. Что-то невероятное происходило между нами. Что-то новое и настоящее.
    Леша оторвался от уха, одной рукой продолжал мять грудь, а второй собрал волосы в кулак и отвел мою голову немного влево, заставляя повернуться к нему лицом. Секунда. Две. Взгляд жарче солнечной вспышки, темные радужки Леши стали бесконечной пропастью, в которую я влетела на полном ходу, и муж прижался губами к моему рту.
    Я оказалась в его руках, будто в ловушке. Во власти его языка и пальцев. Покоренная опытом и властью. Он будто заворачивал в себя, как в одеяло. Делал все так быстро и страстно, творил невообразимое, что я не успевала отойти от одной вспышки наслаждения, чтобы перестроиться на новые ощущения.
    Оторвавшись от моих губ, муж, будто перышко, подхватил меня на руки и отнес к постели.
    — Я отпущу тебя, — поставив меня на ноги, тихо сказал Леша. Он продолжал целовать, мять губы, отчего они горели, но снова раскрывались ему навстречу. Береговой гладил-мучил-терзал мою кожу, вызывая сомн колючек, перебирал волосы и путал мои мысли прикосновениями. — Отпущу, — выдохнул с тяжестью и повернул к себе спиной. — Но сначала раскрою твою чувственность, покажу, что в ласках есть множество красок. Смою грязь и боль, что тебе причинил… Ты только доверься, позволь.
    Я сглотнула, хотела повернуться, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза, но Леша, вытянув из-за спины руки, как бы запирая в клетке собой, положил ладони на мои горящие щеки и твердо попросил:
    — Встань на колени.

Глава 33
Лютый

    Она тихо всхлипнула и, медленно опустившись на колени, замерла на миг. В тишине раздался её шепот:
    — Хочу видеть тебя таким. Желай меня, борись… Я до дрожи хочу ощутить тебя в себе. Разве не видишь, что я давно тебе позволила всё? А ты не шёл. Думала, ты меня не хочешь, что я стала не сексуальной. Такая круглая и смешная… А я тебя хочу! И, кажется, с каждый днём всё сильнее.
    Когда я провёл кончиками пальцев вдоль выступающих бусин позвоночника, Лина изогнулась, волосы просыпались с плеч и упали вперед. И стоило невесомо пробежать пальцами по трусикам, что покрылись горячей влагой, я услышал томный тягучий стон.
    — Ты сводишь меня с ума, Ангелина, — ласково шепча, положил ладонь на ее крошечную спину, надавил немного, заставляя наклониться, встать на локти. Кружево накидки скользнуло по бедрам и, распахнувшись, выделило упругую попку. — Я желаю тебя. Желаю, — потопал пальцами по выступающим узелкам позвоночника к шее, наклонился и слизал сладко-соленый вкус с крошечных лопаток. Сначала с одной, затем со второй. Я хотел окропить их влагой, заклеймить поцелуями, чтобы у Лины выросли крылья радости, крылья счастья. Я хотел бы многое поменять, но прошлое не выковырять, и я осознавал, что наши отношения возможны лишь с чистого листа.
    Я ласкал ее и шептал:
    — Разве ты не видишь, не замечаешь, как сдерживаюсь, как пылаю рядом, как ломаю себя каждый день? И я хочу, чтобы ты ревновала. Хочу! И сам ревную. Как увидел этого урода рядом с тобой, думал кожу сдеру с него заживо. Только ты и Саша остановили, будто погасили пламя ярости. Я не могу быть зверем в ваших глазах. Я не могу быть чудовищем. — Кружево белоснежного белья красиво выделяло подкачанные полукружия ягодиц и прикрывали от моего взора лепестки. Хотелось прижаться губами, проникнуть пальцами в жар, толкнуться, втянуть терпкий запах ее желания, выпить соки ее страсти и подарить вершины наслаждения, о которых маленькая пока еще не догадывается.
    Я провел рукой по талии жены, задрожал, когда от моих прикосновений, она затрепетала и покрылась мурашками.
    — Еще ниже, — надавил ладонью, заставляя прогнуться в спине. И Лина покорилась. Закусив губу, оттопырила попу и оглянулась с интересом. Она ждала, требовала взглядом меня к себе. В себя.
    Отодвинув кружево в сторону, мягко пощекотал ее лоно. Жена застонала, еще ниже прогнулась, еще больше приоткрывая себя, разрешая идти дальше. Хотелось верить, что флер адреналина и воздержание помогут ей не возвращаться в тот жуткий день.
    Но как мне не возвращаться?
    Я слушал ее запах, чувствовал влагу под пальцами и видел перед собой бездонные заплаканные глаза, влажные светлые волосы, раскиданные по коже салона, бусинки слез на щеках. Как изверг, вжимал ее в сидение, рвал, брал без разрешения, продавливал, из-де-ва-лся. Мстил. Мстил за то, что она не делала. За то, в чем не виновата.
    Подрагивая от накативших воспоминаний, я зажмурился и, наклонившись, вжался в жену, обнял, закрыв руками и телом. Я практически прятал ее под собой. Жаль, что я не могу вернуться в прошлое и проломить себе череп, когда закинул ее в машину и сделал больно.
    Мне хотелось выть. Хорошо, что она не видит моего лица и слез на щеках. Лина простила меня и отпустила свою боль, а я буду мучиться вечно.
    Легко коснувшись головкой ее ягодиц, я приоткрыл пальцами лоно, раздвинул немного стройные ноги жены, чтобы ей было комфортно, и все-таки сказал:
    — Я борюсь за тебя, — плавно вклинился, вернулся назад, толкнулся еще, потянув Лину за бедра, нанизывая на себя. Осторожно, нежно, до упора. Она захрипела, сжала простынь кулачками, бросила в меня жадный взгляд и снова опустилась на локти. Ниже, еще ниже прогнулась, разрешая вонзиться в нее еще глубже.
    Два-три движения довели меня до края, но я замер, сдержался на острие, будто на одной ножке стула, балансируя на канате, запустил руку между нами, покрутил набухший клитор и, наклонившись, добрался до груди жены. Смял-приласкал упругие сосочки.
    — И чтобы ни случилось, буду бороться всегда. — Она внутри была тугой и горячей. Мне хотелось большей амплитуды, но я знал, что при беременности стоит быть осторожней, потому давал Лине столько движений и толчков, сколько она способна была выдержать. Я входил в нее выверенными движениями и шептал: — Даже если ты будешь думать, что это не так, Ангел. Я буду отбивать тебя у себя тысячу раз. Я буду воевать с твоими тараканами и властностью, только бы доказать, что способен быть опорой для сильной женщины. Я выйду на тропу войны с любым властелином жизни только бы увидеть в твоих глазах такую же жажду. Такую же дикую страсть, желание принять меня таким, какой есть, — последнее сорвалось в хрип, потому что каждый толчок приближал меня к пропасти. — Ли-и-ина, я люблю тебя. Люблю! Твою ж мать! — и, почувствовав, как она стянулась-сжалась-напряглась внутри, я взорвался.
    Мы нежились в постели еще час или два, до темноты, я довел Ангелину до огразма несколько раз, показывая все грани удовольствия. Уставшая, румяная и улыбающаяся она уснула на моем плече.
    Я тоже дремал, перебирая волосы Лины, наслаждаясь запахом ее тела, пока не услышал слабый «тилик» мобильного. Поцеловав вспотевший лобик жены, выбрался из ее объятий и нагишом поплелся к комоду, где оставил сотовый.
    — Да, Стас, — прикрыв ладонью динамик, я подхватил халат из шкафа и вышел в ванную.
    — Леша, я в городе. Ты уверен в своем решении?
    — Да.
    — Это ведь осиное гнездо, — добавил он напряженно. — Как ты в это все влез?
    — Не спрашивай. Идиотизм заразный бывает, так что лучше тебе не знать.
    — Ладно, утром буду у тебя.
    — Этого более чем достаточно, друг. У меня еще просьба. Лину, жену мою, оградить от любый показаний. Не впутывай ее.
    — Не волнуйся, твоих слов будет достаточно. Оригиналы доказательств у тебя?
    — Да. Храню под подушкой.
    — Окей. Тогда я отсыпаюсь с дороги, и начнем.
    Я отключил связь и долгое время смотрел на погасший экран. Лина возненавидит меня за это решение. За то, что не посоветовался с ней, не попытался защитить семью как-то иначе, без жертв. Но мне нужна была эта жертва — это и было мое искупление.

Глава 34
Ангел

    Я проснулась, ощущая себя на седьмом небе. Потянувшись, зажмурилась и, проигрывая в памяти всё произошедшее этой ночью, снова ощутила внизу живота сладкое томление. Застонав от растущего желания повторить все эти безумные, сводящие с ума и невероятно приятные движения, поспешила прижаться к мужу…
    Но рядом никого не было. Проигнорировав неприятный укол в груди, я поспешила утешить себя тем, что Лёша всегда поднимался рано, и я мало когда просыпалась в его объятиях. Решив обсудить это и попросить либо меня будить, либо ждать, пока я проснусь, чтобы доставить мне удовольствие, я с улыбкой сползла с кровати.
    Поднимаясь бочком, погладила выступающий живот. Дочка ещё спала. Я читала, что секс при беременности очень полезен. Усиление кровообращения в матке принесёт ребоночку больше кислорода и полезных веществ для развития.
    Но вчера о пользе я не думала. У меня будто сорвало все предохранители, стоило увидеть в глазах Лёши чёрную ревность и дикую ярость моего Лютого зверя. Да ради этого я готова терпеть подлеца Носова хоть каждый день!
    Только он вряд ли выдержит ежедневные побои. Да и отец наверняка разозлился и будет ворчать, но мне всё равно. С Носовыми придётся иметь дело, у нас общий бизнес, но это не значит, что я обязана сочувствовать Григорию. Ничего личного, лишь деньги. Как и с его стороны. А раз он позволил себе высказаться, то понёс заслуженное наказание.
    — Чёрт, как же ноги затекли, — потёрла я ноющие бёдра. — Надо сегодня сходить в салон на массаж. — Губ коснулась улыбка: — Или Лёшу попросить?
    При мысли о том, что массаж перерастёт в эротический, сердце забилось чаще. К дьяволу салон! Раз мой Лютый зверь не так уж и холоден ко мне, то я буду больше просить его. Может, в этом и была наша проблема? Я сидела и ждала, когда он будет исполнять супружеские обязанности, а Береговой не торопился это делать без просьбы с моей стороны.
    Взглянув на это со стороны, я рассмеялась. Вот же два гордеца! К чёрту, она мне не нужна, я буду просить Лёшу хоть каждую ночь, лишь бы он и дальше окутывал меня в тёплое одеяло удовольствия.
    Я радостно шептала его слова:
    — Буду воевать, чтобы доказать, я способен быть опорой для сильной женщины.
    Знал бы Береговой, что значат для меня эти слова! Знал бы он, что я кончила лишь от их звучания. Это не набор звуков, это признание. И не пустые «Я люблю тебя», которые ничего на самом деле за собой не несут. Это клятва, это истинное рыцарство, которого я так долго ждала.
    Береговой будто подошёл к моему трону и опустился на колено. Не затем, чтобы подчиниться, а потому, что готов принять мою корону. Я — наследница большого состояния и огромного потока деловых отношений, и меня воспитывали быть королевой. А я мечтала быть женщиной.
    То, как Носов вчера себя повёл, тоже признак воспитания. Но Григорий не так силён, чтобы стать королём. Он дал понять, что готов к объединению наших сил, что пойдёт на женитьбу ради дела…
    Ради того, чтобы разделить власть. Ради того, чтобы стать моим вассалом. Шакал при львице… Мне этого не нужно.
    — Да где же Лёша?!
    После душа мне не хотелось одеваться. Я хотела его, моего зверя. Но видимо он не вернётся в спальню. Вздохнув с сожалением, я выбрала тёплые брюки для беременных и просторную тунику. Если муж снова разгребает снег, я запущу в него снежком!
    И Сашу надо взять, ему полезны игры на свежем воздухе. При мысли о сыне обида и возбуждение начали отступать, я с улыбкой представляла, как мы будем развлекаться в построенной Береговым снежной крепости. А потом навестим Агату и маленького Дара.
    Ведь у нас всё наладилось. Мы — семья! Саша, пока муж лежал без сознания, потихоньку привык к присутствию отца и уже не так шарахался его внешности. Я нарочно дни проводила у постели Лютого, читала сыну, привлекала мальчика к уходу за неподвижным мужчиной.
    А после вчерашнего и о разводе не может быть речи. Лютый хочет меня даже такую — смешную и неуклюжую. Он доказал это… Было приятно вспоминать, как он сдерживался, как мягко брал меня, контролируя глубину и силу толчков. Как дрожал при этом, явно желая большего.
    Я доверилась ему полностью, зная, что Береговой не причинит вреда ни мне, ни малышке. Я улыбалась своему отражению и, подкрашивая ставшие бледными губы блеском, вспомнила, что нужно принять витамины. Я хочу выглядеть ярко. Хочу быть желанной для своего зверя.
    Спустившись, увидела отца в холле и удивилась:
    — Папа? Ты не на работе?
    Отец положил планшет рядом с чашкой кофе и поднялся из-за стола мне навстречу.
    — Доброе утро, — поцеловал он меня. — Ты сегодня сияешь.
    — Что-то случилось? — насторожилась я. — У тебя вид… странный.
    — Я жду адвоката Берегового, — глянув на часы, пояснил отец. — Он должен приехать с минуты на минуту.
    — Адвоката? — Сердце моё дрогнуло. — Зачем?
    Неужели Лёша всё же хочет развестись? Но сегодня ночью мы помирились! Я вспомнила шёпот мужа о том, что он меня отпустит, и поджала губы. Не позволю Береговому бросить меня ещё раз. Пусть и не мечтает о разводе! Он обещал, что будет моей опорой.
    — Твой муж даст показания против Чехова, — ровным тоном пояснил отец. — У Берегового есть такие доказательства преступлений оборотня в погонах, после обнародования которых Чеха посадят навечно.
    Я растерянно моргнула, не ожидая такого ответа. Обрадовавшись, взяла папу за руку:
    — Так вот зачем адвокат? — Рассмеялась и покачала головой: — А я подумала… — Осеклась и, ощутив, как по спине прокатился ледяной холод, прошептала: — Погоди. Но Лютого тоже посадят.
    — Это его выбор, — равнодушно пожал плечами отец и, взяв мою руку, поцеловал.
    Я же смотрела на мужа, который вошёл в дом. В облаке ворвавшегося в холл мороза, он застыл, наткнувшись на мой взгляд.

Глава 35
Лютый

    Лина смотрела на меня с такой яростью, что я понял — она знает.
    — Не позволю тебе сделать это, — властно вскинулась жена и тут же, поникнув, добавила тише: — Как ты можешь, Лёш? А как же мы?
    — Мне не защитить вас одними кулаками, — я попытался взять Лину за руку, но она попятилась. — Это мой выбор, Ангел.
    — Твой выбор — бросить меня одну с детьми? — выдохнула и посмотрела с болью. — А как же обещание стать моей опорой?
    — Я не бросаю. Я защищаю. Прошу тебя, — все-таки вцепился в ее поникшие плечи, — выслушай.
    — Так вот что это было ночью. — Она подняла голову, в лазурных глазах стояли слёзы. — Ночью ты… Это было прощание?
    — Нет, — я охрип. Расставаться было тяжело. Я только врос в эти чувства, только признал, что не могу без нее и дня прожить, а теперь должен уйти. Насколько это затянется, я не знал, потому не загадывал. — Это было признание, маленькая. Я ведь лю…
    Но она перебила:
    — Хватит! Ты столько раз говорил, что любишь, но любовь — это не слова. Это действия. Я всё меньше и меньше верю тебе.
    — Прошу тебя, верь, — я мотнул тяжелой головой. Почти не спал снова, все думал, как Лина переживет разлуку, поймет ли меня. — Если ты не будешь верить, у меня ничего важного в жизни не останется. За что мне держаться, если не за тебя? Выслушай, умоляю. Пойми…
    Я хотел Лину обнять, прижать к себе, но она отступила к отцу и, скрестившись с ним взглядом, выдохнула с ненавистью:
    — Твоя идея?! Ты его уговорил, папа? Мол, для нас это, для нашей защиты? Я не пойду замуж за Носова, даже если ты упрячешь моего мужа в тюрьму.
    — Я знаю, — сухо ответил Кирсанов и, поджав губы, горько посмотрел на меня.
    — Но надежды не оставляешь, да? — скривилась Ангелина. — Мне не нужны его чёртовы миллиарды, пап! И плевать, кому они достанутся, если отец Григория всё же не выкарабкается. Я только поверила, что могу стать счастливой с мужем и детьми…
    — Ангелина, это вынужденная мера, — обронил отец. — Чехова не удалось зацепить через расчётный счёт, и…
    — Чехов?! — крикнула Лина. Она отступала и, качая головой, переводила взгляд с меня на отца:
    — Он получил деньги, и про него ничего не слышно долгое время, пап. Это лишь повод заставить всех плясать под твою дудку.
    — Он не исчез, — глухо проронил отец. — Я не хотел тебя тревожить, но Чех уже не раз связывался со мной и требовал провести кое-какие махинации в счетах Носова. Пока делами заправляет Григорий, это остаётся незамеченным, но так не может продолжаться вечно. Да и аппетиты Чеха растут…
    — Так отдай ему Носова! — с вызовом предложила Лина. — Почему ты откупаешься моим мужем?
    — Потому что Носов уничтожит нас! — повысил голос Кирсанов. — Он раздавит нас одним пальцем, Лина. Я каждый день балансирую на грани жизни и смерти, а твой муж предложил оптимальный выход из создавшегося положения.
    Жена закрыла живот, будто защищала малышку.
    — Ложь! Ты просто не можешь простить моему мужу то, что он сделал. И ему не даёшь об этом забыть. Я смирилась с этим, но… Тюрьма?! Вы здорово придумали! Ты избавишься от него и Чеха, Береговой избавится от чувства вины. А я? Обо мне вы подумали? Что буду делать я? Верить? Да я вас обоих ненавижу!
    Она метнула в меня тяжелый, пронзающий сердце взгляд, и побежала к себе.
    — Лина! — хотел ее остановить, но входная дверь открылась. Пора. Звонарёв уже отзвонился, что они на подъезде.
    Дом наполнился людьми в форме, во главе процессии шел высокий худой следователь с острым носом, кепкой-таблеткой на голове и желтыми прищуренными глазами.
    — Береговой Алексей? — не спросил, а утвердил он.
    — Да.
    Меня пробило жаром, ведь следующие дни и месяцы я никого из родных, возможно, не смогу обнять. Я окинул взглядом гостиную, задержался на ступеньках, куда убежала Лина. Мне хотелось остановить миг, промотать сутки назад, зациклить время счастья и никогда не возвращаться в горькое Назад и никогда не идти в страшное Вперед.
    — Вы должны проехать с нами, — мужчина слабо улыбнулся и показал что-то конвою. Ко мне подобрались двое некрупных, но поджарых мужчин. За спиной щелкнули наручники, кожу больно защемило на кистях, явно размер не для моих коряг-рук.
    Я оглянулся на лестницу в надежде еще раз увидеть Лину. Хоть мельком. Отпечатать в памяти ее румяные щеки, круглый животик, золотисто-медовые кудри, в которых так приятно путать пальцы. Увидеть синь ее глаз, нырнуть в них. Опустить взгляд на сладкие губы, представить, какие они горячие и податливые.
    И какие теперь недоступные.
    Неужели она не выйдет проститься? Ничего не скажет, чтобы я смог выдержать испытание, справиться с годами одиночества и тоски? Чтобы мог держаться за ее любовь и дышать. Ничего не скажет на прощание?
    А что ей сказать? Когда не любишь, нечего и говорить. Подаренное мной наслаждение легко, через время, заменит другой мужчина, и я не стану препятствовать, только бы это был не Носов.
    Я прятался и не научил Лину себя любить, отталкивал ее всячески, закрывался, и вот результат. Ухожу из дома, поджав хвост, как провинившийся пес, а не лис, которого приручили.
    — Дайте минутку, — попросил я следователя.
    Мужчина покладисто улыбнулся и, кивнув, вышел на улицу. Со мной остались ребята в форме и Кирсанов. Я не смотрел на тестя, не искал в нем поддержки, не ждал совета. Понимал, что ему на меня плевать. Уйду из жизни дочери, всем станет легче и спокойней.
    Никто не забыл, что я сделал. Мы просто старались об этом не говорить, обходить стороной острые углы и не напоминать.
    Достаточно! Я не хочу прятать голову в песок, как страус. Я не трус, потому отвечу за все, что сделал. И да простит мне любимая жена, сын и нерожденная дочь.
    — Тетя, — я обратился к родительнице, что тихо плакала возле стены. Я еще ранним утром пояснил ей, что другого выхода избавиться от Чеха нет, — приведи Сашу, пожалуйста.
    С сыном все-таки пришла заплаканная Лина. Когда она увидела мои скованные за спиной руки, едва не сложилась пополам. Качнулась вперед, прикрыла ладонью губы, чтобы не закричать. Она сильная, она справится. Я глотал ее образ, безмолвно благодарил за то, что спустилась, и не мог напиться. Мне было мало. Хотелось большего, объятий, запаха, прикосновений, но нельзя. Это слишком привязывает ее ко мне, вживляет меня в нее, и тогда расставаться будет больнее.
    Жена держала за руку Сашку и вела по ступенькам. Он сжимался и упирался, будто его хотят наказать.
    Я подошел к краю дорожки и неуклюже присел. Пришлось встать на колени и немного согнуться, чтобы оказаться с сыном на одном уровне.
    — Береги маму, Александр. Обещай.
    Саша испуганно зыркнул на Лину, а потом повернулся ко мне и кивнул. Он сжимал ладонь жены тонкими пальчиками, отчего они белели, и переводил взгляд с меня на Кирсанова, а потом снова на меня.
    — Не разрешай маме плакать, договорились? — попросил я. Хотелось потянуться, но наручники звякнули за спиной, отрезвляя.
    — Ты уходишь? — вдруг спросил сын. — И не вернешься?
    — Вернусь. Обязательно вернусь. Ты будешь ждать?
    Саша приоткрыл рот, а потом мотнул головой. Сжал кулак и отвернулся.
    — Я твой папа, помнишь? — мягко подсказал я.
    — Нет, мой папа меня никогда бы не оставил, — сказал он твердо и жестко поджал губы. Не повернулся, смотрел в пол, в сторону, но не мне в глаза.
    — Я не хочу тебя оставлять, Саш, но мне приходится. Чтобы вы с мамой были в безопасности, папе нужно уйти.
    — Ты не мой папа, — Саша вдруг стал злым, оскалился, вцепился в мое лицо взглядом, наполненным обидой и болью.
    Я понял, что не выдержу очередной бой за право называться отцом. Сейчас совсем не было моральных сил на это, потому просто попросил:
    — Обними меня на прощание, сын, — и перевел взгляд на Лину.
    Глядя снизу вверх, я чувствовал ее превосходство. Моя королева, я склоняю перед тобой голову, видишь? Только дождись. Она сверлила меня взглядом, жевала губы и молчала.
    — Нет! Уходи, — яростно прошептал Саша и закашлялся. — Ты… Т-т-ы н-не м-мой папа. Мой п-п-папа меня бы не бросил! Не бросил! Никогда бы не оставил одного! Ты не он! Он бы меня защищал, а ты приносишь в дом только горе и страх! — Саша заходился, я испуганно встал и отошел подальше. Только не кризис, Боже, пожалуйста. Я выслушаю, что угодно, но только не хочу быть причиной приступа у сына.
    — Простите меня, — сказал одними губами, глянул в последний раз на застывшую Лину и, зажмурившись, двинулся к двери, будто разбивая плечами камни — так тяжело давались шаги.
    Я больше ничего не слышал и ни черта не видел. Плакал ребенок, плакали женщины. Зачем? Не нужно обо мне плакать, ведь не заслужил. Саша прав — я давно не его отец. Я себя сломал, запятнал душу, и никогда не стану прежним. Как бы ни пытался идти дальше, тьма все равно будет жрать меня изнутри.

Глава 36
Ангел

    Через некоторое время…
    Я смотрела в окно. По стеклу текли капли, ранняя весна не радовала хорошей погодой. Но даже если бы светило солнце, я не ощутила счастья. И дело даже не в том, кто составлял мне компанию за обедом.
    — Лина, желаешь вина? — с улыбкой спросил Носов.
    — Я беременна, Григорий, — сухо напомнила я.
    — Об этом трудно забыть, — ухмыльнулся он и подозвал официанта.
    Я с трудом оторвала взгляд от прозрачных капель и осмотрела небольшой уютный зал ресторана. Воздух слегка вибрировал от негромких разговоров, пахло украшающими столы розами и немного едой.
    Не тошнило, и уже хорошо. На моей тарелке так и остался нетронутый салат — сказывался поздний токсикоз. Носов почти расправился со стейком средней прожарки, а теперь ещё и заказал вина. Я же глотнула воды и поставила бокал на изумрудную скатерть.
    — Когда ты перейдёшь к делу? — спросила, когда официант, налив вина, удалился. — Я неважно себя чувствую.
    — Скучаешь по мужу-преступнику? — выгнул бровь Григорий.
    — Тебя это не касается, — устало ответила я. — Что ты хотел обсудить?
    — Всегда прямолинейна, — улыбнулся он и, поболтав вино, поставил бокал. — Я вчера был у отца.
    — И? — я безучастно посмотрела в окно и, призывая всё своё самообладание, постаралась удержать на лице скучающее выражение.
    Единственное, почему я терпела Григория, почему вела с ним дела и встречалась — чтобы получить нужную информацию. Меня тошнило сильнее, когда я виделась с бывшим женихом, но лишь он мог помочь разузнать, что же произошло в день смерти Милы.
    Носову-старшему становилось всё хуже, и пускали к нему лишь сына, да адвоката. Григорий остался единственной ниточкой в прошлое. И пусть его общество действует на меня, как отрава, я сделаю всё, чтобы вытащить мужа из тюрьмы.
    — Он не против нашей свадьбы, — Григорий потянулся и положил ладонь на мою руку.
    — Я замужем, — отодвинулась я.
    — Лина, — закатил глаза Григорий. — Ты легко получишь развод, да и муж-преступник плохо действует на твой бизнес. Это бросает тень и на мой… То есть, отца. И мы оба считаем, что так будет лучше.
    Я отпила глоток воды и посмотрела в голубые глаза Григория:
    — Я до сих пор не понимаю, почему ты так сильно желаешь этого брака. Несколько месяцев назад, когда я была глупой наивной девственницей, то устраивала вас как невеста. Теперь же…
    — Ты стала настоящей женщиной, — сверкнул он взглядом, и по моей спине побежали мурашки. — Стала бизнес-леди. Да, признаю, сначала брак с тобой отец планировал для захвата бизнеса твоего отца. А сама ты превосходно подходила для того, чтобы исполнить роль…
    Он замялся, и я подсказала:
    — Инкубатора. Я помню, как меня проверяли на девственность. — Опустила взгляд на свой живот. — Но сейчас это не актуально.
    — Да мне и не нужно, — отмахнулся Гриша. — Наследника требовал отец, а меня и так всё устраивает. Ты не будешь лезть в мои дела, я в твои… Усынови хоть целый приют! Лина, твоя хватка и мои деньги покорят не только этот город, мы сможем держать в руках страну! Сейчас, когда Чехов в тюрьме, никто не посмеет поднять головы…
    — Ты говоришь не о моём бизнесе, — перебила я. — Моя стезя — благотворительность. Так что, если хочешь держать поводья натянутыми, женись на моём отце.
    — Опять твои шуточки, — скривился он. — Лина, ты наследница бизнеса, рано или поздно он перейдёт к тебе. Нам необходимо создать плодотворный союз, каким он был у наших отцов.
    — Союз? — усмехнулась я. — Носов угрожал, шантажировал и каждый день пытался подмять моего отца. Это ты называешь плодотворным сотрудничеством?
    — Он так со всеми вёл дела, — отмахнулся Григорий. — И лишь Кирсанов выстоял. Сумел сохранить свой бизнес. Не это ли повод продолжить их дело? Давай поженимся, и Чехов удавится в своей камере, узнав, что все его манипуляции оказались напрасными! Он окончательно проиграет отцу…
    — Чех проиграет Носову? — Я старалась не выдавать своего интереса, делала вид, что лишь поддерживаю беседу. — Так эта партия была между ними? А мы лишь пешки?
    — Отец и Чех — старые враги, — безразлично проронил Григорий и улыбнулся. — Лина, папе всё хуже. Вскоре я встану во главе компании. Будь моей королевой.
    — Похоже, ты не доверяешь моему отцу, — усмехнулась я. — Боишься, что он обведёт тебя вокруг пальца и оставит ни с чем? Я тебе нужна, как гарантия его верности?
    — Доверие опирается на тайны, — намекнул Григорий. — Мне известны твои, ты знаешь мои. Такой союз крепче, чем те, что основаны на чувствах или общих детях.
    Я смотрела на Григория и понимала, что намекает он на наших родителей. Значит ли это, что мой отец прекрасно осведомлён о том, что произошло между Носовым и Чеховым? И хранит эту тайну, как депозит. Очень на то похоже. Очень уж мой бывший жених старается воссоздать подобный союз… Но при этом ещё и жену получить.
    Выходит, Григорию тоже известно, почему Чехов копал под моего и его отца. А раз так, то я выясню это. Пусть и не сегодня. Я знаю, чего нужно Носову, и сыграю на этом. Но не сейчас — тошнота уже ползла по пищеводу — отравляющее присутствие ненавистного мне человека действовало злее токсикоза.
    Я поднялась:
    — Я подумаю над твоим предложением.
    — Уходишь? — нахмурился он. — Мы не успели обсудить дела.
    — С тобой свяжется мой адвокат, — ровно ответила я.
    — Звонарёв? — ещё сильнее помрачнел он. — Не нравится он мне. Зря ты наняла его. Разве не видишь, как он с тебя глаз не сводит?
    — Не ревнуй, — осадила я. — Ты мне безразличен.
    — Этим ты мне и нравишься, — снова заулыбался Григорий.
    Я молча взяла клатч и направилась к выходу. Хотелось поскорее выйти на свежий воздух, избавиться от удушающего общества Носова. У двери меня уже ждал лимузин. Дэми, нанять которого настоял Орлов, услужливо открыл дверцу и помог мне неуклюжей устроиться в салоне.
    Я благодарно кивнула всегда молчаливому, серьёзному и подобранному охраннику. Хорошо, что сердце моё не свободно. Такие, как Дима, покоряют с первого взгляда.

Глава 37
Ангел

    Вернувшись домой, я поднялась к Саше. Поблагодарив Марию, отпустила её отдохнуть. Присев у кровати сына, взяла руку ребёнка и ласково спросила:
    — Как ты себя чувствуешь?
    — Хорошо, — тихо ответил он.
    Я осторожно наклонилась и прикоснулась губами к его лбу. Уже не такой горячий, как ночью. Как же Саша меня напугал вчера, когда резко подскочила температура. Папа хотел везти его в больницу, но врач успокоила, что это простуда.
    — Мам, а ты с дедушкой так и не разговариваешь? — неожиданно спросил сын.
    Я улыбнулась и покачала головой:
    — Нет, котёнок.
    — Жаль, — вздохнул он.
    — И мне, — тихо отозвалась я.
    Но простить отца не могла. Как и Лёшу.
    — Почитай мне, — попросил Саша.
    Я вздохнула, понимая, что именно он просит почитать. Письмо Лютого, которое я нашла после ареста под подушкой, всегда носила с собой и перечитывала каждый день. Саша, заметив, как я плачу, спросил о нём… С тех пор сын просил меня читать его вслух.
    Развернув уже порядком потрёпанный на сгибах лист, я пробежалась взглядом по ровным строчкам красивого почерка мужа и наизусть проговорила.
    По щекам вновь заскользили слёзы, грудь сжалась от ноющей боли, сердце кольнуло страданием.
    — Спасибо, — шепнул Саша.
    — Почему тебе нравятся эти стихи? — не сдержала я вопроса.
    Я не говорила, что это написал его отец. Казалось, что ребёнок не сумеет понять, да и не захочет. Расстались мы не очень хорошо.
    — Мне нравится, как ты их читаешь, — признался Саша. — Светишься, как ангел. Хоть и плачешь. Почему ты плачешь?
    — Потому что мама беременна. — Я улыбнулась сквозь слёзы. — Это просто гормоны, котёнок.
    — Как моя сестрёнка? — Саша протянул худенькую руку и погладил мой живот. Малышка, будто в ответ, толкнулась, и сын улыбнулся. — Она со мной поздоровалась!
    — Сестрёнка любит тебя, — потрепала я его по волосам. — Тебе пора поспать. Выздоравливай скорее, Дар тебя заждался.
    — Он наверное подрос, — мечтательно протянул Саша и кивнул. — Я постараюсь быстро поправиться!
    — Спокойной ночи, — я поцеловала сына и, поднявшись, вышла из комнаты.
    Посмотрела в сторону кабинета отца, дверь которого была обрисована ореолом света, и поджала губы. Григорий намекал, что папа знает причину вражды между Носовым и Чеховым, но за столько лет я не услышала ни слова об этом. Более того, когда оказалась в центре жестокой схватки этих двоих, даже не догадывалась, что лишь пешка в чужой игре.
    Собственный отец использовал меня. Время прошло, а ничего не изменилось.
    Развернувшись, я направилась в нашу с Лёшей спальню. С того дня, когда Берегового увели, спала только здесь. Обливая слезами подушку, вспоминая наши редкие ночи, осторожные ласки мужа, размышляла, как вытащить его из тюрьмы.
    Сейчас, опустившись на кровать, набрала номер Звонарёва.
    — Есть новости?
    Я злилась и на него тоже, ведь этот человек помогал моему мужу посадить Чехова… И сесть при этом самому. Потому что после того, что открыл Береговой, мужу могли дать максимальным срок, невзирая на чистосердечное признание и самых лучших адвокатов.
    Я не хотела общаться с этим человеком.
    Но Звонарёв не давал мне и шанса отгородиться, навещал дома и в офисе, приглашал на встречи со следователями, окружил неуёмной заботой так, что оказалось проще нанять его, чем сопротивляться круговой осаде.
    От одной мысли на сердце становилось тепло, ведь я понимала, что Лёша попросил Звонарёва об этом. Старался защитить меня чужими руками. Как и Орлов, люди которого тоже постоянно находились неподалёку. Я ощущала себя в безопасности настолько, что начала собственное расследование. И вовлекла в него друзей Берегового.
    — Мне удалось кое-что выяснить, — осторожно начал Звонарёв. — Но это не телефонный разговор. Может, встретимся?
    — Я уже отпустила Дэми, — вздохнула я и, хотя очень хотелось послушать, что удалось нарыть Звонарёву, ответила: — Приезжай завтра ко мне в офис, к открытию.
    Ирина внесла в комнату поднос с ужином: я давно не спускалась в столовую, предпочитала кушать с сыном или у себя.
    — Это можно использовать в расследовании? — откусив булочку, спросила я. Кивком поблагодарив Иру, слушала ответ Звонарёва. — Отлично, тогда вези документы.
    Женщина задержалась, помогая мне раздеться. Я поставила Стаса на громкую связь и, поглощая ужин, иногда комментировала его слова. Ира забрала остатки еды и, пожелав спокойной ночи, удалилась.
    Ночь и оказалась такой. Последней спокойной ночью в моей жизни.

Глава 38
Лютый

    Тело знобило, глаза не открывались. Темнота вошла в сознание, вцепившись мертвой хваткой за горло, давила изнутри на лоб и изредка мерцала картинками-воспоминаниями. Будто лучами света, что слепят до слез.
    Я рассматривал их жадно, глотал горечь и снова уплывал во тьму, чтобы вынырнуть на миг и увидеть…
    Заплаканную Лину, молчаливую и холодную. Сына, что прятался за ее спиной, со взглядом волчонка, и тетю, покачивающую головой и повторяющую: «Ты виноват. Ты виноват. Ты! Ви-но-ват!».
    Я тете Маше так и не сказал, что сделал. Не успел. Должен был признаться, чтобы она понимала, какой тварью стал. Чтобы не плакала из-за меня, а ненавидела, как остальные.
    Меня мотало по влажной постели так долго, что я не мог определить, где явь, а где сон, и мрак не хотел расступаться, накрывал с головой, мучил видениями и иллюзиями. Сладкими, жаркими, невыносимо желанными. Я тянулся, обнимал жену, ловил, дарил себя всецело, доводя ее до пиков, а сам горел, как в аду. Лопался от боли и не мог высвободить жар. Окутанный дымом и пеплом летел в бездну и снова оказывался в постели с любимой. Снова по кругу. По бесконечному кругу.
    После многих часов агонии я с трудом пробился сквозь жар и холод в тусклый свет и слабо приоткрыл глаза. Боль сфокусировалась на затылке и бедре, а еще в груди горело так, что хотелось выдрать сердце голыми руками. И низ живота скручивало, будто я начинен кинжалами.
    На темном потолке растягивались старые балки, небольшое пыльное окошко справа влепилось в беленую стену, и печь прямо по курсу пыхтела и отдавала пронзительное тепло. Рядом лежала стопка дров, под потолком, как бусы, развешаны сушеные травы, грибы, вязки фруктов. Я словно попал в далекое прошлое, к бабке-повитухе, что могла заговаривать раны и принимать роды у блудниц.
    Пахло сеном и молоком, а во рту катался горький привкус полыни.
    Куда я попал волей горькой судьбы? Жив или околел в снегу около заброшенного поселка и все вокруг — только мои сны?
    Я с трудом повернулся и наткнулся на цепкий серый взгляд из-под густых седых бровей. Пожилой человек не двигался, словно застыл во времени, шевелились только его бледные губы, а глаза смотрели на меня, но сквозь.
    — Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — услышал я его речь. Длинная рука выпрямилась надо мной и перекрестила.
    Мужчина поклонился, брызнул из глиняного горшочка мне в лицо холодной водой и отошел к печи. Спокойно поставил посудину на край разгоряченных камней и, наклонившись, подкинул дров в горящие угли. Сноп искр поднялся вверх и растворился под потолком.
    — Пришел в себя, это хорошо, — он будто сам себе говорил. Двигаясь плавно, будто он не ходил, а летал по воздуху, набрал кружку воды из ведра на печке и вернулся к кровати. Запустил крепкую руку на затылок и заставил меня приподнять голову. — Пей, молодчик. Пей. Силы нужны. Долго ты лежал, я уж думал дух испустишь, но не все ты завершил на земле, видимо. Поживешь еще.
    Я сделал глоток, горло свело колючей огненной болью, и из груди вырвался булькающий кашель. Я подался набок и вырвал в подставленный горшок горькую воду, затем снова пил из рук старика напиток, отплевывался и снова рвал. Меня будто через мясорубку прокрутило, так было хреново.
    — Воспаление, — закачал головой мужчина и вновь отошел. — Будет воля Божья, встанешь на ноги.
    Слабо откашлявшись, теряя последние силы, я тяжело откинулся на приподнятую подушку и снова приоткрыл веки. Будто пудовые. Мужчина был в темной длинной рясе, на груди висел массивный крест. Священник или монах? Я попытался сказать «спасибо», но голос пропал, наружу вылетел только свист.
    Сделав несколько болезненных вдохов и выдохов, все-таки получилось выжать два слова:
    — Хде я?…
    — Дома у меня, — обыденно пояснил мужчина, убрал подальше горшок и протер половой тряпкой пол около кровати. — Нашел тебя в снегу три дня назад, — рассказывал он, поправляя мое одеяло. — Крови много в землю ушло, рану я перевязал, вечером сменим бинты. Не поднимайся пока, а то дуба дашь. Звать-тя как?
    — Алексей, — с трудом выдохнул я и устало закрыл глаза. Темнота плясала, вертелась, мутила. Я пошевелил ногами, руками. Все болело, каждая клеточка. Ощущение было, что это все. Еще две-три минуты у меня есть, а дальше… наступит вечная темнота и расплата за деяния.
    — Телефон… — еле слышно прошептал и, повернув голову, стиснул зубы. Сколько времени упустил, не добрался домой, не помог семье. Жертва была бессмысленной. Жива ли мой Ангел?
    — Та куда тебе звонить? — заворчал старик. — Молчи уже. Отлежись недельку, а потом будем беседовать. Связи у меня нет, живу на хуторе один. Как на ноги встанешь, в двадцати киллометрах есть село, сам пойдешь туда и свяжешься с родными, а пока спи. Славь Господа, что жив остался, — он осенил меня крестом и, отвернувшись, тихо стал читать молитву.
    Из-за слабости не получалось думать. Голова гудела, мышцы ломило, но я все равно перевернулся на бок и сполз с кровати. Не удержался и рухнул, как бревно. Зацепив рукой тумбу, свалил что-то и головой ударился об угол. Искры посыпались из глаз, будто горошины.
    — Да что ж такое?! — вскрикнул мужчина и, оказавшись рядом, потянул меня на кровать, но не смог даже усадить. Я вцепился в его одеяние и почувствовал, какой он худой и слабый. Не поднимет меня, не осилит. Вон как кряхтит и задыхается. Как вообще в дом затащил?
    — Вы священник? — я подался к нему на последних ниточках сил, что держали сознание в реальности. Тело скручивало острой болью, и глубже всего была боль, которую никак не погасить.
    — Отец Василий, — кивнул он.
    — Исповедуйте меня, — я сжал пальцами ткань рясы, потянул слабо на себя. Сильнее не мог. Секунду подержал и рухнул на пол, утаскивая за собой и старика, но он устоял на ногах, придержал мою голову и всмотрелся в глаза. — Прошу, — зашевелил я губами. Чернота душила, вилась вокруг, налетала и снова отступала, а я боялся, что не успею. — Отпустите грехи, Отче.
    — Ты, что ль, помирать собрался?

Глава 39
Ангел

    Я проснулась утром от странного ощущения. Ноги крутило, дочка беспокойно шевелилась. Неужели погода меняется? Посмотрела на окно, которое не пылало от привычных в последние дни лучей утреннего солнца, и вздохнула. Сотовый подсказал, что я спала дольше обычного. Странно, Ира не принесла какао в постель. Может, тоже давлением придавило?
    Я сползла с постели и, держась за стену, направилась в ванную. Контрастный душ смоет липкую сонливость и придаст бодрости. После, намазывая ноги антиварикозным кремом, беспокойно поглядывала на дверь. Как-то тихо… Будто всё смолкло перед бурей. И где мой какао?!
    Не выдержав, надела привычные брюки для беременных и пушистую тунику ручной вязки, которую подарила Мария, и вышла в коридор. Снизу раздавались приглушённые голоса, и я спустилась по лестнице, но прислуги не увидела. Отец разговаривал о чём-то с Славой, и я уловила слова «Дар» и «хромой». Подошла и спросила у конюха:
    — Проблемы? Может, пригласить ветеринара?
    — Не нужно, — отвёл тот взгляд.
    Папа смотрел на меня в ожидании, но я намеренно проигнорировала его и, пожав плечами, направилась в кухню. Тут Ирины тоже не было, привычный по утрам запах какао отсутствовал. Я пробежалась взглядом по чистым столам и нахмурилась. Но спрашивать о прислуге отца не стала. Если он отправил женщину в город с поручением — подожду. Нет. Сделаю какао сама. Себе и сыну.
    Стоило подумать о Саше, как беспокойство по поводу странного утра отступило. Я сварила напиток и отнесла одну чашку в детскую. Постучав, поставила какао на столик и, поцеловав сонного ребёнка, спустилась обратно.
    Включив телевизор, забралась с ногами на диван. Слушая новости, пригубила ароматный напиток и подумала о том, что нужно после офиса заехать в магазин, купить любимые зефирки Сашки. Себе я их тоже стала добавлять — казалось, дочке они тоже нравятся.
    Цыкнув, вспомнила, что сегодня пора заехать в клинику и сдать плановые анализы. Вздохнув, отставила чашку и с кряхтением выбралась из мягких объятий дивана, чтобы направиться в ванную комнату, где стояла батарея из баночек для мочи, как услышала голос диктора:
    — Мы получили подробности по утреннему происшествию. Авария, в которой погибли три человека, произошла из-за активации взрывчатого вещества. Идёт следствие, но уже известно, что из-за нападения отменено заседание суда по нашумевшему делу Чехова. Официального заявления от властей пока не поступало…
    Диктор что-то говорил, но я уже не понимала ни слова. Стоило услышать фамилию Чеха, как мир покачнулся, а перед глазами потемнело. Авария? Трое погибших?!
    Едва дыша, я добралась до столика, на котором оставила сотовый и, вцепившись в телефон, без сил опустилась на пол. Сидя, набрала дрожащими пальцами Звонарёва.
    — Стас… — Голос не слушался, прерывался, к горлу уже подступали рыдания. — Что с ним? Да говори же!
    Конечно, адвокат Лёши должен знать об аварии и отмене суда. И, если среди погибших действительно был Береговой, то… Додумать я не смогла. Вцепившись обеими руками в трубку, зажмурилась. По щекам скользнули слёзы. Нет, он не мог погибнуть. Только не Лютый!
    — Пока ничего не известно, — коротко отчитался Звонарёв. — Но мои люди уже на месте. Я сообщу, как узнаю точно…
    — Стас! — крикнула я и шепнула: — Говори.
    — Лина, — вздохнул тот и быстро сообщил: — Скорее всего Лёшка был в той машине, потому что перед выездом в суд автозак сломался, и Берегового повезли на другом транспорте. Лина, постарайтесь не паниковать, ещё ничего неизвестно. Как только…
    — Я поняла.
    Отключилась и минуту смотрела в стену. Ещё ничего не известно. Так всегда говорят. Мол, пока нет трупа, человек считается живым. Но как можно надеяться на это, зная Чеха? Береговой пошёл против монстра! Он дал показания, которые могли обеспечить оборотня в погонах вечным заточением. Впрочем, о какой вечности речь, когда сажают полицейского? Тюрьма для Чехова — означала казнь. Чего удивляться, что этот отморозок изо всех сил пытался выжить?
    Выронив телефон, я прижала ладони к мокрому лицу и всхлипнула.
    — Лина? — с лестницы спускался отец. — Что с тобой? Тебе плохо?
    — Что со мной? — рыдая, зло выкрикнула я. — Ненавижу тебя, понятно?! Всё из-за тебя! Он погиб из-за тебя!
    Захлёбываясь слезами, я упёрлась ладонями в пол.
    — Мама? — ко мне подбежал Сашка. Растрёпанный, в пижамке, он крепко обнял меня: — Мама, не плачь! Мама, мамочка…
    — Лина, что произошло? — подступил отец.
    Дверь распахнулась, и в дом ворвались люди. Вскрикнув от ужаса, я прижала к себе Сашку, но, узнав людей Макса, с трудом перевела дыхание. Ко мне приблизился Дэми и отрывисто проговорил:
    — Уходим прямо сейчас. Быстро, поднимайтесь!
    Помог мне встать и пояснил взволнованному отцу:
    — Чехов сбежал. У нас есть информация, что он намерен вас… «наказать за непослушание».
    У меня спина похолодела от ужаса. Прижав к себе Сашку, я коротко кивнула:
    — Что делать?
    Дэми кивнул одному из своих людей.
    — Отведи Кирсанова в машину и выезжайте. — Снова посмотрел на меня: — Вещи собирать некогда, лишь самое необходимое. Лекарства, например. Я помогу.
    Он подхватил Сашу на руки и, придерживая меня под локоть, помог быстро забраться по лестнице. В детской я быстро побросала лекарства в рюкзак сына, пока Дима помог мальчику одеться. Когда мы спустились, раздался звонок. Дэми поднял мой телефон, и я разочарованно посмотрела на экран. Не Звонарёв. Но ответила конюху.
    — Конюшня горит! — торопливо сообщил Слава. — Это точно поджёг. Полицию и пожарных я вызвал, но нужна помощь…
    В трубке раздался короткий грохот, треск, и всё стихло.
    — Слава! — позвала я и тише: — Слав…

Глава 40
Ангел

    Отключившись, я уронила кулак и с отчаянием посмотрела на Дэми. Тот всё понял без слов и тут же подхватил Сашку на руки:
    — В машину!
    Меня с двух сторон прикрывали помощники телохранителя, Дэми шёл впереди, а я с ужасом осматривалась в нашем дворе. Лужи на месте построенной Лёшей крепости, тучи над головой, пронизывающий до костей ветер. Я сильнее запахнулась в объёмное пальто и в волнении оглянулась на дом.
    Мария вчера уехала к мужу, сегодня они должны были вернуться вдвоём. Надо позвонить, предупредить…
    Меня практически всунули в салон автомобиля, следом забрался Сашка. Сын прижался ко мне и, тяжело дыша, спрятал лицо на груди. Я тревожно прислушивалась к хрипу и заранее достала ингалятор.
    — Сашенька, всё будет хорошо, — без особой уверенности пообещала я.
    Сын кивнул, но на меня не посмотрел.
    Когда в машину сели еще охранники, один впереди, один рядом с нами, Дэми вжал педаль газа в пол, и машина рванула через распахнутые ворота к трассе.
    Отец уже где-то впереди, в безопасности. Надо спрятаться, скрыться от жестокого Чеха, которому надоело играть нашими жизнями, и он решил избавиться от марионеток, которые посмели укусить того, кто дёргает за ниточки.
    Суд, тюрьма, показания Берегового — этого уже было достаточно, чтобы убить нас всех. Но я была уверена, что меня Чех желает убить не поэтому, а чтобы не допустить союза с Носовым. Больной ублюдок наверняка в курсе, что Григорий ежедневно посылает мне цветы и подарки, и ему всё равно, что я вовсе не собираюсь отвечать согласием.
    — За городом нас ждёт вертолёт, — отрывисто пояснил Дэми. — Нас отвезут на аэродром… Он нелегальный, поэтому ни с кем не заговаривайте. Орлов уже там на своём самолёте. С кем надо, Макс договорится. Вывезем вас из страны тихо и незаметно. Дышите глубже и не…
    И тут раздался странный резкий звук, на стекле окна расцвели трещинками прозрачные «цветы». Вскрикнув, и я вжалась в сидение. Дэми выдохнул:
    — Твари! Лина, спокойно, машина бронированная.
    Но снова тот противный звук, и сидящий рядом со мной мужчина захрипел и обмяк. Я покосилась на расплывающееся на его груди алое пятно и прижала к себе Сашу.
    Дэми выругался и, крутанув руль, крикнул:
    — Держитесь!
    В круговерти деревьев и домов я зацепилась взглядом за преследующий нас чёрный автомобиль. Из боковых окон торчали дула, по нам вели непрерывный огонь, и бронь машины моего телохранителя явно была недостаточной. Стёкла шли трещинами, о том, что корпус уже не раз пробили, я старалась не думать.
    И тут в наших преследователей врезался джип. Узнав вторую машину, я вскрикнула:
    — Папа!
    Дэми выкрутил руль и вошёл в поворот, за которым скрылся вспыхнувший пожар. Автомобили загорелись мгновенно, будто спички, и я зарыдала, прижимая к себе сына:
    — Папа, нет!
    — Деда! Ма… Кхе-кхе!
    Сын начал задыхаться и я, глотая слёзы, распечатала ингалятор и прыснула лекарство. Саша судорожно втянул воздух и слабо откинулся на мою руку. Затылок стянуло льдом ужаса, сердце будто проткнули ножом и провернули. Я не могла оглянуться, не в силах посмотреть, чтобы не напугать ребёнка ещё сильнее, но… Папа там! Возможно, горит… умирает. А я ничего не в силах сделать!
    — Дим, — с мольбой посмотрела на телохранителя, но тот лишь выругался сквозь зубы и еще прибавил газу.
    Закусив губу, я молча плакала и целовала сына в макушку. Дэми будет защищать нас ценой собственной жизни и не повернёт назад, чтобы подвергнуть ещё большей опасности. Даже ради спасения жизни моего отца.
    Я же поверить не могла в жестокость судьбы. Сначала Лёша, теперь папа… У меня ничего не осталось. Мысленно отвесив себе пощёчину, попыталась прийти в себя и подумать о детях. Сашенька и моя нерождённая малышка — самое важное! Я должна защитить их! Ради них мой отец и муж подвергли себя опасности. Позже подумаю, что с ними… Нет. Я буду надеяться, что они живы. Ведь, пока нет трупа — нет смерти.
    Уцепившись за эту мысль, ещё недавно казавшуюся мне чудовищной, я приказала:
    — Дэми, быстрее. — Убедившись, что Саше лучше, чуть отстранилась и с усилием улыбнулась сыну. — Я помогу дяде?
    Один из охранников сидел рядом с Димой, и, держа оружие наготове, посматривал назад. Тот, что обмяк справа от меня, выглядел ужасно. Белое лицо, алое пятно на груди и поза, словно его согнули, как прут. Сжав зубы, я прикоснулась к могучей шее и, уловив пульс, облегчённо выдохнула:
    — Жив.
    — Перевязать сумеешь? — уточнил Дэми и переключил передачу. Машина загудела, как дикий зверь и полетела по трассе еще быстрее.
    — Постараюсь, — кивнула я и, раскрыв единственное, что мы успели взять — рюкзак Саши, вынула аптечку.
    Стянув с шеи длинный шарф, я рванула рубашку на груди охранника. Увидев рану на плече, судорожно сглотнула, но, сжав губы, быстро обработала перекисью и, прижав кусок рубашки, обмотала шарфом. Отчиталась Дэми:
    — Навылет.
    По спине от перенапряжения струился пот — ворочать тяжелого мужчину оказалось непросто. Живот сжимался в тонусе, и я постаралась расслабиться и дышать глубже. Саша, обняв меня, затих и, кажется, даже задремал.
    Через полчаса Дэми свернул на просёлочную дорогу, и машину сильно закачало. Я с волнением посматривала на раненого, молясь про себя, чтобы он выжил.
    Автомобиль замер посреди небольшой поляны. В сторону уходил густой лес, вдоль которого тянулась недлинная асфальтированная полоса. Я ошеломлённо протянула:
    — Это… аэродром?!
    — Выходите, — сухо бросил Дэми и кивнул второму охраннику: — Отвези Гошу в больницу. Дальше я сам.
    Мужчина кивнул и, стоило нам с Сашей выбраться, автомобиль рванул с места. Дэми, оглядываясь, потянул нас к небольшому самолёту, с трапа которого к нам спускался высокий мужчина со шрамом от ожога на щеке и пронзительным взглядом чёрных глаз.
    Я помнила этого человека. Друг моего мужа. Максим Орлов.

Глава 41
Лютый

    Через три дня я поднялся с кровати. Еле ходил, но и лежать больше не мог. Там где-то, в сотнях километров отсюда, моя семья в опасности. Жена, сын, родные. В них вся моя жизнь. Мой живительный воздух.
    — Куда это ты? — проворчал отец Василий и поставил на стол полумысок с варениками.
    — Должен вернуться домой, душа не на месте. Случится что-то или уже… случилось, — я откашлялся и, осторожно переступая, добрался до ведра с водой.
    — Не искушай Господа, нужно еще окрепнуть.
    — Не могу. Неделя уже прошла после того, как я сбежал. Меня либо ищут, либо Лина думает, что я умер. Она сильная, но она же беременна. Я должен вернуться, как представлю, что Чех добрался до нее, у меня жилы промораживает.
    — Ты уверен, что на слабых ногах спасешь ее?
    — Богу душу отдам, но сделаю все возможное.
    — Ладно, присядь, поешь, там и придумаем что-то.
    — Скажите, — я сделал несколько глотков воды, поставил кружку на место, обернулся и прижался лопатками к теплой стене. Отец Василий, согнувшись, читал тихо молитву. Я дождался, когда он остановится и снова повернется ко мне.
    — Говори.
    — Я должен все еще чувствовать вину за все, что сделал? Как-то жмет вот тут, — приложил ладонь к груди. — И это не болячка. Оно глубже. Будто камни нагружены, припирают сердце и жмут, вот-вот раздавят. Как я могу себя простить, не зная, простила ли она?
    — Такие дела быстро не очищаются, тебе еще нужно работать над собой. Да и в душу жене не заглянешь, не Господь Бог, — отец Василий похлопал по кровати, приглашая сесть. Я послушался и опустился рядом, поцеловал крест, который он мне протянул. — Ты при смерти лежал, Алексей, я отпустил грехи, но раны глубокие, им зажить нужно. Подскажу, что читать, молитвослов дам, но это не все, — он пронзительно всмотрелся в мои глаза. Я, как очнулся через сутки агонии, думал, что за мной ангел прилетел, такой этот старик показался белый. — Не греши больше.
    Я слабо кивнул в ответ. В горле першило от рыданий, на которые я не способен. Меня за эти месяцы пропустило через мясорубку, изменило и выплюнуло на свет. В этом тихом старом доме, наполненным тихими молитвами и запахом ладана, я словно оказался без кожи. На морозе, на ярком солнце, и будто холодный ветер резвился на открытых ранах. Но я принимал мучения, веря что где-то там, в будущем, смогу выдохнуть свободно, посмотреть любимой в глаза и не увидеть в отражении урода, который ее сломал.
    Я научусь быть другим. Опорой для моего Ангела. Раскрою ей свою душу, приму любые ее решения, буду ограждать и защищать, жертвуя собой. Только бы поблагодарить за то, что заштопала мое сердце, позволила снова жить.
    Осознав, что Мила возненавидела бы меня за такую месть, я понял, каким был слепым котенком. Никто не смог бы заставить так поступить, если бы я сам не хотел на ком-то отыграться. Чех тут ни при чем. Его давление, его обман и игры — не оправдание. Когда мы готовились к операции, вели Кирсанова и нацеливались на его дочь, я смотрел на нее и видел покойную жену. Хотел ее и жаждал, потому что был будто в иллюзии. Да, тогда видел, а сейчас словил себя на мысли, что прошлое в прошлом. Что любимая шальная девушка останется навеки в моей душе теплым воспоминанием, а Лина — это сладко-горькое настоящее, и я буду за него бороться.
    — Так ты говоришь, убили твоего друга в тюрьме? — вдруг заговорил священник.
    — Он мне не друг, — сказал я сухо. Тело передернуло от боли и несправедливости. Мы ведь так и не поговорили с Волчарой после ареста. Я вычеркнул его, старался просто жить дальше, смириться, как в душе медленно разлагалась наша крепкая дружба. Я тосковал по нему, по его прямолинейности, пошлым шуточкам, искренним выводам, крепким кулакам в спарринге и до конца не мог поверить, что тот поднял руку на свою же любимую. Он же мне ее уступил.
    — Разве друг признался в убийстве? Если это он сделал, зачем его в тюрьме-то?… — Отец Василий перекрестился. — Прости раба Божьего Сергея. — Мужчина повернулся ко мне и добавил: — Словно заметали следы. Тебе не кажется?
    Я приподнялся. Да, у меня были такие мысли в тот миг, когда я узнал о случившемся, но… Почему? Кто? Зачем? Снова игры Чеха? Когда уже эта мразь доиграется?
    Кто-то постучал в дверь. Я напрягся и показал Отцу Василию жестом «тихо», сам метнулся за штору и, справляясь с головокружением, притаился. Если люди мента, не выжить нам без хитрости, придется защищаться до конца.
    — Батюшка! Это Ваня.
    — Сегодня же нет службы, — покачал головой отец Василий. — Чего приехал? Входи, — шаги переместились в сторону, скрипнула дверь.
    Я не дышал, отчего в горле скопилось напряжение, и очень хотелось откашляться.
    — Мама вчера померла, — затараторил вошедший.
    И я раскашлялся. Да так сильно, что сорвал штору, закрывающую нишу, и свалил швабру.
    Мужик креститься стал, а священник вытянул перед собой руку и пояснил:
    — Да это болезный мой, я же в воскресенье говорил тебе, Вань. Что ж, собирайся, Алексей, — обратился ко мне, — пора тебе домой. До села доедем, а дальше попутками придется.

Глава 42
Лютый

    Отец Василий дал мне немного денег, а Ваня позволил позвонить со своего мобильного. Связь барахлила, хотя вызов шел.
    Но никто не отвечал. Я помнил на память три номера: жены, тети Маши и Макса. Звонарёва телефон не смог восстановить до конца, пару цифр остались в глубине воспаленной памяти.
    В село мы попали через минут сорок, я успел в дороге задремать в горячечном сне, подкидываясь от тревоги. Ваня достал мне лекарства из аптечки и нашел в багажнике куртку получше. Сказал, что она старая и уже ему не нужна, все равно дело к лету идет. Сапоги и одежду, свитер и просторные брюки, дал отец Василий, будто провидение помогло, что подошел размер. Он ростом с меня оказался, только очень худой, но и я за неделю стал почти скелетом — кости торчали, как будто меня морили голодом.
    Бедро с порезом нарывало немного, но тугая повязка помогала мне передвигаться, а антисептик и мазь, что дал мне священник, хорошо снимали зуд и боль.
    За какие добрые дела эти люди мне помогали, не мог понять. Я же беглый преступник, если задуматься, но принимал помощь. Искренне говорил спасибо. Сейчас совсем не хотелось включать гордость и отворачиваться от людей, выпускать колючки и упорствовать. Когда-нибудь и я верну им добро.
    Глядя на покосившийся небольшой храм, стало не по себе. Священник каждую неделю приезжает сюда, чтобы сохранить ниточку веры в заброшенных и почти пустых селах. Молодые жители давно уехали в города, а старики медленно умирали.
    — Леша, я машину тебе нашел! — Ваня забрался на сидение, протянул мне котомку. — Подвезут к вокзалу, а там электричкой можно уехать, куда захочешь.
    — Что это? — спросил я, опустив взгляд на сумку.
    — Аленка еды приготовила, — буднично ответил Ваня. — Жена моя, — он покладисто улыбнулся. Ему лет за сорок, черноглазый и кривоносый, немного на дядю Мишу похож, только ростом поменьше. — Пойду помогу отцу Василию собрать вещи, — мужчина потянулся к двери, а потом оглянулся через плечо. — Не дозвонился?
    Я мотнул головой и сглотнул. Тяжело было на душе. Тут у людей горе, а еще я свалился на голову.
    — Попробуй еще, — водитель показал на панель, где лежал телефон, и выпрыгнул из вазика прямо в грязь. Повернулся и добавил: — И не волнуйся так за жену и детей. Все под одним небом ходим. Лишь оно решает, что будет дальше, от нас ничего не зависит, разве что людьми оставаться обязаны. Вон, — он кивнул куда-то в сторону, — мать парализованная лежала два года, врачи давали месяц после инсульта, а она продержалась. Все шептала мне зимой, что мечтает увидеть весеннее солнце. — В глазах мужчины переливалось отражение небесной сини, а еще глубже зримо читалась печаль. — Так, разболтался я, — он поджал губы, — пойду помогу батюшке, а ты позвони соседям, например. Они всегда видят больше, чем нужно.
    Я остался один в машине, что пропахла бензином и старым мылом. Смотрел в окно и приводил мысли в порядок, душил беспокойное сердце, прижимая ладонь к груди, чтобы не колотилось, чтобы доверилось судьбе. Потому что я сорвусь, Боже, сорвусь, если эта тварь тронула моих родных. Тогда уже исповедь меня не спасет.
    Как там мой Ангел? Сердце, скажи, жива ли? Ждет ли? Как же хочется увидеть ее хоть раз. Пусть последний, но раз. Только бы я не опоздал.
    Закрыл глаза и представил ее рядом. Румяную, упорную, сильную и по-настоящему светлую, ведь именно Лина взяла под свое крыло чужого ребенка, встала на его защиту. Она понимала, что у Саши никого не остается, если меня не будет. Не отказалась, даже после того как обиделась за мое решение. Я понимаю ее, понимаю и не буду давить.
    Стас передавал мне фото, рассказывал, что жена не сдается. Видеть меня не хочет, но борется. Ищет возможности смягчения приговора. Я выл в камере из-за тупиковой ситуации, но знал, что сделал все правильно, ведь Чеха взяли под стражу. А теперь? Что делать теперь?
    И я внезапно вспомнил последние цифры номера Стаса. Это было как озарение. Пять, ноль, три.
    Подхватил с приборной панели мобилку и быстро набрал.
    — Слушаю, — хрипнул в трубку друг.
    — Скажи, что она жива, умоляю, — я затаил дыхание. Он узнает меня. Должен.
    — Бляха-муха, Берег ты мой каменный! Жив! — голос Звонарёва в миг прочистился. — Твою ж мать, я два города на ноги поднял. И не только я, между прочим. В заключении аварии было три тела, ты числился среди них, Леха-а-а. Лина же думает, что ты…
    — Жива-а-а, — я откинулся затылком на сидение и вытолкнул из груди болезненный стон. — Слава Богу. Не говори ей пока ничего, не обнадеживай, вдруг не доберусь.
    — Где ты? Скрип такой, будто с того света звонишь. Ангел и Сашка в безопасности, но ее отец погиб. Защищал их грудью.
    — Земля ему пухом, — ответил я машинально.
    — Где тебя забрать?
    — Тебя наверняка слушают.
    — Однозначно, — он говорил бодро. — Не только слушают, но и следят, суки. Думают, что я не замечаю.
    — Тогда план Б, — проговорил я, прикрыв ладонью трубку. Оглянулся, чтобы никого рядом с машиной не было. Ваня и отец Василий находились внутри храма, других людей поблизости не оказалось.
    — Время пошло, Берег, — Стас сразу отключился, а я уперся лбом в переднее сидение и прошептал: — Спасибо…
    Бросил взгляд на зажатый в руке телефон. Пять минут восьмого, день еще толком не разгулялся, но было ощутимо тепло. Возможно, тепло шло изнутри, как уголек надежды, что не умеет обжигать.
    Весеннее солнце уверенно пробивало тугие дождевые облака на севере. Снег на дорогах, примерзший с ночи, растекался по обочинам звонкими ручьями. Весна. Любовь слышалась со всех сторон в пении птиц, в стуке сердца под ребрами, дрожала слезами на ресницах.
    Моя Ангел жива. Она жива.
    У Вани был старенький смартфон, но я смог найти карту местности и проложить маршрут. До нужного места около двухсот километров. Осталось сделать последнее.
    Я выбрался наружу, тяжело передвигая ноги, подошел к крыльцу и рухнул на колени.
    И мне стало по-настоящему легче. Я будто впервые сделал вдох.

Глава 43
Ангел

    — Мама! Мамочка, смотри, как я могу!
    Я приложила ладонь ко лбу и улыбнулась легко удерживающемуся на гарцующем жеребце Сашке. Всего неделя прошла, а сын уже почти стал кентавром. От коня не отходил: и купать помогал, и кормить, и щёткой так активно водил.
    Жеребец на Дара похож. По щеке моей скользнула слеза. Ради Саши и малышки я старалась держаться, но всё равно почти всё время плакала.
    Дар и его мать сгорели заживо в подожженной людьми Чеха конюшне. И вспоминать о том, что я не уберегла подарок мужа, было больно. Я снова улыбнулась сквозь слёзы и помахала сыну проезжающему мимо террасы, на которой я сидела в плетёном кресле.
    Папа погиб, врезавшись в автомобиль наших преследователей. Пожертвовал своей жизнью ради наших. И это будет терзать меня вечно, ведь перед гибелью я с ним не разговаривала. Обида так жалила меня, что даже на последнее «прости» я оказалась не способна.
    Знала бы заранее, я бы убила свою гордость! Я бы обнимала папу каждый день, целовала бы его и говорила, как сильно его люблю. Да, отец не был ангелом, многие за глаза называли его Крысой, но он был сильным человеком. Прожил яркую жизнь и постарался воспитать меня согласно своим принципам. Учил главному — выживанию.
    — Сынок, ты настоящий ковбой! — снова помахала я приближающемуся сыну.
    Радовало то, что в Америке у Саши почти не было приступов астмы. То ли местный воздух для него более мягок, то ли тесное общение с животными из приюта и уход за ними давали целебный эффект.
    Жаль, что я не могу исцелиться. Моё глупое сердце разрывается каждую минуту, и боль не утихает. Каждую ночь мне снится страшное утро и голос диктора по телевизору… Лёша погиб при взрыве. Мой муж умер. Я осталась одна.
    Я даже не успела сказать Береговому, как сильно я его люблю. Как страдаю, когда его нет рядом. Как хочу увидеть, когда просыпаюсь. Как жажду ласк и прикосновений. Как хочу простить его жестокость. Как я его хочу!
    Мой мужчина, мой дикий лютый зверь, мой любимый… Он больше не со мной. И не отмотать назад время, не обнять на прощание. Не попросить прощения за все жестокие слова, которыми я осыпала Лешу. Не забрать обратно все обвинения. Не вернуть те дни, которые я прожигала ненавистью, вместо того, чтобы наслаждаться любовью.
    Я упустила это время. Отпустила свою любовь. Убила своё счастье.
    Всё, что осталось — Сашка, улыбка которого так напоминает Лёшину, и дочка, рождение которой будет так скоро… Но увы, она никогда не увидит своего отца.
    — Добрый день, Ангелина, — обратилась ко мне Клариса, администратор нашего американского отделения приюта для животных. — Сегодня прибывает ваша подруга. Мы подготовили домик и новое кресло-каталку.
    — Спасибо, — по-английски ответила я и приняла чашку какао из её рук.
    Поставила на стол — это для Саши. После того, что произошло, меня начинало подташнивать от одного запаха этого напитка.
    — Российские коллеги передали, что Настя отлично обращается с собаками, — присев на соседнее кресло, сообщила Клариса. — Думаю, можно предложить девушке ухаживать за выздоравливающими животными.
    — Хорошо, — я почти не слушала.
    Какая мне разница, чем будет заниматься Волкова? Я лишь хотела, чтобы рядом было как можно больше людей, которые знали моего мужа. Это будто делало нас чуточку ближе. Когда я говорила о нём, то казалось, что Береговой жив и просто уехал. Либо занимается конюшней, либо снова обиделся на меня и разгребает снег…
    Здесь нет снега, дует сухой ветер, жарит яркое солнце. Но здесь безопасно.
    — Ангелина, — подошёл работник и протянул мой телефон: — Вам звонок.
    — Не буду мешать, — поднялась Клариса.
    Она отошла к присматривающему за Сашей конюху, и они разговорились, а я ответила на вызов:
    — Слушаю.
    Звонить по этому номеру могли лишь двое: Орлов и Звонарёв. Макса я побаивалась, поэтому не поехала жить в их американский дом, а настояла на том, чтобы поселиться в приюте, который мы открыли с американскими коллегами.
    Стасу я была всегда рада. Этот мужчина умудрялся находить нужные слова. Он мог утешить и подбодрить, вел себя мягко и тепло, даже заставлял меня улыбаться. Хороший у Лёши друг.
    Но звонил Орлов.
    — Как дела?
    — Спасибо, всё… — Я хотела бы ответить «хорошо», но это было бы ложью. Закончила сухо: — Терпимо.
    — Хорошо себя чувствуешь? — дотошно расспрашивал Макс. — Мой друг, что тебя осматривал, был обеспокоен.
    — Нормально, — мне хотелось быстрее закончить этот неприятный разговор. Да, Орлов меня спас, но от одного взгляда Макса переворачивалось всё внутри. Будто этот человек заглядывал в душу и видел все мои мысли и чувства, как на ладони. — Саше тоже легче. Не было ни одного приступа.
    — Хорошо, — отрывисто отозвался Орлов. — Завтра доктор еще раз заглянет. Прошу, не прогоняй его так быстро. Хорошо бы сдать анализы. Нужно думать о ребёнке, Леша бы… — Макс замолчал, а потом добавил: — Держись, Лина.
    Хотелось ответить резкостью, ведь я только о детях и думаю. У меня больше ничего не осталось, но я сдержалась. Лишь поблагодарила:
    — Спасибо.
    Отключила телефон и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. Внизу живота снова потянуло, и я болезненно поморщилась.
    — Лина? Что такое?
    Услышав голов Дэми, я распахнула глаза и подалась к телохранителю.
    — Дим! Ну что, есть новости о Чехе?

Глава 44
Лютый

    Я опоздал. На целых три часа. Меня болтало в кузове грузовика из стороны в сторону, толкая на стены, как гнилую картошку в ящике. Каждая кочка отдавалась в бедре острой пикой. Когда солнце завалилось за горизонт, а воздух напитался весенней холодной влагой, брюки прилично промокли под бинтами от сукровицы, вернулась горячка, и кашель стал мокрым и частым.
    Я удачно договорился с водителем за несколько тысяч, меньше мужик брать не захотел, потому что ему мой вид не понравился. Но удачно, потому что он ехал туда, куда нужно.
    Безумный риск — доверять чужаку, но ничего не оставалось. Время шло, и я, чувствовал себя еще хуже, чем утром. У меня лишь один вариант выжить из миллионов возможных смертей — я должен добраться до Звонарёва раньше Чеха.
    В термосе был чай, но я его выпил еще днем, сейчас таблетку пришлось заесть домашней булкой, которая буквально не лезла в воспаленное горло. Я давился, но жевал. Силы нужны.
    Ангел, жди меня, пожалуйста. Я выберусь.
    Последние километры пути задремал, сжавшись в углу машины возле грязных коробок. Меня то окатывало жаром, то погружало в холод.
    Казалось, что хуже быть не может.
    Может. На назначенном месте была засада. Я это понял, стоило выглянуть из-за поворота. Натянув капюшон куртки и приподняв шарф, который я нашел в пакете с едой — жена Вани даже об этом побеспокоилась, до глаз, я прижался к кирпичной стене и притаился.
    Стаса не было на месте. Зато по периметру старого склада курсировали вооруженные громилы.
    Значит, план «В».
    Сорвавшись с места, я со всех ног побежал прочь. Хотя это трудно назвать бегом, скорее, спринт хромого бегемота. Вылетев на грунтовку, я понял, что слежку обнаружил слишком поздно. Трое уже вышли навстречу. Вольготно так, вразвалочку. Они ждали меня и знали, что я ранен и не смогу сопротивляться. Но как же они ошибались. Смерть мне не страшна, а вот увидеть Ангела я хотел больше жизни.
    Бросив в одного нападающего котомку, чтобы отвлечь, налетел на второго и выбил ему кадык локтем. Мужик захрипел и завалился в кусты и грязь. Пока третий соображал, как не ранить напарника из пистолета, я подсек его ногой, но бедро подвело — прострелило, отчего в глазах на миг потемнело. Всего на миг, и я оказался зажатым сильными руками и поваленным на холодную землю.
    Они не собирались меня убивать. Чеху я нужен живым. Хрен ему!
    Вывернул руки, игнорируя хруст костей, вслепую ударил сокрушающим кулаком и дважды попал. По руке потекла противная горячая юшка, и давление с горла и плеч пропало. Я отхаркался и перекатился в сторону.
    — Не двигайся, Лютый! — рявкнул противник над головой. — Пристрелю!
    В сумерках я рассмотрел дуло пистолета. Второй нападающий очухался и наступал слева, вытирая кровь с губ.
    — Давай его кокнем? — зло процедил он. Неприятно получать от слабого противника?
    — Чех приказал живым доставить, — повел плечом стрелок.
    — Учти, красавчик, — «кровавый нос» ткнул в меня пальцем, — я еще отыграюсь на тебе. Задавлю попозже.
    Я не ответил, только встал на ноги и приготовился драться до последнего.
    — Руки за спину, — приказал тот, что с пистолетом.
    — А то что? — захрипел я страшным басом и оскалился. Бандюки аж переглянулись. Мне хватило миллисекунды, чтобы воспользоваться заминкой уродов и нырнуть за бак с мусором. В жесть возле уха ударилась пуля. Вот же твари!
    — Не стреляй! — заорал преступник. — Хочешь без скальпа остаться? Чех срежет с тебя кожу живьем, если Лютый дуба даст.
    Я не чувствовал ног, но бежал. Старался держаться темных углов, хотя с моей комплекцией скрыться даже в полной тьме почти невозможно. Помогал вечер: сглаживал тени, глушил звуки, но через десять метров меня все равно настиг удар в спину. От боли, что насквозь пробила поясницу, я упал на локти и зарычал. Не сдамся! Пока пытался встать, кто-то обернул рукой шею и потащил меня на себя, выбивая из груди последний воздух.
    И тут прозвучал выстрел. Затем еще один. Два щелчка, два глухих удара, и тишина нависла надо мной приятным покрывалом. Шею и спину заливало горячей кровью, не моей, а в глаза остро бил контровой свет фонаря, отчего сложно было сфокусироваться.
    — Жив? — тихо пролетело над ухом. Я с трудом узнал голос Стаса. Он булькал, будто говорил сквозь воду. — Суки, дороги перекрыли, вели меня, пришлось дать ложный след. Я знал, что ты поймешь. Быстрее, Леха, поднимайся. — Мне помогли встать. — До машины еще добежать, пока подмога не подоспела.
    Я уперся в его плечо, отчего друг сильно согнулся.
    — Рад видеть, кстати.
    — И я тебя, — получилось шепнуть. — Лина… Как она?
    — Дай хоть до машины дойдем, герой-любовник, а там расскажу, — он хмыкнул, а потом добавил: — Плачет, Леша. Глаза опухшие каждый день, губы в кровь искусаны. Пытается скрывать, конечно, что горюет, но держится. И не ради себя, а ради Саньки.
    Я облегченно выдохнул. Я не ошибся в ней. Ангелина — стена для моего сына, никогда не сломается, будет ему защитой всю жизнь.
    — Готов вернуться домой? — спросил Стас и впихнул меня в машину. Обежал капот и, прыгнув в салон, вжал педаль газа в пол. Машина рванула в темноту.
    Через пару минут, улыбаясь, Звонарёв сказал:
    — Не помирай только, а то придется за твоей женой ухаживать, больно она хороша.
    — Обойдешься, — я откинулся на спинку, прикрыл веки и заулыбался приятным мыслям. — Выпить есть?
    — Ты же не пьешь.
    — Сейчас бы бухнул.
    — Тебе нельзя. Смотрю помотало тебя на том свете.
    — Жутко помотало. Ты даже не представляешь, как. Я побывал в аду, а потом свалился в рай, который не заслужил.
    — Ой, философ! Ты перелет-то выдержишь?
    — А как же. Я же Лютый, меня не остановит даже конец света, — и я мягко уплыл в сон.
    — Самолет подан, — через час Стас дернул меня за плечо. Я открыл тяжелые веки и с трудом поднялся. — И посмей мне сейчас брыкаться, в нос дам.
    — Ты о чем? — я выпрямился, размял затекшую шею, но скривился от боли в бедре и сильно закашлялся.
    — Я об этом, — друг распахнул шире дверь и показал на каталки и двоих мужчин в медицинских масках и куртках.
    — Ты что свихнулся? — я выполз на улицу, как пристреленная каракатица. — Сам дойду. Еще бы инвалидное кресло подогнал, — и ноги подкосились. Пришлось опереться на руку Стаса, а потом согласиться на унизительные носилки и помощь. — Я тебе это припомню, — заворчал, укладываясь на хлипкую конструкцию.
    — Хе, — Стас сверкнул светлыми глазами. — Лучше очухайся побыстрее, чтобы жену приголубить.
    — Поверь, на это мне сил хватит.
    В самолете каюта была оборудована для быстрой скорой помощи. Врачи что-то вкололи мне в вену, и я весь полет был в отключке.
    Когда пришел в себя, небо играло лазурью, а облака пролетали мимо круглого окошка.
    — Где мы? — спросил я, увидев в кресле дремающего Звонарёва.
    — В часе от твоего воскрешения. Готов?
    Сердце в груди екнуло и заколотилось быстрее.
    — Не поверишь. Никогда еще не ждал так встречи с женщиной.
    — Поверю. Эта женщина заслуживает любви.
    Я хотел буркнуть, что я не заслуживаю, но промолчал. Лишь поджал губы и снова посмотрел в окно.
    Через несколько часов, я вышел из джипа, кивнул Дэми, что забрал нас с аэропорта, и прошел к порогу. Стас плелся позади, понимая мое нетерпение и желание увидеть Ангелину.
    Я знал, что ее уже позвали. Знал, что она не подозревает, кто пришел. Думает, что врач от Орлова, потому обязательно выйдет. Я тысячу раз прокручивал в голове, что скажу, когда увижу моего Ангела, но только приоткрыл дверь, застыл, как вкопанный.
    Обожженный ее взглядом, ужаленный уколом истосковавшегося сердца, сверженный тихим вздохом, наполненным до краев печалью.

Глава 45
Ангел

    Саша так устал, что уснул почти мгновенно. Я ещё минуту смотрела на подрагивающие ресницы сына, отмечая болезненное сходство с отцом, а затем со вздохом закрыла книгу. Отложив «Маленького принца», которого читала сыну на английском, чтобы он быстрее преодолел языковой барьер в чужой стране, поднялась.
    Скоро приедет врач, которого прислал Орлов, и хоть мне очень не хотелось встречаться с кем-то вне семьи, приходилось думать о себе. Я должна сделать всё, чтобы малышка родилась здоровенькой!
    Приняв душ, я облачилась в лёгкое просторное платье и, едва тронула гигиенической помадой искусанные губы, пошла к выходу. Но, открыв дверь, застыла, как молнией поражённая.
    Его глаза. Чёрные, как самая бездонная пропасть. Та, что увлекала меня на дно мести, а после возносила на космические высоты наслаждения. Та темнота, что травила мою душу и уничтожала моё сердце, очень медленно и мучительно больно. Но без которой, как оказалось, невозможно жить. Невозможно дышать и радоваться свету.
    Без тьмы его глаз я перестала определять, что есть свет.
    Губы шевельнулись:
    — Лютый.
    Может, это наваждение? Бред или галлюцинация. Он же мёртв, но я вижу его на пороге своего дома. Больше всего Береговой похож на привидение. Кожа на лице обтянула скулы, шрам стал ещё сильнее выделяться. Тело словно сжали со сторон, уменьшив вдвое.
    Стоял мужчина с трудом, вцепившись в стену, и смотрел так, будто заглядывал в бесконечную пустоту с крыши небоскрёба. В последний раз.
    Я судорожно втянула воздух, потому что вдруг начала задыхаться и, подняв дрожащую руку, потянулась к нему. Кончики пальцев коснулись холодной кожи, но я не думала, почему он ледяной. Осознав, что передо мной не видение, я покачнулась. Мир поплыл влажными разводами, с ресниц сорвались первые капли.
    Я прижала ладонь к щеке Берегового и, всхлипнув, просто кивнула. Я не смогла бы сейчас даже выговорить его имя. Четыре звука, которые казались сейчас непреодолимым препятствием. По щекам снова покатились слёзы, на губах ощутила вкус крови. Я и сама не поняла, как снова прокусила кожу.
    Мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах наглядеться, пропадая в омутах глаз, окунаясь в потоках чувств. Со стороны наверное казалось, что ничего не происходит, но я ощущала себя так, будто меня уносило бурной рекой к безжалостному водопаду. Вот-вот меня закрутит такой болью, что я не справлюсь, не выплыву, не выживу.
    Не сумею справиться с тем счастьем, которое обрушилось на меня.
    Береговой жив.
    Лёша живой.
    Мой муж выжил!
    Как теперь мне справиться с этим?! Как не сойти с ума от радости? Как заставить себя дышать, а своё сердце вновь биться?
    Я просто смотрела на него и, прижимая ладонь к его холодной щеке, тихо плакала, а Лютый молча пожирал меня чёрным взглядом, казалось, даже не моргая.
    — Ангелина, — за Лютым замаячила подтянутая фигура Стаса. — Ты всё ещё решаешь, пускать ли его в дом?
    — Что? — я будто проснулась. Моргнув, отдёрнула руку и отступила: — Заходи.
    — Сам не сможет, — хмыкнул Дэми и, подхватив Лёшу, практически втащил его в дом. Береговой уронил голову на грудь, веки его смежились.
    — Что с ним?! — в ужасе закричала я. — Скорее вызовите врача!
    — Тише, тише, всё с ним хорошо, — успокоил меня Дэми и дотащил Берегового к дивану. Уложив, проверил пульс. — Жить будет.
    — Врачей я привёз, — улыбнулся Стас. Звонарёв взял мою руку и, пожав её, на миг приложил тыльной стороной к своим губам. — Не волнуйся, пожалуйста. Тебе же вредно.
    — Не поздно советуешь? — осматривая Лёшу, ворчал Дэми. — Сначала на порог беременной женщине полутруп мужа доставил, а потом «Не волнуйся»?
    — Полутруп? — покачнулась я.
    — Бля, Димка, следи за языком, — подхватив меня, выругался Стас и тут же поспешил мне улыбнуться: — Лёшка живучий! От одной маленькой пульки не умрёт.
    Я ощутила, как от лица отхлынула кровь:
    — В него стреляли?!
    — Твою мать, Звонарёв, — Дэми отодрал от меня Стаса. — Заткнись и зови своих врачей. Все с Береговым нормально, немного переутомился. Лина, тебе тоже нужно прилечь. Я тебя отнесу…
    — Нет! — Я вырывалась изо всех сил. — Никуда не уйду! А ну отпусти!
    Дэми вполголоса выругался, но опустил меня на пол. Я бросилась к мужу и, опустившись на колени, обхватила ладонями его осунувшееся лицо.
    — Боже… Что с ним произошло?
    — Порезался маленько, — бодро объяснил Стас. — Врач перебинтовал, но рана нарывает. Настаивал на операции…
    — Так какого ляда вы привезли его сюда?! — возмутилась я. — Ему же в больницу надо.
    — Попробуй переубеди, — болезненно скривился Звонарёв. — Он бредил тобой, даже когда ему снотворное вкололи, сполз с кушетки и шептал, что должен увидеть тебя. Так, я за доктором. Дэми, следи тут…
    — Да вали уже, — пробурчал охранник и, когда Стас вышел из дома, усмехнулся. — Лёшка, как заметит взгляды, которые Звонарёв на тебя бросает, придушит идиота. Ты уж поговори с этим ненормальным романтиком…
    — Конечно, — нежно улыбнулась я, поглаживая впалые покрытые колючей щетиной щёки мужа. — Как очнётся, сразу всё обсудим.
    — Кхе, — смутился Дэми, почесал не очень ровный нос пальцем. — Я вообще-то о Станиславе. Никогда не представлял Лютого романтиком.
    — И зря, — слёзы снова заскользили по моим щекам. — Он способен на нежные, романтичные до сумасшествия поступки. Только… я не замечала этого. Я все видела и понимала совершенно не так. Ревновала, обвиняла… Ждала, когда он бросит меня. Уйдёт. А он…
    Я захлебнулась чувствами, и Дэми положил мне тёплую ладонь на плечо. Улыбнулся сдержанно, на строгом лице появились мягкие морщинки, а в русых волосах задрожало отражение света.
    — Он всегда шёл только ко мне, — справившись с чувствами, закончила я. — Ломая стены, предрассудки, убеждения… Ломая себя, он шаг за шагом приближался ко мне, а мне казалось, что отдаляется. Я сама делала всё, чтобы Лёша исчез, и поняла это только тогда, когда муж действительно ушёл. И это был самый страшный день в моей жизни.
    Дэми пожал моё плечо и тихо произнёс:
    — Но он здесь, Ангел.

Глава 46
Лютый

    Очнувшись, я повернул голову и оценил белизну палаты сполна. Пришлось зажмуриться и застонать.
    С губ сорвалось протяжное «Ли-и-ина».
    Я не мог вспомнить, видел ли ее, или мне почудилось. Все плыло и подпрыгивало в мутном мареве глухой боли. Стал подниматься, срывать капельницы, пытаться скинуть с кровати тяжелые ноги.
    Но теплая рука вдруг легла на щеку, и я разучился дышать, окунувшись в блестящую слезами синеву.
    — Мой Ангел…
    — Лёша. — В её голосе звенела тревога. — Тебе нельзя вставать. Доктор сказал, что тебе повезло выжить с такими ранами. Лежи, пожалуйста, мой дикий зверь, послушайся хоть раз.
    Я привстал-потянулся, рука метнулась к ее волосам, забралась на затылок, запуталась в мягких прядях и заставила жену наклониться. Мне нужно было почувствовать ее тепло, вдохнуть запах кожи, услышать, как стучит быстрый пульс.
    Глубокий вдох, выдох со свистом, еще вдох. Затем еще и еще. Я будто захлебывался нежным ароматом любимой, целовал сухими губами ее вспотевший лоб, трогал лицо, изучая каждую ямочку и родинку, прикусывал уши, гладил худенькие скулы, поднимался выше по румяным щекам, считал мокрые ресницы и шептал:
    — Прости, прости, прости меня… Что не успел спасти твоего отца, что был жесток, что бросил на твои маленькие плечи столько проблем, что заставил так долго мучиться в неведении. Делай что хочешь: бей меня, ревнуй, ругай, топчись, гони, я все равно буду рядом. Пока не сдохну. Даже если ты будешь ненавидеть меня вечно, я не отстану. Не смогу больше без тебя, это слишком тяжело. Ты будто часть моей души, тот самый кусочек, что делает меня человеком. Я каменею, когда ты далеко, высыхаю, истощаюсь. Не гони, умоляю. — Я порывисто выдохнул ей в губы. Лина так сильно их искусала, что страшно было прикоснуться — кровь пойдет. — Прости, маленькая, что любить тебя… посмел. — Я не знал, нашла ли она письмо, читала ли, услышала ли то, что хотел сказать. Теперь это было не так важно, потому что я любил вопреки. Не смел, но делал это.
    Лина молча уткнулась лбом в мое плечо и, закрыв глаза, беззвучно заплакала. Затем отстранилась. Подняла руку и, сжав пальцы в кулак, замахнулась, будто собиралась ударить. Но не била. Лишь выпрямила указательный палец и, не разрывая горячего взгляда, прошептала:
    — Первое. Никогда больше не извиняйся за любовь. Я не верила тебе, потому что ты всё время извинялся. Мне казалось, что в тебе говорит лишь чувство вины. — Она выпрямила второй палец. — Ты поклялся быть рядом. Так будь! Каждый день вдали от тебя, словно путь по пустыне. Я мечтала только о том, чтобы ещё один день закончился, и я смогла бы во сне увидеть тебя. — Она разжала ладошку и хлопнула меня по груди: — И третье… — Распахнула глаза, с ресниц на щеки спрыгнули слезы, и зло посмотрела на меня: — Не смей умирать, Лютый! Никогда. Больше. Не смей!
    И, зажмурившись, снова расплакалась.
    Я завернул ее собой и, сдерживая эмоции, задышал в потолок. В груди свистело от воспаления, но я сдерживал кашель. Понимал, что должен сказать еще что-то, но услышанное бросило меня в невесомость. Я летел. Так высоко, что дух захватывало.
    — Я искуплю все до капли, Ангел. Обещаю, — опустив взгляд, провел большим пальцем по раскрытым губам жены. Какая у нее нежная кожа, будто бархат. — Я ложился спать и думал о тебе, рвался всеми жилами домой. Не мог желать, чтобы ты обо мне вспоминала, но до жути желал. Маленькая моя, спасибо, что боролась и не сдавалась, — я поднялся еще, затянул Лину в свои объятия туже, плотнее прижал к себе, позволив почти сесть на меня верхом, и почувствовал, как сильно пихнулась наша дочь. — Да она боец, — засмеялся я хрипло. Отодвинул Ангелину за плечи и положил обе ладони на сильно подросший животик. — Ну привет, ангелочек. Папа рядом и никогда тебя не оставит. — Жена не дышала, только всхлипывала, и я спросил: — Лин, как Саша? — приподнял взгляд, похлопал по свободному месту на кровати и дождался, пока она неуклюже передвинется и приляжет на мое плечо, разрешив мне снова впутать пальцы в светлые пряди.
    Я будто продолжал спать. Ничего не болело. Ничего не тревожило. Вообще ничего. Даже чувство вины. Потому что вместо него в груди горело солнце моей любви.
    — Саша, — она прижалась щекой к моей груди, и сквозь мокрую от слёз футболку я ощущал тепло её кожи, — невероятно быстро освоился в седле. Как настоящий кентавр! Его лошади слушаются так, что конюхи диву даются. А сын отвечает, что главное — быть с животными откровенным и не обижать. И в кого он такой серьёзный?
    — Наверное, в тебя, — хмыкнул я. Повернулся удобней, чтобы заглянуть ей в глаза. — Обо мне не спрашивал?
    — Нет, — честно ответила она, — а я… Я боялась что-то говорить. Но он выучил твой стих.
    — О, ужас, — я стукнулся затылком об изголовье кровати. — Там же все коряво. Ты читала… Ты читала сыну любовное письмо? О-о-о… — немного сжал рукой угол ее плеча и, нагло пробравшись рукой ниже, накрыл налитую грудь через тонкую ткань платья.
    Лина судорожно втянула воздух и, прильнув ко мне, прошептала:
    — Я читала их вслух, а Саша услышал. И с того дня мы начинали с них утро, и сын не засыпал, пока я их ему не прочитаю. Хотя сам знает наизусть… Не знаю, в чём дело, да и не важно. Я и сама без них заснуть не могла. Только тогда ко мне во сне приходил мой любимый муж. Живой…
    — Повтори, — застыл я.
    Она приподнялась на локтях и, заглянув в мои глаза, прошептала:
    — Я и понятия не имела, что мой Лютый зверь — поэт!
    — Нет-нет, — пальцы сами нырнули под ворот, но остались на границе дозволенного. Не сегодня, не сейчас. Позже я обязательно сделаю Лине приятно. — Там было что-то другое, — я прищурился. — Скажи еще раз, пожалуйста.
    — Не помню, — неискренне огорчилась она и хитро улыбнулась: — Напомни, о чём я говорила?
    Я зажмурился. Значит, оговорилась.
    — Не важно, иди ко мне ближе, не дотянусь, — я поманил ее пальцем, а когда она наклонилась, осторожно дернул к себе и коснулся губ. — Люблю тебя, — толкнул воздух в приоткрытый рот. — И это константа.
    — Величина, не изменяющая своё значение? — выгнула она идеальную бровь и недовольно поджала губы. Покачав головой, вздохнула: — Мои чувства росли с каждым днём, да и сейчас кажется, что я люблю тебя сильнее, чем вчера. Значит моя судьба быть несчастной женщиной.
    Я не ослышался? Любит? Я думал, что ненавидит, привыкла. Любит…
    Я постарался не выдать восторг и радость, но голос все равно дрожал:
    — Для меня константа — это то, что никогда не поменяется. И я сделаю тебя самой счастливой женщиной. Начнем все заново?
    — Ни за что! — возмутилась жена и, обхватив тонкими пальчиками мой нос, легонько потянула. — Продолжим и точка. Я немножко беременна, мне на свидания бегать тяжело, да и отпрашиваться у папы…
    Тут уголки её губ опустились, взгляд потух. Всю лёгкость и весёлость будто сквозняком унесло. Лина молча опустила голову на мою грудь и сдержанно вздохнула. Услышал тихое:
    — Ты отдохни, а я проверю, проснулся ли Саша. Приведу его попозже.
    Осторожно поднявшись, она спустила с кровати ноги, но я перехватил ее тонкую кисть.
    — Лина, постой. Побудь рядом, прошу тебя. Я клянусь не приставать, — поднял другую руку вверх со скрещенными пальцами. Заулыбался хитро. Плохо получалось отвлекать ее от грустных мыслей, но я делал все, что мог. Все, на что хватало сил.
    — Да в таком состоянии ты пристать можешь только с задачками по геометрии!
    Помедлив, она всё же опустилась обратно и, осторожно уместив выступающий живот, положила голову на подушку рядом с моей.
    Не моргая, Ангелина смотрела мне в глаза, и тут я ощутил лёгкое несмелое прикосновение под одеялом.

Глава 47
Ангел

    Как же хотелось поверить Лёше! Как же я желала увидеть в его взгляде не вину, а… другое. Восхищение, обожание, жажду. И вот наступил день, когда моё безумное желание сбылось. От Лютого осталась лишь тень, так он исхудал и измотался, но даже тени света в его глазах мне хватило с лихвой. Захотелось поделиться теплом, которое меня переполняло. Хотелось поделиться собой.
    Но я понимала, что Лёше сейчас не до секса. Он едва выжил, врач наказал не давать подниматься и больше спать. И всё же я решила немного подразнить Берегового, напомнить, что я женщина и хочу любви во всех её проявлениях.
    Смело опустила руку и прижала ладонь к паху мужа.
    Ого. Не так уж он и болен. Член мгновенно окаменел под моими пальцами, а я задохнулась от захлестнувшего желания.
    — И что же делать? — жалобно спросила его. — Врач запретил…
    Лютый молча зарылся лицом в мои волосы, я слышала его прерывистое дыхание. Надо сказать! Но у меня же язык не повернётся признаться. Нет, даже слова не выдавить.
    — Хочешь меня?
    Услышать вопрос оказалось неожиданно, и я вздрогнула, но выдохнула:
    — Да. — Оказывается, не так и сложно это сказать. Вдохновлённая, я продолжила: — Я очень тебя хочу. Ты мой мужчина, Лёш. Мне нравится к тебе прикасаться, нравится, когда ты меня ласкаешь… Как забеременела, гормоны вообще взбесились. Я думаю о сексе каждый день, представляю, как ты делаешь со мной это. Совершенно сошла с ума, так тебя хотела. А ты обращался со мной, как с хрустальной вазой… Потому и потребовала обратно Лютого. Понимаешь?
    Шероховатый палец скользнул по щеке, крупная ладонь накрыла скулу, затем рука сместилась ниже, приподнимая мне подбородок. Леша заулыбался, скользнул прикосновениями вниз и, обняв за плечи, притянул к себе. Так странно было видеть на его вытесанном, будто из камня, лице улыбку, но она была настоящей, теплой и родной.
    — Понимаю, — прошептал муж и прикрыл глаза. — Прекрасно понимаю. Мне нравится, когда ты…
    Какое-то время он лежал тихо, будто думал, что еще сказать, а потом послышался слабый, но отчетливый храп. Грудь мужа поднималась высоко, кожа покрылась болезненной испариной. Я попыталась встать, выбраться из его объятий, но Леша запер меня в своих руках, будто железными прутами окольцевал. Он повернул немного голову, отчего мягкие губы коснулись моего лица и обожгли лаской.
    — Я так тебя люблю, — прошептали они во сне. Теплый воздух ударил по коже осколками последних слов: — Мила…
    Болезненный удар. Пощёчина. Возвращающий на землю ледяной душ.
    Стало трудно дышать, я дёрнулась, потом ещё, но с сожалением поняла, что не выбраться мне из тисков рук Лютого.
    Прошипела в бессильной ярости:
    — Как же я тебя ненавижу!
    Извернулась и укусила предплечье Берегового до крови, но тот лишь сильнее задышал во сне. Он переломан весь, ему это, как укус комара.
    — И по твоей смерти я горевала, — выдохнула зло. — Вот дура! И нет исцеления от тебя.
    Негодование наполняло до краёв, и я не знала, как мне его выплеснуть.
    — Гад! Сволочь. — Дочка пихнулась так, что я застыла, едва дыша. Больно-то как! Прошептала: — Не смей заступаться за папу, малышка. Он… плохой! — Ещё раз попыталась вырваться. — А ну пусти! Люби свою покойную жену, а меня оставь в покое…
    Поняла, что сказала в сердцах, и призадумалась. В это время дверь открылась, раздался сонный голос:
    — Мам? Ты здесь?
    — Да, сынок, — тут же отозвалась я. — мы с папой решили вздремнуть.
    — Я думал, мы пойдём кататься, — обиженно проворчал Саша и тут же встрепенулся: — С папой?
    — Подойди, — попросила я.
    Саша обошёл кровать и всмотрелся в лицо Лютого. Глаза мальчика будто осветились серьёзным вниманием. Я замерла в ожидании реакции сына.
    — Он изменился, — наконец услышала вердикт.
    — Это так, — кивнула я. — Это плохо?
    — Он постоянно болеет, — обвинил Саша.
    — Твоей папа попал в аварию, — осторожно объяснила я. — Он в этом не виноват. Вот увидишь, он поправится, и будете вместе выгуливать лошадей…
    — А где деда? — спросил Саша. — Он когда вернётся? Или он тоже попал в аварию?
    Грудь будто тисками стиснули. И промолчать нельзя, и сказать невозможно. Я лишь кивнула и дрожащими губами, едва сдерживая слёзы, предложила:
    — Хочешь, я тебе почитаю, пока папа спит?
    — Хочу! — встрепенулся Саша. — Стихотворение!
    — Нет сейчас, — вздрогнула я, стараясь не думать сейчас о лицемерии Лютого, который сначала написал мне письмо, которое смягчило мои чувства, вернуло доверие, а потом растоптал душу, стоило её открыть. Папа был прав. Папа всегда прав! Я погладила сына по волосам: — Принеси книжку, хорошо?
    Он кивнул и убежал.
    — Не надо бегать! — забеспокоилась я. — Ходи медленно. Я никуда не уйду.
    Посмотрела на тиски рук Лютого и проворчала:
    — Захочу — не получится.
    Саша принёс книжку на английском, и я, расположившись поудобнее, устроилась головой на здоровом плече Лёши, как на подушке, и начала читать.
    Сын сначала сидел на краешке кровати, затем облокотился на ногу отца, а через главу уже разлёгся на бедре Лютого, как на крупе пони. Опершись щекой, вытянул губки уточкой и смотрел на меня, впитывая историю, которую уже знает, но на чужом языке она словно открывалась новыми гранями.
    — Мам, я не понял последнее слово, — прервал он.
    Отложив книгу, я погрузилась в объяснение неправильных форм глаголов, и мы отвлеклись от чтения. Когда я снова начала читать, то услышала тихое сопение. Саша, сомкнув светлые реснички, мерно дышал, и для меня этот чистый звук был самой нежной музыкой на свете.
    Всё же здесь отличный климат.
    Вздохнув, я отложила книгу и, рассматривая лицо мужа, размышляла о том, как себя вести, когда он проснётся. Я призналась ему, открыла сердце… Даже сказала, что хочу! Щёки опалило от стыда. Поверила его признаниям. Глупая.
    Но теперь, после того, как правда вылезла наружу, хочу ли я оставаться рядом? Хочу ли принимать ласки мужа, зная, что любовь его не настоящая? Даже если он больше не посмотрит на меня полными вины и самобичевания глазами, я…
    Я не знаю. С этой мыслью тоже заснула.

Глава 48
Лютый

    Я проснулся от того, что затекла нога. Хорошо, что не та, что с порезом, но все равно было больно. Распахнул веки и попытался двинуться, но почувствовал тяжесть.
    На мне, тихо посапывая, спал сын, а на плече, сжав футболку пальчиками, отдыхала Лина.
    Я бы их не тревожил, но припекло крепко.
    Осторожно коснувшись щеки жены, прошептал:
    — Милая, проснись. Милая, ты меня слышишь? Сейчас будет авария, Лина, — я извернулся немного и прижал губы к ее губам. Протолкнул язык между зубов, изучил маленький ротик. Сладкий и желанный. В дремоте жена оказалась податливой и мягкой, а потом распахнула глаза и уперлась руками мне в грудь. Я оторвался от нее и прошептал снова: — Милая, мне нужно пи-пи, а сын все ноги отдавил. Можешь помочь?
    — Сам виноват, — холодно ответила она и начала осторожно, бочком, подниматься. — Если бы не твои руки-капканы, нас бы тут давно не было. — Подошла к сыну и нежно провела по светлым волосам: — Сашенька, проснись. Черныш там тебя давно заждался. Надо выгулять жеребёнка. Идём?
    — Мам, — сонно заморгал тот и улыбнулся, но, встретившись со мной взглядом, тут же накуксился и быстро спустился на пол. Маленькие пальцы впились в лёгкую ткань Лининого платья: — Хочу к Чернышу.
    — Идём, зайка, — ответила жена и, не удостоив меня и взглядом, выплыла из комнаты.
    Ее холодность кольнула, насторожила, но я подумал, что это из-за сна и присутствия Сашки. Все-таки с ним еще придется сближаться, а я пока гожусь только для прикроватного коврика. С трудом дохромал до уборной, душ не рискнул принимать, чтобы в рану вода не попала, умылся под краном, прополоснул во рту. Вернувшись в спальню, нашел на комоде сложенные стопкой чистые спортивки и футболку. Мой размер. Отлично.
    Переодевшись, долго сидел на краю постели и думал: идти ли за женой или отдохнуть. Пойду к ней, хоть рядом посижу, хоть запах услышу. Соскучился до того, что даже в полуобморочном состоянии возбуждался, хотя понимал, что сейчас нельзя. И ей тяжело, и мне нужно немного сил набраться. И вообще, мне возле нее спокойней, дело не в сексе.
    Но Лины в доме не было. Я отреагировал на ее отсутствие немыслимо остро, будто из меня вынули хребет, казалось, что узлом завяжусь от тоски. Знал, что с ней рядом охрана и Дэми, что они костьми лягут, но защитят маленькую, но все равно что-то грызло под ребрами. Царап. Царап. Кусь. Кусь. До того сильно, что я делал глубокий вдох, а воздуха все равно было мало.
    Откашлявшись в кулак, побрел в сторону лестницы. Там, должно быть, кухня, а это выход на улицу. Типичный западный домик. Орлов подогнал, скорее всего.
    В холле меня встретила сдержанная американка, она представилась, но я в волнении прослушал, шарил глазами по входам и выходам и искал любимую. Женщина передала, что Ангелина с сыном на улице возле лошадей. Точно, к Чернышу пошли, они же говорили. Ладно, не буду мешать, все равно не дойду туда, только лишний раз растревожу Ангела.
    Я поблагодарил женщину и, выпив воды на кухне, вернулся в комнату. В доме пахло спиртом и медикаментами. В больницу меня не повезли, я запретил, потому что рискованно, все-таки беглец. И в чужой стране как-то доверять людям оказалось еще сложнее, но я под надежной защитой друзей — они не оставят в беде. Хотя Макс обещал, что рыло мне начистит, когда встану на ноги. Хе, второй раз Орлов спасает меня от смерти и обещает спарринг, и все никак мы до него не доживем.
    Ведь впереди еще борьба с Чехом. Борьба до смерти. Кто-то из нас должен умереть, иначе этот узел не порвать.
    Какое-то время я просто лежал и смотрел в потолок. Лина не возвращалась. Потом крутился в постели и не мог найти положение, ныло бедро, но по виду шов был не страшным. Воспаление вокруг спало и уже не дергало, как вчера, но я старался не тревожить и поворачивался на другую сторону или валялся на спине. Хотя до ужаса надоело, я же и так три дня провалялся у отца Василия, кости уже ломило от желания двигаться.
    Еще через время я задремал, но от каждого шороха подскакивал. Прислушивался к голосам, потому что хотел услышать Лину, хотел с ней говорить, обнимать и быть рядом. Казалось, что прошла вечность. Так и было, желудок урчал от голода, а солнце клонилось к закату, окрашивая спальню пурпурной дымкой.
    Где Лина? Она что на меня забила? Не понял.
    Осознав, что события идут как-то неверно, нелогично, я встал слишком резко, отчего ногу прострелило, пришлось припасть на одно колено, чтобы не свалиться около кровати. Когда я оглушительно выругался вслух, дверь застенчиво приоткрылась. Сжав кулаки, я стянул с кровати постель и завалил подставку для капельницы, только потом поднял голову.
    В проходе стояла молодая девушка в белом халате. Медсестра, скорее всего. Она потупила взгляд, а потом на чистом английском отчиталась:
    — Мне нужно поставить вам лекарство, а потом принесу ужин.
    — А где Лина? — в горле дрожало раздражение. Обо мне будто забыли. Привыкли жить без меня? Плохие мысли колючими и жестокими иглами впивались в виски.
    Девушка хлопнула густыми ресницами, подергала остреньким носом и непринужденно сказала:
    — Они с господином Звонарёвым беседуют на улице. Ложитесь, пожалуйста, — медсестра попыталась подойти, но я выставил руку.
    — Нет, — и отмахнулся. — Позже. О чем они там беседуют, мне интересно? — доковылял до двери, будто гризли, отодвинул девушку, прошел по пустому коридору метра три, а потом спросил через плечо: — Где они?! Точнее.
    Медсестра плелась позади и подпрыгнула от неожиданности, когда я оглянулся. Осторожно показала направление и отодвинулась.
    — У южного выхода, — добавила очень сдержанно.
    — Что там такого важного они делают? — бросил я мысль в воздух и сжал губы, чтобы не выпустить вдогонку еще и трехэтажных матов.
    Попер дальше, подгоняемый ревностью На Стаса время нашла, а ко мне даже не заглянула? Хорошенький расклад. Что снова не так? И сына не привела. И поесть не предложила. В тюряге хоть баланду вовремя носили, а здесь ластилась-прижималась, а потом время нашлось на «беседу со Звонарёвым», но не со мной.
    Дверь на улицу я почти выбил. Повезло, что нога больная, и удар получился смазанным, пластик только задрожал глухо.
    Сашка с Дэми играли с мячом на газоне, а Лина со Стасом сидели ко мне спиной, и сука-Звонарёв взял мою жену за руку и поцеловал пальчики с долгим взглядом глаза в глаза.
    Блять, я его убью!
    Наверное, сказал вслух, потому что они оба обернулись.

Глава 49
Ангел

    Сынуля так весело катался на Черныше, а погода была такой хорошей, что постепенно тучи в моём сердце растаяли, и я сама не заметила, как начала улыбаться.
    Да, я потеряла близкого человека, но папа всегда говорил, что жизнь быстротечна, и нужно общаться с теми, кто дорог так, будто это ваш последний день вместе. Раньше я не понимала этих слов. Как можно улыбаться, думая о смерти? Обижалась на отца, что мало говорит о маме, а позже смирилась.
    Сейчас я поняла папу. Он на самом деле всегда говорил со мной так, будто завтра не будет. Да, Кирсанов вёл бизнес и копил деньги, но никогда не трясся над ними, действуя так, будто это последний день в его жизни. Рисковал легко, неудачи не запивал в баре, победами не хвастался.
    Он просто жил.
    И в личной жизни так же. Со мной поступал резко, порой жёстко, но всегда говорил правду. И я уверена, что умер папа со спокойной душой, не жалея ни о словах, которые не успел сказать, ни о тайнах, которые не успел раскрыть.
    — Привет, красавица! Скучаешь?
    Я оглянулась и при виде Стаса с усилием улыбнулась:
    — Ты к Лёше? Он ещё спит.
    Дочка пихнулась, будто хотела присоединиться к беседе. Я поморщилась и, поглаживая живот, откинулась и глубоко задышала. Моей маленькой танцовщице этого оказалось мало, она ещё и по мочевому пузырь надавила, и захотелось сразу убежать в уборную. Но я сидела, зная, что желание сходить по-маленькому лишь кажется. Как малышка переместится, отступит.
    — Нужен мне этот медведь! — весело отозвался друг мужа и поставил на столик бумажный пакет: — Я привёз твои любимые тыквенные пирожные.
    Аппетита у меня не было, но я, поблагодарив, достала одно пирожное и аккуратно откусила. Всё же Звонарёв километров пятьдесят пришлось проехать, чтобы привезти их мне.
    Стас присел рядом и принялся следить за катающимся Сашей.
    — Надо же, прошло всего пара дней, а твоей невероятный сын снова вырос, — восхитился Звонарёв. — Совсем богатырь!
    — Это кажется, — тепло возразила я. — Он лишь маленький мальчик с излишне серьёзным взглядом. Саша немного поправился и загорел, — это верно. Меня радует, что ему тут гораздо лучше. Я задумалась о том, чтобы остаться здесь жить. Всё равно…
    Я отвела взгляд от сына и вздохнула.
    — Нам толком некуда возвращаться, — всё же закончила я.
    — Мой дом всегда для вас открыт, — с широкой улыбкой предложил Звонарёв. — Ты подумай, я хорошая партия, — Он игриво подмигунл. — Богат, весел и невероятно горяч!
    — Спасибо за предложение, — понимая, что Стас шутит, покачала я головой. — Мне уже попался такой горячий, что до сих пор на воду дую.
    Я снова посмотрела на Сашу, а Звонарёв с неожиданной серьёзностью произнёс:
    — Кстати, если всё же решишь вернуться в Россию, то порекомендую одного хорошего специалиста. Детский психолог, художник и криминалист в одном симпатичном лице.
    — Девушка? — невольно улыбнулась я.
    Стас любит женщин и не скрывает этого. Даже ко мне проявляет интерес и осыпает комплиментами. Каждый раз приходит с букетом цветов и, хоть не вручает его в руки, оставляет в доме. Что скрывать, мне нравилось его осторожно и ненавязчивое ухаживание. В присутствии Звонарёва я вспоминала, что женщина, а не «инкубатор» на ножках.
    — С ладной фигуркой и длинными ножками, — тихо рассмеялся Стас. — Но ты не ревнуй! Моё большое и любвеобильное сердце способно вместить всех! — Улыбка его растаяла, Звонарёв серьёзно добавил. — Невероятно умна. Работает исключительно с правоохранительными органами, но у Макса есть друг, которому она чуточку задолжала.
    Он замолчал, и повисла тишина, лишь изредка нарушаемая весёлыми криками сына и лошадиным ржанием. На лужайке появился Дэми с мячом, и Саша протянул руки. Начальник охраны со смехом снял ребёнка с лошади и, кивнув конюху, который увёл Черныша, осторожно опустил на землю. Несколько минут мы смотрели, как эти двое гоняют мяч по траве.
    Я вздохнула:
    — Думаешь, стоит показать ей Сашу?
    — Ты хотела понять, почему он так боится мужчин и особенно своего отца, — не глядя на меня, ответил Звонарёв.
    — Я уже не уверена, что хочу знать это, — зло проговорила я и, поддавшись эмоциям, повернулась к Стасу: — Ты же мужчина…
    — Надеюсь, — слегка опешил он и подмигнул: — Хочешь проверить?
    — Вот скажи, — отмахнулась я от шутливого предложения, — если ты говоришь женщине о любви, а позже во сне повторяешь признание, но… произносишь совершенно другое имя, что это значит?
    Глаза Стаса расширились. Через мгновение Звонарёв взял себя в руки и, дёрнув узел галстука, проворчал:
    — Вот уж вопрос на миллион. — Он улыбнулся, словно собирался сострить, но я нахмурилась, и Звонарёв, передумав сводить всё к шутке, всё же ответил серьёзно: — Думаю, вам стоит поговорить и обсудить это между собой…
    — Не хочу! — сжав кулаки, перебила я. — Вообще ни видеть его, ни слышать после этого. не хочу. Как же бесит! Из Лютого актёр был никакой, но сейчас его можно отдавать в Большой театр. Говорит так проникновенно, смотрит так ласково, но всё, что говорит — ложь!
    — Почему ты уверена, что это ложь? — осторожно спросил Стас.
    — Да потому! — воскликнула я, чем привлекла внимание Саши. Помахала ему и, когда сын снова увлёкся, прошептала: — Когда мы ещё… — Я запнулась и выдавила: — …Познакомились, Лютый был груб, но честен. Он сразу заявил, что ненавидит нашу семью и что от меня ему нужен лишь ребёнок. А потом много чего произошло, и мне начало казаться, что он меняется, то появляются чувства ко мне, но каждый раз я понимала, что сама себя обманывала. Видела то, чего нет. Я хотела, чтобы Лёша любил меня. А он лишь подыгрывал. Но это неправильно!
    — Мне кажется, ты себя накручиваешь. — Стас мягко обхватил мои дрожащие ледяные пальцы и попытался согреть их дыханием.
    И тут за спиной громыхнуло так, что я подскочила от испуга, а затем раздался полный ярости голос Лютого:
    — Блять, я его убью!
    Леша двигался в нашу сторону, как танк. Потянулся к Стасу, замахнулся… и рухнул, как подкошенный в метре.
    — Я тебя, сука, грохну, на мою жену слюни пускать, — его корчило от боли, в глазах появилась огненная темень, сквозь ткань спортивок просочилась кровь. Леша схватился за бедро и встал на колено, чтобы не упасть. — Ненавижу предателей. Иди сюда, трус! Я тебя задавлю двумя пальцами, сил хватит. — Леша вдруг перевел разочарованный взгляд на меня и прошептал: — Вот так ты меня ждала и каждую ночь вспоминала? Зачем же… зачем тогда говорила, что любишь? Я не понимаю. Ангел, скажи правду, чтобы я… — он выругался в сторону и, сжав ногу руками, сцепил крепче зубы. — Чтобы я больше не цеплялся за жизнь!
    — Жизнь? — взвилась я. Но, боясь испугать Сашу, понизила голос. Прошипела змеёй: — Да ты за неё не цепляешься! Хочешь умереть и отправиться к своей жене. По ночам о ней мечтаешь, в любви признаёшься. А я кто, Лютый? Инкубатор для твоего ребёнка? Я недостойна любви, да?!
    — Ты с ума двинулась? — закричал он хрипло и приподнялся. Вцепился в спинку кресла и договорил с болью: — Мила тут при чем?! Я тебя люблю, ты что глухая?!
    — Со слухом у меня всё в порядке, — зло процедила я и вскочила с места. — Я прекрасно слышала, как ты во сне сказал: «Я так тебя люблю, Мила!», и это было, Лютый! Поэтому я…
    Стас начал смеяться и, откинувшись на спинку кресла, переводил ироничный взгляд с меня на Лёшу. Я осеклась и пробормотала:
    — Что? Любишь? Меня? — Сердце ёкнуло в страхе, что Лютый сейчас снова ляпнет какую-нибудь грубость, и мне снова будет больно. Я сурово посмотрела на Стаса: — Ну что ты смеёшься? Помоги другу подняться!
    — После того, как он меня пригрозил грохнуть, задавить… В общем, убить?! Увольте. Я лучше пойду с Сашкой и Дэми мяч погоняю, а то между вами искрит, что сейчас дом задымится.
    И, вскочив, действительно сбежал с крыльца на лужайку. Я посмотрела на Лютого и вздохнула.
    — Прости. Я… — Не смогла выговорить про Милу. Мне стало стыдно, что я приревновала мужа к погибшей женщине. С улыбкой закончила: — Я при всём желании тебя не подниму.
    Лютый опустил голову, скрипнул зубами, а потом раскатисто расхохотался, запрокинув голову.
    — Милая! — вскрикнул он без стыда и ткнул в небо рукой. Так громко вскрикнул, что все во дворе обернулись. Даже Саша, который тут же надулся и отвернулся. — Слышишь, милая жена, я тебя люблю! Мила останется в моем сердце навсегда, как мать моего сына, но ты живая, ты рядом. Я без тебя не могу, потому что ты… моя. Моя! Или повторить?! Ангел, ты меня с ума сведешь, — он качнулся и сел прямо на пол, хлюпнувшись на попу, а потом вообще лег. — Все, — раскинул руки звездочкой. — Я хочу есть, пить и трахаться, — последнее сказал шепотом, повернув ко мне лицо и прикрыв губы ладонью. — И плевать, что ты обо мне подумаешь.

Глава 50
Лютый

    — И что дальше, Стас? — спросил я, когда мы остались одни. — Ты правда думаешь, что Волчара ни при чем? Как это невозможно? Кто тогда убил Милу? Как Саша попал в интернат? Кто его запугивал, накручивал, или это просто стресс? Что видел ребенок, если так закрылся? Даже думать не хочу. — Я погладил ноющее плечо, пытаясь смахнуть жуткое ощущение предательства.
    Не поверил лучшему другу. Не прислушался к интуиции. Оставил его в беде, не разобрался, а ведь Сергей так и не признался в преступлении. И, получается, зря погиб?
    Стас дернул уголком губ и отошел к бару.
    — Бухнуть не хочешь?
    — Мне нельзя, — бросил я назад и снова отвернулся в окно. Паршиво было на душе.
    — Ну и ладно, — ответил друг. — Лешка, я не знаю, что сказать. Нет доказательств, а теперь и допросить некого. Сергей мертв, а Чех гуляет на свободе и правит балом. По слухам он протянул лапу на Кирсаново царство. Все трещит по швам из-за того, что Лина здесь и не может вступить в наследство. Твои родные пока в безопасности, только потому что ты для всех труп, но они горюют. Может, все-таки скажем им, что ты выжил?
    Я покачал головой.
    — Нельзя. Пока тетя и дядя в неведении, они не под прицелом. Я не могу семьей рисковать. Никто больше не пострадает, Стас! Мы должны найти другой способ накрыть мента. Чех знает, что мы в Америке? Он-то ведь в курсе, кто выжил в аварии. Это его шавки пустили слух, что я был в машине.
    — Подозреваю, что он планировал тебя прижать к ногтю, но ты хорошо спрятался.
    — Само собой прижать, чтобы дальше манипулировать. Я ему нужен живым, значит, можем на этом сыграть. Буду наживкой.
    — Много ты сейчас сыграешь, гадкий утенок, — прыснул Стас, откинул светлую челку на одну сторону и нетерпеливо постучал пальцами по столу.
    — Лебеди перевелись, извините, — я потер ногу. Зудело под бинтами, зудело в груди и томно щекотало в другом месте, но пока мне в спальню к жене нельзя — сломаюсь. Так невовремя свалился, ужас.
    Звонарёв выпил залпом стакан коньяка, рухнул в кресло и кольнул:
    — Знаешь, Леха, ты можешь рисковать собой, даже желать этого, но Ангелина меня задушит, если я позволю тебе подставить мягкое место еще хоть раз. Так что сиди здесь и наслаждайся жизнью. Я придумаю, как Чеха разоблачить. Ну хоть раз дядю Звонаря послушай — не сунь нос в пожарище. Твое здоровье! — и выпил снова, а потом серьезным тоном выдал: — Волкова все еще игнорит тебя? — лукаво прищурился, будто мой ответ что-то значит.
    — Я несколько раз попытался поговорить с ней, но уперся в глухую стену. Она не простит мне смерть брата.
    — Лина ведь простила… — острый серый взгляд полоснул по лицу, а когда я сжался всем телом, Стас расплылся в коварной улыбке. — Она ничего не говорила. Я сам догадался. Так можно ненавидеть и любить только кровного врага или того, кто посягнул на твою волю. Или тело.
    — Хочешь тоже меня ударить?
    — А что, нужно занимать очередь? — Стас взял бутылку с горячительным, покачал ее в руках, оценил наполненность, отставил со стуком на полированную поверхность. — Меня чужое прошлое не волнует, я беспокоюсь о будущем. Особенно Настя тревожит, ведь она уже знает… что брата нет. Нет опоры, поддержки и надежды. Короче, что-то сердце не на месте из-за девчонки. Прям беда с этим, но она же кусака — злее, чем я ожидал.
    — Она сильная, — сказал я одними губами, а потом повернулся к Стасу. — Только не смей ее трогать, любвеобильный ты наш. Наиграешься быстро, а Настюха не переживет еще одну потерю. Да и не по зубам тебе инвалид.
    — Тебя забыл спросить, — фыркнул Звонарёв. — Теперь назло приударю, — толкнул стакан от одной руки к другой. Тот с тихим «шурх» переместился по столу и замер в большой ладони.
    — Эгоист, — подчеркнул я, а Стас вольготно развалился на кресле и закивал.
    — Да, да, мы с тобой не близнецы случайно? А еще у меня пальчики умелые. К тому же даже лучше, чем у тебя.
    — Иди ты! — я отмахнулся. Проще игнорить его подкаты, тогда и распаляться желанием что-то доказать он не будет. — Принес мне то, что я просил?
    — Все сделано, шеф. Комната подготовлена, оборудование и материалы на месте. — Друг полез в карман пиджака и швырнул в меня ключами. Я поймал их на лету и спрятал в кулаке. — Дорогу показать, или сам найдешь? Извини, на ручках не понесу, ты слишком большую попу отъел.
    — Сам дойду, — я переместил вес на здоровую ногу и сменил тему: — О расследовании смерти Волкова и проделках Чеха пока никому не говори. Особенно Лине. Восьмой месяц, не нужны ей лишние волнения.
    — Слушаюсь, — Стас растянул губы в подобии улыбки, встал и встегнул меня прямотой, будто батогом: — Я бы на месте Насти тоже не простил тебя, потому что одно дело причинить физическую боль, которая со временем притупляется, другое — не поверить в искренность дружбы и оставить родного с бедой один на один. Кстати, я изучил диагноз Волковой, — Звонарёв зло прищурился. — Оказалось, что после операции есть шанс, что она будет ходить. Только не говори, что не знал. Ле-ха, — и, сжав кулак, он рубанул воздух и свалил из гостиной.
    Знал. Конечно же. Но операция не просто дорогостоящая, она рискованная. Мы с Сергеем много раз говорили об этом и решили оставить все, как есть. Эгоистично, но я за Настю искренне волновался, потому что родная. Была, к сожалению. Хотя и понимал, она должна сама решить: всю жизнь провести в инвалидной коляске, или рискнуть всем ради мизерного шанса встать на ноги.
    Грудь сдавило тисками. Надеюсь, что Стас быстро перегорит идеей приударить за Волковой, потому что Настя из-за гордости и упертости будет страдать и молчать. Этому же шалтай-болтаю, как с гуся вода.
    Я сожалел, что не копал глубже в деле Волкова. Что не прислушался. А теперь? Настя хоть и была в Америке, видеть меня не хотела. Я не навязывался. Больно было смотреть в ее глаза и понимать, что девчонка была права.
    Приоткрыв гардину, помахал рукой жене и сыну.
    Им полезен свежий воздух. Они часто гуляли во дворе под яблонями, и Дэми от них не отходил ни на шаг. Спасибо ему за это. Не знаю, сказал ли Макс всю правду, но я решил больше не возвращаться в прошлое и отпустить историю нашего с Линой знакомства. Звонарёв болтать лишнее не будет, он сам не святоша, потому я не напрягался.
    Пусть это останется между нами с Линой. В нашем прошлом, в которое никто не смеет лезть. В памяти погибшего Кирсанова, что грудью защитил дочь, чтобы она выносила ребенка. В моей и ее памяти, что никогда не очистится и не станет кристально-белой, но в ней появятся другие краски, потому что мы вместе все преодолеем.
    Наши отношения сложные, острые, но они ни с чем не сравнимы — я Ангела боготворил. Болел. Жаждал. И благодарил судьбу за то, что жена смотрела на меня теперь иначе. Наша разлука поменяла и ее тоже. Не сломала, не растоптала, а вычистила от ненависти, раскрыла сердце для новых чувств. И для Лины это все в первый раз, потому она так реагирует, так ревнует.
    Как она бесится, когда кто-то хоть словом заикается о Насте — это нужно видеть! Я тогда обнимаю ее узкие плечики и украдкой улыбаюсь.
    Ревнуй, моя маленькая. И я ревную тебя, потому что не отдам никому.
    С удовольствием бы погулял в саду с семьей, но мне запретили скакать и советовали меньше ступать на больную ногу. Перемещался я, придерживаясь стеночки. После того, как швы разошлись, меня штопали пару часов, и американский врач предупредил, что я доиграюсь до сепсиса с таким рвением.
    За неделю рана хорошо затянулась. Я выполнял все назначения и даже позволял Лине наносить мазь на швы, хотя это было невероятно тяжело. Когда ее пальчики скользили по воспаленной коже — башку срывало, а пах скручивало и простреливало. Но я терпел ради нас двоих, ведь видел, что Лина горит таким же желанием, как и я, просто умалчивает.
    Стоит нам остаться в спальне наедине, она тут же краснеет, кусает губы и прячет животик ладонями, будто стесняется испытывать влечение к мужчине. Очень хотелось поприставать, но подбитой качкой во время секса не хотелось быть, потому я отчаянно лечился от воспаления и усиленно восстанавливал свою шкуру. Я все компенсирую, маленькая, потерпи чуток.
    Через несколько часов я выполз в кухню выпить чай. Время повернулось к вечеру, и меня начинало поколачивать от волнения — хотел успеть доделать Лине сюрприз.
    Дверь на улицу приоткрылась, и в дом забежал взволнованный Сашка.
    — Мам, я воды попить! — крикнул он в сторону и тут же скрестился со мной взглядом. Замер в проходе и сжал губы. Вспотел, светлые волосы растрепались, а на щеке выделились разводы от травы и пыли.
    Я протянул ему стакан и улыбнулся.
    — Как матч прошел? — ступил ближе, но заметив, что сын шагнул назад, спокойно добавил: — Ты же надрал уши Дэми? Я надеюсь.
    — Он хорошо играет, — недовольно фыркнул сын и обошел меня по дуге. — Лучше, чем ты.
    — Спорим? — я выпил воду из стакана, который Саша не взял, и осторожно присел на стул. — Я даже с перебитнованной ногой лучше играю, чем Дэми-мишка.
    Саша набрал воды из фильтра, напился, отставил чашку в сторону и все-таки заинтересованно обернулся. Он словно размышлял, нужно ли со мной беседовать дальше или лучше уйти.
    — Сильно болит? — показал на ногу. Радовало, что сын не растет чурбаном, а сопереживает, хотя и считает меня чужим и не особо празднует.
    — Уже нет, но если побегаю, чтобы доказать сыну, что не лопух, заболит снова. — Я слабо пожал плечами. Решил, что не стоит давить на Сашу присутствием, потому поднялся и пошкандыбал к выходу.
    — Дэми говорил, что ты научишь меня бить по груше, — вдруг очень тихо сказал сын.
    Я повернулся, не веря своим ушам.
    — Дэми и сам прекрасно боксирует.
    — Но говорит, что ты лучший.
    — Тогда завтра начнем, — я сдержал радостную улыбку, чтобы не испугать Сашу, и все-таки ушел.
    Неужели он сделал шаг навстречу?
    В коридоре я обернулся, не удержался, и поймал пытливый голубой взгляд. Заметив, что я смотрю, сын вздрогнул, подобрался и побежал из кухни на улицу.
    — Мама, Лютый обещал научить меня боксировать! — услышал я издалека его звонкий голос.
    — Не Лютый, а папа, — строго поправила жена.
    — Лютый! — упорно выкрикнул сын.
    Да, бой не окончен. Нам еще предстоит притереться, привыкнуть к новой жизни и расстановке сил. Пока мы словно два чужака на одной территории: проверяем грань дозволенного.
    И я так боялся напортачить.

Глава 51
Ангел

    Я присела на кровать и осторожно склонилась над Лёшей. Бинты уже срезаны, осталось обработать рану.
    — Сегодня зафиксирую с помощью пластыря, — предупредила я, стараясь смотреть только на бедро, а не на заметно оттопыривающиеся трусы Лютого. Возбуждение мужчины не заметит лишь слепой. Краска бросилась в лицо, между ног растекалось тепло, соски напряглись. Добавила хрипло: — Врач сказал, что уже можно.
    Лёша нежно накрыл мои руки своими.
    — А больше врач ничего не говорил? — он лукаво изогнул губы, приподнялся и коснулся теплым поцелуем рук. Не отрывал взгляда от меня, будто ждал чего-то. В прищуре глаз мерцала горячая темнота. Муж прикасался к пальцам, скользил по ним губами, будто пересчитывал. Один за одним, задержался на мизинце, перевернул мои руки ладонями вверх и опустил в них лицо. Шумно втянул воздух. — Как они па-а-ахнут. Ванилью, шоколадом и… тобой.
    Я задохнулась от его мягких намёков, ласковых прикосновений и откровенного желания. Оно мерцало во взгляде тёмных глаз — Лёша будто спрашивал разрешения, посматривал на меня после каждого поцелуя. Ловил мою реакцию, насколько я позволю ему зайти дальше.
    Судорожно вдохнув, я сжала колени, — низ живота будто молнии покалывали, жар нарастал. Я бы не стала останавливать, зайди муж дальше. Я и сама безумно хотела его. Но Лёша не спешил, растягивая ласковую пытку.
    — А я думала… — Голос мой прозвучал слегка хрипловато, и уголок рта Лютого приподнялся в полуулыбке. — …Что от них должно пахнуть антисептиком.
    Перехватила пальцы Лёши и, рассматривая сбитые костяшки, погладила по одному из заметных шрамов.
    — Раньше меня пугали твои шрамы, — призналась я. — Потом я перестала их замечать. А теперь, когда я на них смотрю, у меня замирает сердце. Мне больно видеть их… И в то же время я люблю каждый из них. Они как символ, что даже самая большая боль проходит, любая рана рано или поздно затягивается, и жизнь продолжается.
    Посмотрела в тёмные глаза мужа и спросила то, что так тревожило:
    — Твоя рана действительно затянулась? Мне жаль, что ты потерял жену, Лёш. Это твоя рана. Она стала шрамом или всё ещё болит? Мне важно знать, кто я для тебя. Ты говоришь, что любишь. Кого ты любишь, Лютый? Замену Милы и будущую мать своего ребёнка? Или же Ангелину Кирсанову, капризную и чересчур самостоятельную женщину, властную бизнес леди, ревнивую жену… Любишь ли ты меня со всеми моими недостатками?
    Леша вдруг поднялся, стиснул мои плечи, отодвинул немного, чтобы освободить место. На его лице плавала странная нечитаемая эмоция. Шрам на щеке набух и стал выраженным отпечатком прошлого.
    Взгляд мужа спрятался за ресницами, а тяжелая челюсть сжалась, будто из губ вот-вот вырвется вой или лай. Я затаила дыхание, уже пожалев, что начала задавать вопросы, как Лёша неожиданно молча покинул комнату.
    Хлопнула дверь, а я медленно села на кровать. Глядя в стену, полностью растерянная и дезориентированная, дышала поверхностно и часто.
    Нет, не буду плакать! Даже зная, что не зажила его рана, ну стану ронять слёз. Он просто боится сказать. Признаться. А я боялась просить, потому что знала ответ.
    И что теперь? Я сдамся?
    Да ни за что! Сжав кулаки, я решительно кивнула. Я — дочь Кирсанова! я никогда не отступаю. Теперь, когда я знаю, где у Лёши болит, я… помогу! Сделаю всё, чтобы поддержать мужа и залечить его душевные раны.
    Буду ежедневно менять повязки на его сердце, как только что на бедре, ласковой заботой. Окружу его нежностью. Покажу, что могу быть хорошей женой и отличной хозяйкой. Да, я точно смогу!
    Теперь, когда я уже не сомневалась ни в себе, ни терялась в сомнениях, выстроила план дальнейшей жизни, я спокойно приняла душ и, облачившись в шёлковую сорочку, улеглась в кровать. Лёше нужно время, и я дам ему его. Будто дикий зверь, он убежал, но обязательно вернётся. А я буду ждать его под одеялом.
    Дверь распахнулась, заставив меня вздрогнуть при виде тёмной фигуры, застывшей у выхода. Лёша был сам на себя не похож. Ни на Берегового, ни на Лютого, и я с замиранием сердца рассматривала новую сторону моего мужа.
    Крепкая грудь поднималась высоко, словно он бежал. На плечах блестели капельки пота, губы приоткрылись, жадно хватая воздух.
    — Забыл… — выдохнул он и показал что-то в руке. — Недостатки? — медленно подошел ближе, еще ближе. Встал совсем рядом и накрыл своей тенью. Жесткие черты лица не сгладились, а напротив заострились, взгляд стал хищным, пронзительным, бездонным.
    Я поежилась, а Леша неожиданно встал передо мной на колено и, протянув закрытый кулак, опустил голову.
    — У Ангелов нет недостатков, — крупные пальцы раскрылись, и в приглушенном свете комнаты, в белой оправе, засияли прозрачные камни на крыльях. — Я думал о тебе, когда делал.
    Я потянулась. Цепочка из белого золота вплеталась в фигурку ангела с распахнутыми крыльями. Камушки, вставленные по краям, мягко мерцали, вылавливая свет лампочек.
    — Нужны еще доказательства, что раны больше нет? Или пробить ребра и показать тебе сердце? — Леша заулыбался, но как-то сдавленно, будто его обижали эти вопросы. — Ты не веришь моим словам, так ведь? Не доверяешь. Я говорю, что люблю тебя, а ты спрашиваешь — что имею в виду. Говорю, что жить без тебя не могу, но ты словно не слышишь. А ты? — он наклонил голову набок и спрятал жесткую улыбку. Потух, будто готовился к чему-то страшному. — Сможешь увидеть рядом с собой Лёшку вместо Лютого, что подмял тебя в машине? Сможешь не искать в моих глазах того, кто перекрасил твою яркую жизнь в черный? Ангел, твои раны затянулись?

Глава 52
Лютый

    Она осторожно, будто боялась обжечься, протянула руку и прикоснулась кончиками пальцев к кулону.
    — Красиво… — Голос её дрогнул, и жена посмотрела мне в глаза: — Ты сам это сделал? — По щекам Лины скользнули две слезинки: — Ты видишь меня вот так?
    Не дожидаясь ответа, подалась ко мне и прикоснулась мягкими солёными губами к моим. Прошептала:
    — И как мне поверить твоим словам, Лёш? Ты видишь меня ангелом, а я… вовсе не такая. Вот мне и кажется, что ты идеализируешь меня или же принимаешь за кого-то другого. А я… Это просто я. И я просто тебя хочу. Только тебя. Берегового, Лёшку, Лютого или ещё как себя назови, — мне не важно. Для меня ты один. Настоящий. Многогранный. Разный. Но всегда любимый. Вот и вся правда…
    — Верь, Ангел, — прошептал я, легко прикасаясь к уголкам ее приоткрытого рта. По губам бежали искры, сердце сжалось в груди от желания выплеснуть чувства, но мне не хотелось спешить. — Я вижу тебя настоящую, а ты прикрываешься шторкой сильной и властной женщины, хотя я знаю, кто там сидит внутри, — приложил ладонь к ее солнечному сплетению и прислушался к стуку сердца. Будто птица под ребрами. Испуганная. Тревожная. Возбужденная. — Нежная маленькая девочка, которой хочется любви и тепла. Жаль, что я умею только обжигать, потому что пламенею рядом с тобой.
    Я внезапно понял, что никого и никогда так не любил, как Ангелину. За пролетевшие секунды приятного молчания, осознал, что Милу почти не вспоминаю. И, оглядываясь назад, не испытываю той острой боли, что жила во мне столько лет.
    — Скажи еще раз, Лин, — попросил, ласково сжимая ладонями лицо жены, притягивая к себе, щекоча ее подбородок, дразня губы. — Последнее. Скажи, пожалуйста. — Замер в сантиметре от поцелуя.
    — Правду? — растерянно моргнула она и быстро заговорила: — Вот сейчас призналась тебе в том, что ты мне нравишься всякий. Не только Лютый, как ты считаешь, но и другие твои стороны. А сама отрицаю свои грани, не даю тебе их любить. Знаешь, меня всё время раздражало, что ты меня Ангелом называешь. А всё потому, что отец говорил, что слабые не выживают. Ты видишь эту мою сторону, а я её отрицаю.
    Она отстранилась и растерянно потёрла виски:
    — То есть меня раздражал не ты, а то, что ты видел во мне слабость, которую я не должна была показывать никому. Сама себя запутала.
    Она вздохнула и посмотрела на меня влажным взглядом:
    — Странно, да? — Не дожидаясь ответа, будто боясь его, опустила ресницы и кивнула на кулон: — Поможешь надеть?
    — Странно, — проговорил я, переваривая ее откровения. — Тебе хочется быть сильнее в моих глазах? Но зачем? — обнял ее со спины, приподнял цепочку и, перебросив мягкие волосы на одно плечо, нежно завел за шею и щелкнул застежкой. Жена мелко задрожала, ее кожа покрылась пупырышками. Маленькие узелки позвонков выступили сильнее, когда Лина опустила голову, чтобы рассмотреть безделушку получше.
    Я разминал грубыми пальцами ее трапецию, плавно скользил по напряженным мышцам. Пришлось прочистить горло, чтобы сказать:
    — Ты и так сильная. Сильнее меня, Ан… Если тебя раздражает, я не буду так называть, — коснулся поцелуем места, где на светлую кожу легла цепочка, мягкие локоны тут же спрятали звенья от лишних глаз. Но не от меня. Отодвинув пальцами непослушные пряди, передвинулся вправо и выше, чтобы дотянуться до ушка жены. Легко подхватил мочку и прошептал:
    — Ли-и-н, скажи еще раз, что любишь, — горячими, подрагивающими пальцами медленно стянул бретельку ее ночной сорочки. Маленькое плечико раскрылось для ласк и моих губ. — Скажи. Прошу тебя.
    — Не раздражает, — покачала она головой и оглянулась. С улыбкой пояснила: — Теперь не раздражает. Только что мне казалось, что всё стало проще, и вдруг всё снова запуталось. Я наверное слишком неуверенная. Отец бы отругал, напомнил, что нужно придерживаться одного мнения и не метаться. Я пыталась! Честно, пыталась, но меня мотало ещё сильнее. То я люблю тебя, то ненавижу, то хочу до безумия, то желаю не видеть…
    Она поднялась и, развернувшись, аккуратно облокотилась на меня, обвив руками шею, заглянула в глаза.
    — Позволь мне сомневаться, Лёш. Позволь быть переменчивой, ошибаться, менять мнение. Накрой меня своей уверенностью, как щитом, тогда я смогу быть слабой, мне незачем будет обороняться. И я буду говорить тебе каждый день! Когда скажу «ненавижу», знай, что это значит «я безумно люблю тебя». Когда попрошу уйти, обними меня, ведь я прошу тебя остаться. Когда скажу, что справлюсь сама, услышь, что я молю о помощи.
    Подавшись ко мне, Лина прижалась губами к моим, и я ощутил вкус солёных признаний.
    — Потому что, я очень сильно, беззаветно и безнадёжно в тебя влюблена. Слышишь, Лютый, Береговой или как там тебя ещё? Неважно! — Ткнула меня в грудь пальцем: — Я люблю тебя!
    — А когда ты говоришь «иди ко мне», мне стоит развернуться и бежать? — пошутил вместо слов «я тебя тоже люблю», что горели на языке. И не выдержал: — Ангел, можно я побуду полчасика лютым зверем? Так тебя хочу! Так тебя… — приподнял ее руки и торопливо потянул тонкую сорочку вверх, раздевая, жадно поглаживая плечи и налитую грудь. Чувствуя, как отзывается тело жены на ласки. Волосы пышной волной упали на румяное лицо Лины. Я поймал ее приоткрытые от удивления или желания губы и толкнул с воздухом последнее слово: — Люблю.

Глава 53
Ангел

    — Ты когда меня маленькой называешь, так приятно, — выдохнула я, когда муж оторвался от моих губ. — Себе я кажусь неповоротливым бегемотом… Ах!
    Грудь ставшую такой чувствительной от одного прикосновения Лёши, будто молниями пронзило, сосок отвердел, сжался в тугой бутон. Ощущая горячий язык мужа, я дрожала от возбуждения.
    Хотелось сказать, что мне безумно нравятся его прикосновения, ласки, поцелуи… но всё, что я могла — стонать. Дыхание перехватило от поглаживания бедра. Я бы подалась ближе, но мешал живот.
    — Хочу тебя, — выдохнула беззвучно и, опустив руки, прижала ладошку к окаменевшему члену, осторожно сжала. — Прямо сейчас…
    Леша потянул меня за руку.
    — Маленькая, я хочу, чтобы ты сегодня была главной. Иди ко мне. На меня, — прилег на спину и поманил за собой.
    — Я смотрю, нравятся тебе наездницы, — смущаясь, пролепетала я. Казалось, сегодня у меня сгорел какой-то предохранитель, и из меня вырывались слова, которые я, казалось, никогда не произнесу. Дочь сурового Кирсанова, воспитанная в строгости, я вдруг решилась: — Тебе повезло. Я неплохо… сижу в седле.
    Осторожно забралась на мужа и положила ладони поверх мягкого приятного на ощупь бархата домашнего халата. Чёрная ткань резко контрастировала с кожей и так подходила под тёмные глаза мужа. Я обожала, когда он дома ходил именно так — Лёша становился похож то ли на восточного владыку, то ли на чемпиона с ринга. И это чертовски заводило.
    Вспомнив многочисленные бои, запись которых я смотрела, я запустила ноготки, будто кошка, впиваясь в кожу на груди мужчины. Вырывая стон, наслаждаясь тем, что Лютый, будто огромная хищная опасная, но со мной такая ласковая кошка, жмурится от удовольствия.
    — Ты такой красивый, — я развязала пояс халата и распахнула полы, рассматривая поджарое тело мужа. Стараясь не задевать рану на бедре, потёрлась лобком о его член.
    Он дернулся, и темные вены налились сильнее, свет оконтурил набухшую головку. Леша сцепил зубы и сдавленно взмолился:
    — Маленькая, я едва сдерживаюсь. Боюсь, что не смогу тебя сегодня насладить достаточно. Впервые, как мальчишка трясусь, — он приподнял меня ладонями за подмышки и направил к себе. Задержал дыхание, когда коснулся жаркой точки входа, помог пальцами, приласкал тугую вершинку, а потом стал чувствительно погружаться и наполнять меня собой, придерживая меня за ноги, разрешая самой руководить темпом и глубиной.
    Когда внутри стало горячо и тесно, Леша подался вперед и шумно выдохнул в лицо, огладил спину, зацепил лопатки, уперся животом в мой живот, но не давил, лишь прикоснулся, потерся. Он целовал, посасывая и покусывая мои губы, поднимал меня над собой и шептал в перерывах между ласками и плавными погружениями:
    — Ангелина, маленькая, скорее, зверь сегодня трещит по швам, — и со стоном откинулся на подушку. Мускулы на руках и плечах мужа стали твердыми, как камень, лицо исказилось от наслаждения, кожа покрылась каплями пота. — Милая… — вталкивался он, растягивая меня осторожно, без резких движений, с особой чуткостью и нежностью.
    Я всхлипывала каждый раз, разрываясь от невыносимого наслаждения, когда муж заполнял меня, и едва не теряла сознание. С трудом дышала, боялась слишком громко стонать и хотела кричать. Гладила напряженную грудь мужа и наслаждалась его прекрасным телом. Сходила с ума от желания ощутить больше, жарче, глубже, но Лёша контролировал глубину, не растворяясь полностью, заботясь обо мне и ребёнке.
    Стоило ему коснуться набухшего влажного бугорка пальцами, как внутри что-то взорвалось, стянуло поясницу, дернуло позвоночник, и меня наполнило глубинное тепло, будто лава по телу растеклась. Стенки влагалища бешено сокращались, и сквозь туман эйфории оргазма я услышала тихий, почти звериный рык мужа.
    Мы замерли, сплетенные телами, дышали глубоко и не разрывали взглядов. Лёша мягко поглаживал мне спину и так многозначительно молчал. Все было ясно по горящим глазам, что будто омутами темного озера втягивали меня в себя, — он счастлив. Приподняв ладони выше, на лопатки, муж потянулся ко мне и плавно перекатил на спину. Прохладная простынь коснулась разгоряченной кожи, и стало еще холоднее, когда наполненность там, где только что пульсировали бешеные токи, плавно сошла на нет. Муж отстранился и нежно погладил складочки пальцами, растирая влагу, убирая дискомфорт, расслабляя мягкими прикосновениями.
    — Как ты? Все в порядке? — передвинулся выше и пальцами другой руки коснулся моего вспотевшего виска, скользнул ниже, по скуле, обвел нежно грудь и спрятал ее под ладонью. Вторая рука оставалась у меня между ног, а я распластанная на постели, словно звезда, казалась себе такой порочной и бесстыдной, но было плевать.
    — Лина-а-а, не молчи, пожалуйста, — Лёша повторил и наклонился ближе. — Ты меня пугаешь, — приложил ухо к животу. Прислушался. — Он так окаменел, когда ты кончала, я боялся шевелиться, чтобы не сделать тебе больно. И маленькой плохо. Это нормально, что он напрягается? Я, если честно, не помню уже ничего о беременности на последних сроках.
    — Молчу, потому что нет слов, Лёша, — шепнула я, оглаживая его грудь. — Мне так хорошо, что я не знаю, как это сказать.
    От тепла его ладоней тонус отступил, и малышка упруго толкнулась. Хорошо, что не по мочевику попало, а куда-то вверх, прямо Лёше в ладонь. Он заулыбался и прижал губы к пупку.
    — Бусинка, не дерись, дай маме отдохнуть, — прошептал Леша и, продолжая поглаживать живот, переместился выше, лег рядом, помог мне расположиться на его сильном плече и натянул на нас покрывало.
    — Сейчас словно рухнули стены, и мы с тобой оказались на природе, — призналась я. — Обнажённые не только телом, но и сердцем. И я абсолютно счастлива видеть, что ты… мой!
    Леша прижался губами к виску, нырнул носом в мои волосы, и через минуту засопел. Когда я стала проваливаться в сон, наполненный красочными событиями последних теплых дней, в комнату кто-то настойчиво постучал.
    — Лина! Лёша! — не дождавшись ответа, Дэми открыл дверь и тревожно пояснил свое вторжение: — У малого температура сорок, не сбивается. Няня вызвала скорую, но на машине будет быстрее. Поехали!

Глава 54
Ангел

    У меня затылок оледенел от ужаса, руки задрожали. Лёша, коротко кивнув Диме, осторожно помог мне подняться и одеться. Движения чёткие, выверенные, ни одного лишнего, лицо сосредоточенное. Взгляд тёмный, будто направлен внутрь себя. Таким я мужа видела не так часто, и в эти минуты он напоминал мне отца. От одной мысли по щекам покатились слёзы, колени подогнулись.
    Муж подхватил меня и заботливо поддержал. Я видела, что губы его шевелятся, но не слышала слов утешения — в ушах зашумело. Кольнуло в животе так, что я охнула.
    — Всё хорошо, — поспешила я успокоить побледневшего Лёшу. — Я сейчас… — Голос прерывался, переходил на хрип: — Приду в себя. Не понимаю! Что же случилось? Всё же было хорошо. Саше здесь стало легче!
    От волнения за сына я едва передвигала ногами. Лёша продолжал говорить, а мне было страшно сказать, что я ни слова не понимаю. Перед глазами порой темнело, но я упрямо шла к выходу.
    Надо ехать. Саша в опасности! Даже не хочу слышать о том, чтобы остаться дома. Я с ума сойду от беспокойства.
    Лёша усадил меня в машину, затем принял из рук Дэми вялого Сашу и устроился рядом со мной на заднем сидении. Я положила ладонь на лоб сына и бессильно застонала. Мальчик горел.
    Дэми устроился за рулём и газанул так, что у меня голова откинулась. Но я не обратила внимания на несильную боль в затылке. Надеясь, что Саша ощущает меня рядом, поглаживала его плечи и шептала:
    — Всё будет хорошо, малыш. Потерпи немного. Почему так резко поднялась температура? Перегреться он не мог, на отравление тоже не похоже. Простудился?
    Я осторожно прощупала миндалины, потянулась к животу мальчика.
    — Или вирус?
    — Подумай еще раз, милая, — Леша свободной рукой отодвинул меня от больного ребенка, впутал пальцы в волосы, мягко сдавил затылок, прикоснулся губами к моему лбу. — Нельзя тобой и малышкой рисковать. Оставайся дома, прошу тебя. Я не могу тебя заставить, но прошу — подумай о себе. — И, прижав к себе сына, муж потянулся к водителю, чтобы остановить машину, а я вцепилась в его локоть и настояла:
    — Лёша, мне дома будет хуже! Подумай сам, как бы ты себя чувствовал, отправься мы с Сашей, а ты остался один? Думаешь, я смогу спокойно ждать?
    Мы гладили Сашеньку всю дорогу, прислушивались с его рваному дыханию, к обрывкам слов. Я знала, что Лютый волнуется и за сына, и за нас. Улыбалась мужу сквозь слёзы, но никто так и не нарушил молчания до самой больницы.
    И только когда машина остановилась, а Лютый приподнял ребёнка, чтобы вынести из салона, Саша неожиданно вырвался и вцепился в мою одежду:
    — Мама! — закричал он так отчаянно, что у меня сердце облилось кровью. — Мама, мне страшно!
    — Всё в порядке, малыш, — растерянно погладила я мальчика по голове. — Всё будет хорошо, тётя доктор лишь посмотрит на тебя…
    — Не хочу к тёте, — захныкал Саша, как совсем маленький. — Мама, я хочу остаться с тобой… Не бросай меня!
    — Никогда и ни за что не брошу тебя, — твёрдо пообещала я, целуя мальчика. — Мама рядом, малыш.
    — Нос… — застонал Саша. Не открывая глаз. Он дёргался, будто что-то причиняло ему боль. — Нос!
    — У тебя болит нос? — заволновалась я и посмотрела на напряжённого Лёшу: — Скорее к врачу! Вдруг это аллергия.
    Лютый открыл дверцу и только собрался выходить, как мальчик снова закричал в бреду:
    — Носов! Это же Носов! Прячься! Надо спрятаться…
    Мы застыли, наступила жуткая давящая тишина. Я посмотрела в тёмные, как бездонная пропасть, глаза мужа.
    — Носов?
    — Мама, нет! — снова застонал Саша. — Не хочу с тётей… Мама, не бросай меня!
    У меня будто лёд разлился в груди от чудовищной догадки.
    — Я его убью, — зашипел Леша и, осознав, что сказал вслух, поджал губы. Шрам выделился, налился кровью, в любимых глазах взорвалась еще большая тьма. — Лина, мы все выясним, только не нервничай, — натянуто-спокойным голосом говорил Леша. — Прошу тебя, не волнуйся и держись рядом. — Он поудобней взял сына, голова мальчика болталась, будто кукольная, и это пугало до трясучки. Муж показал мне в сторону, и мы направились ко входу в больницу, хотя я еле шла.
    Врачи, которых еще в пути поставил в известность охранник, забрали малыша, засуетились в палате, а мы остались в коридоре. Втроем. Дэми держался у стены и возбужденно говорил по телефону, я не вслушивалась, о чем именно. В густом запахе медикаментов и полумраке серых стен мне стало душно, жарко, тесно в одежде. Живот сильно сжался, окаменел, малышка часто ударяла ножками куда-то вниз и причиняла острую боль.
    Холод связал спину, впился в лопатки, будто хищник, хлестнул по груди плетью предчувствия и остался неприятным жаром между ног.
    — Пойдем, — Леша заметил мой испуг, аккуратно подвел меня к креслу в холле, заставил сесть, легко нажав на плечи сильными руками. Он был спокоен, но я чувствовала по прикосновениям, что безумно напряжен. Я все чувствовала и видела. Как мелко подрагивают его длинные пальцы, как наливаются вены, как твердеют мышцы. — С Сашей все будет в порядке, — успокаивал муж, поглаживая мою шею, нежно массируя голову, заплетая волосы, целуя виски и темечко. — Это просто грипп, не волнуйся. Дэми говорит, что Клариса тоже слегла, а они с сыном много общались. Лина, ты слышишь меня? Ангел, посмотри мне в глаза, — он присел напротив, приподнял мой подбородок. — Я вас не дам в обиду, верь мне. Сделаю все, чтобы оградить от правды, разборок и мести. Даже если придется менять имена, жить вдали от родины, притворяться мертвым. Мне ничего, кроме вас, в жизни не нужно. Никто вас не заберет. Я не отдам. Ты слышишь? Лина, ответь! Что с тобой?! Ангел…

Глава 55
Лютый

    — Стас, о чем ты? — я рассекал коридор больницы, словно корабль ледокол, и рвал волосы, которые не рвались, потому что были слишком короткими.
    — О том, что придется возвращаться. — Ювелир замер у стены и с мягкой улыбкой рассматривал подрагивающие светом плафоны. — Что ты мечешься, Лютый? — фыркнул он, потер гладкий подбородок и снова уставился в потолок. — Сядь уже! Или приляг! Достал бродить туда-сюда, как маятник. Голова от тебя уже кругом идет.
    — С Линой что-то не так, чувствую, — бросил я недовольно и, повернувшись, пошел прямиком на врача — тот как раз появился в дверях. Мужчина чуть в стену не влип от моего напора. — Что с женой? — я хотел схватить его за грудки, но вовремя остановился и спрятал руки за спиной. Замер в шаге и ссутулился. Не хватало еще в американскую тюрьму попасть по нелепости и из-за импульсивности. Мы и так здесь под «крышей» Макса и связей Пелагеи с якудза. Как они в это влезли, я не расспрашивал, но за Орловыми стояли очень влиятельные и страшные люди. Страшнее Чеха, сильнее Носова и Кирсанова, потому здесь нас никто не тронет.
    Я отступил немного, умоляюще выжидая ответ врача. Он опасливо покосился на меня, зыркнул на Звонарёва, скользнул вопросительным взглядом по крупной фигуре Дэми, что маячила в дверях. Только потом решился:
    — Небольшой тонус, не волнуйтесь, — тонкие пальцы дернули воротник, а мужчина продолжал на чистом английском: — Будущей мамочке нужно спокойствие и минимум нервных потрясений. Не поднимать тяжести, больше гулять на свежем воздухе. Она очень чувствительная, впечатлительная девушка, а еще первая беременность с довольно плохими показателями на первом триместре. Сейчас все вроде в норме, но сильно прыгать и нагружать мамочку не стоит.
    Я долго выдохнул. Прикрыл глаза и, словив ладонью стену, прикрыл глаза. Когда Лина побледнела и схватилась за живот, у меня все внутренности перевернулись. Вдруг я был слишком настойчив во время секса и нарушил что-то. Это пугало до темноты перед глазами, но сейчас стало легче, слов узел развязался, и я смог, наконец, дышать.
    — А сын? — хрипнул я, сжав пальцами шею. Врач что-то говорил, а я слышал удары в грудной клетке и не мог разобрать слова.
    Последнее влетело в уши, как успокоительное:
    — Температура спала, он отдыхает. И вам бы отдохнуть, господин Береговой, — он всмотрелся в мои глаза. — Вы ведь тоже после болезни. Жене сейчас нужна поддержка, идите спать. До утра ваши родные все равно будут под наблюдением врачей.
    — Спасибо, — получилось выжать из себя. Ноги не держали, но я стоял солдатиком. Кривым немного, но разве подбитых воинов не бывает?
    — Что?! — Стас громко говорил по телефону по-русски и жестикулировал. — Не получится сейчас, мы на другом конце глобуса, ты же знаешь. — Он замолчал, сцепил зубы. Знакомый жест, друг делал так, когда озадачен или зол. Сверкнул светлыми глазами, щелкнул языком и почти закричал: — Быть такого не может! Твою ж мать! Приеду, обниму тебя за эту новость! Ну ладно-ладно, понимаю, ты у нас женщина деловая и неприступная, — он выслушал собеседника, бросил на меня и затихшего врача довольный взгляд и закончил: — Я понял, мурочка. Постараюсь все решить, но ты нам вольную обещаешь? — Стас прикрыл ладонью трубку и что-то очень тихо добавил, только потом отправил мобильный в карман, вразвалочку подобрался к нам и уточнил у врача:
    — Когда вы нас выпишете? — руки в карманы, пиджак раскрылся и показал мощную грудную клетку, что вздымалась от возбуждения.
    — Пару дней понаблюдаем, — протянул задумчиво врач.
    — Три дня достаточно? — Стас отсчитал несколько крупных купюр долларов и ткнул их опешившему врачу в руки. — Это на расходы. И пропишите нашей нежной даме витаминки и успокоительные.
    — Стас! Хватит, — осадил я друга. — Иди домой, я тут сам разберусь.
    — Сам Сусам! Когда еле у стеночки стоишь, много ты уладишь, Бережок каменистый. Дэми, иди сюда, — Звонарёв махнул Леонову, а потом наклонился ко мне и твердо сказал: — Нам нужно срочно поговорить. Наедине, — коварно прищурился, изогнул в жесткой улыбке губы, и я понял, что звонил ему очень весомый человек. Женщина. Адвокат Волкова? В глазах Звонарёва читалось что-то невысказанное. Одновременно радостно-восторженное, но и трагично-печальное.
    — Я домой не поеду, — предупредил я и повернулся к врачу.
    — Вы можете зайти к жене в палату, она уже ждет, — напоследок сказал он и почти сбежал прочь. Три амбала в коридоре не каждый выдержит.
    — Макс приготовил вам особняк в поселке, документы почти готовы, — отчитался Дэми.
    — Погоди, Дим, тут такое дело… — Стас достал из кармана телефон, полистал что-то, снова спрятал. Он будто сомневался, нужно ли мне сообщать, нужно ли передавать просьбу адвоката. — Ладно, все равно вы узнаете.
    — Я слушаю, Стас, — я прижал его взглядом. — Что за срочность?
    — Чеха поймали, — выпалил он с резким выдохом. — Лёха, но я тебя на съедение больше не дам. Ты не сядешь. Вот даже не смотри на меня так! — он взмахнул руками и выругался. — Так и знал, что нельзя тебе говорить! Хоть режь меня, не сядешь. Мне еще одной обиженной бабы в комплект не хватает.
    — Это неизбежно, — отсек я, понимая, что будет дальше. — Я в связке с ним, можно не размазывать дальше тему, все и так понятно, — пожав плечами, повернулся спиной к стене. Холодные панели прилепились к лопаткам, футболка взмокла, ледяное осознание стянуло горло.
    — Твой ж мать! — брякнул Стас и присел поодаль. — Хреновый я юрист. Зачем было меня вообще вызывать, только под ногами путался? только побрякушки и могу делать.
    — Главное какие побрякушки, — поддержал я с улыбкой и показал на кольцо на пальце. То самое, что мы с Ангелиной купили в моем же магазине. Это было так волнительно, что до сих пор не стерлось из памяти.
    Дима стоял рядом, опустив голову на грудь. Он устал за эти дни, осунулся, чаще молчал, выполнял работу на триста процентов, но отдалялся. Ева хандрила из-за отца, который впутался в какую-то жуткую авантюру и женился на молодухе, и обижалась на Леонова за то, что согласился нам помочь, подставлял себя ради наших жизней, когда дома его ждала жена и двое детей.
    Я никогда не расплачусь с ним за охрану. Нет в мире столько золота, чтобы сказать спасибо за то, что сохранил жизнь сына и жены. И слов таких нет. Не придумали.
    До палаты Лины рукой подать, но я не смогу сейчас войти, не смогу смотреть в глаза. Она поймет, что произошло.
    Понимал, что эта новость выбьет почву из-под ног моей маленькой. С одной стороны, мент за все ответит, а с другой… Потянет меня за собой, ведь именно его поручения я выполнял, его грязные делишки решал. И решал весьма некрасивыми и жесткими методами.
    Посмотрев на свои руки, опустился на корточки и притих. Я весь в крови по горло. Меня боялись все, и это не миф. Лютый был лютым зверем, потому что ему нечего было терять.
    Выходит так, что я очистился от одного зла, но остался измазанным в другом. Бывало, что пытал, заставлял людей подписывать немыслимые бумаги. Я вел скрытые дела Чеха, выполнял грязные поручения, что связаны были с Кирсановым и Носовым. Я наслаждался их болью, когда они ломались, и ликовал, когда мы подобрались к змеиному кодлу. С жаждой планировал нападение на дочь олигарха, чтобы разрушить очередную договоренность Кирсанова-Носова. И все было зря.
    Внезапно, будто раскаленные вензеля, вспомнились слова сына. Те, что он бормотал в бреду. Как с Милой мог быть связан Григорий? Любовник? Или что-то другое? Я не понимаю, почему Саша именно его фамилию вдруг выловил из вереницы ужаса, которую видел. Или это что-то другое? Как понять? Как докопаться? Нужно приблизиться к истине, приблизиться к тем людям, кто замешан.
    Чех. Только он знает всю правду. Теперь я точно знал, что держал он меня на поводке не просто так. Кормил обещаниями, затягивал хомут на шее, когда я противился, чтобы лишить воздуха, а потом снова заставлял идти делать зло. Будто нарочно измазывал меня во тьме, превращал из нормального человека в монстра. Зачем? Ради чего? Денег? Это слишком банально, слишком невозможно, чтобы такой извращенец, любитель кинжалов и чистой крови хотел к своим миллиардам еще и триллионы. Это бред.
    Власть? Да у нее было ее достаточно, не нужны были такие хитросплетения.
    Он принуждал меня душить мелких мразей, что околачивались около олигархов, заставлять их работать на нас. И они соглашались, потому что тогда я был по-настоящему опасен. Без Милы не хотел жить, мне было все равно, что будет дальше. Я шел по тропе мести. Дрался будто котенок, у которого отобрали первую пойманную мышку. До последнего, до потери пульса, до такой ярости, что могла бы сжечь города.
    Тошно сейчас от всего случившегося, но это все было — не вычеркнуть. Исповедь исповедью, а отвечать за поступки придется. Тем более, что больше всего мне хотелось засадить ублюдка навечно, а там в тюрьме по-тихому его убрать. Никто бы и не кинулся.
    У мента был четкий план и осознанная причина идти на такие безумные вещи, как слом дочери Кирсанова, даже ее беременность от меня. Разве не он мне приказывал всухую ее… Как же это грязно, больно, неправильно.
    И я был пешкой в жестокой игре. Но пешки иногда идут в дамки.
    Шах, господин Чехов. Ты сядешь, ублюдок. я тебе обещаю. Выверну такую подноготную, что на две жизни сидеть хватит.
    Осталось понять, как мне жить без семьи? Как семье оставаться без меня? Ладно Сашке я, как предмет мебели и тренер по боксу, но Ангелу и малышке нужен. Нужен ведь? Как же хотелось хоть немного побыть с ними рядом. И понимал, что шаг назад — это смерть для любимых, шаг вперед — разлука.
    Остаться в Америке и жить дальше? Всю жизнь прятаться?
    И никогда не узнать правду?
    Я не могу. Ради Серого, которого больше нет. Ради Милы, которая все равно живет в моем сердце. Ради Ангела и двух ангелочков, что смогут жить дальше и не бояться расправы.
    Ради них. Не ради меня.
    — И не мечтай! — брякнул Стас, поднимаясь. Он будто прочитал мои мысли, большой подбородок дернулся, зубы скрипнули. Крупные пальцы вошли в светлые волосы и перекинули челку на другую сторону. — Ты не сядешь, Берег. Не теперь, когда я увидел, как сильно ты умеешь любить. И как сильно любят тебя. И только посмей вредничать, — он тряхнул рукой, разрубил пустой воздух между нами. — Я тебя усыплю и отправлю на необитаемый остров вместе с женой и детьми.

Глава 56
Ангел

    — Лина, запеканку будешь?
    Я вздрогнула, выныривая из невесёлых размышлений, ответила:
    — Спасибо, Мария, я не голодна. А вот Саша не откажется.
    — Он уже поел, — тётя Лёши поставила передо мной тарелку: — Если не хочешь сама, покорми малышку.
    Я погладила живот, и дочка пихнулась изнутри. На миг внизу живота болезненно стрельнуло, но всё быстро прошло. Да, Мария права, надо поесть, хоть аппетита совершенно не было. Подхватив ложку, я начала неохотно ковырять замечательную запеканку, которую раньше ела с большим удовольствием. Очень уж она хорошо получалась и тёти мужа.
    — Нервничаешь из-за суда? — понимающе кивнула Мария и присела напротив меня за стол. — Звонарёв хороший адвокат, он справится. Стас поклялся мне в этом и добавил, что за Лёшей стоят очень влиятельные люди… Некий миллиардер Орлов, и другие друзья не оставят Берегового в беде.
    — Да, знаю. — Я прикусила губу. Посмотрела на Марию и возразила: — Вот только никакая защита не поможет при чистосердечном признании. Я читала показания Лёши, у меня теперь каждую ночь кошмары… Мне кажется, что он нарочно всё это наговорил на себя, чтобы засадить Чеха надолго. Не может быть, что…
    Дыхание перехватило, к глазам подкатили слёзы. Я с трудом закончила:
    — Лёша не монстр.
    — Каждый из нас может сделать нечто предосудительное, — строго посмотрела на меня тётя Маша. — Все мы люди, Лина. Нет человека, который не оступился бы в своей жизни. Важнее то, что ты выберешь потом. Позволишь себе падать и дальше или будешь карабкаться наверх.
    — Я понимаю, — отложив ложку, процедила я. — Лёша пытается исправить то, что сделал и защитить нас, но… — Вскинув взгляд на женщину, я с болью выдохнула: — Я останусь одна!
    Мария поднялась и, обойдя стол, обняла меня со спины, словно мама.
    — Не бойся, девочка. Ты никогда не останешься одна.
    Слёзы всё же скользнули по щекам, я положила ладони на тёплые руки женщины и всхлипнула:
    — Когда я поняла, что не могу без Лёшки, он ушёл… Это так больно.
    — Он не умер, — напомнила Мария, — а всё остальное можно исправить.
    — Не умер, — эхом повторила я. — Хотя мне очень хотелось его придушить за решение выступить свидетелем преступлений Чеха…
    — Он делает это для своей семьи, — шепнула она.
    А мне хотелось кричать, бить посуду, рыдать от безысходности. Но я не могла себе позволить этого. Малышке можно повредить, да и Саша испугается, а ему только-только полегче стало. После гриппа сын стал таким худеньким, что сердце кровью обливалось. Я не могла смотреть на мальчика без едва сдерживаемых слёз.
    — Скоро ехать к детскому психологу, — я глянула на часы, и Мария поднялась. — Саша у себя?
    — Нет, он с Мишей… — Она посмотрела в окно: — Уже должны были вернуться. — поймав мой взгляд, она с улыбкой пояснила: — После завтрака муж повёл Сашу в конюшню. Мальчик соскучился по Дару.
    — Как Агата? — тут же спросила я.
    — Ожоги зарубцовываются, — погрустнела Мария. — Ветеринар сказал, что местами шерстяной покров не восстановится.
    — Повезло, что Миша спас лошадей, — через силу улыбнулась я. — Думала, они погибли в пожаре. Переживала, как сказать об этом Саше. Он каждый день спрашивал о жеребёнке. И о дедушке…
    Слёзы душили, и я замолчала. Боль от гибели отца навеки поселилась в моём сердце.
    — Мальчик стал так хорошо держаться в седле, — нарочито весело заявила Мария и, подхватив тарелку с недоеденной запеканкой, направилась в сторону кухни.
    — Спасибо, что позвали к себе, — тихо сказала я. — Не знаю, как бы я всё вынесла, если бы не вы.
    — Мы же семья, — на миг обернулась тётя и посмотрела на меня с нежным сочувствием. — Я бы с удовольствием звала бы тебя дочкой.
    Улыбнувшись, она скрылась на кухне, а я встала, собираясь подняться в нашу с Лёшей комнату и переодеться, как раздался звонок. Двинувшись к двери, я открыла её и застыла на пороге.
    — Ты?! — Метнула взгляд на переминающегося в двух шагах от крыльца охранника: — Кто позволил впустить?
    — Ангелина, прошу, выслушайте меня, — умоляюще сложила ладони женщина. Клянусь, вы не пожалеете, если дадите мне шанс…
    — Слава, звони в полицию, — жёстко приказала я. — У следователя были подозрения, что эта женщина в сговоре с Чеховым. Пусть пообщается…
    Охранник всё же схватил женщину и попытался оттащить от крыльца.
    — Лина, я знаю, кто спас Сашу! — в отчаянии крикнула Ирина.
    Я подняла руку:
    — Стой. — Придавила женщину, которая много лет едва ли не матерью притворялась, злым взглядом: — Что ты сказала?!
    — Я знаю, кто спас сына Лютого, — быстро проговорила она и неожиданно зарыдала. — Девочка моя, прости! Но я не могла иначе. Чех бы убил мою мать! Я всё расскажу. Всё-всё! Только защити нас!
    — В дом, — качнула я головой и глянула на охранника: — Позвони Стасу.
    Закрыв за Ириной дверь, указала взглядом на стул:
    — Садись. Даю тебе десять минут, затем мы с Сашей едем к психологу…
    — Чтобы выяснить, почему он иногда во сне кричит фамилию Носова?
    Я остолбенела от вопроса. Осторожно присела, ощутив слабость в ногах. Выходит, это не случайность и не ошибка. Сын давно кричит это? Значит, Лёша ошибся с предположением, дело не в Григории. Сердце будто ледяными тисками сжало.
    — Говори! — приказала я и предупредила: — Это твой последний шанс, Ир. Только потому, что ты всегда по-доброму ко мне относилась и не подложила яд в еду ни мне, ни отцу. Но за то, что шпионила для Чеха, я тебя никогда не прощу. Лишь могу попытаться понять, почему ты нас предала.
    — Моя мама, — умоляюще протянула Ира, — спасла Сашу! Разве этого не достаточно для прощения? Я видела, Лин, ты искренне любишь мальчика. Ты всегда была невероятно доброй… несмотря на жёсткое воспитание.
    — Дальше, — прервала я, не желая выслушивать жалобы на своего мёртвого отца. Я любила его и не осуждала. — Не отвлекайся.
    — Дом моей мамы недалеко от места, где жила семья Береговых, — объяснила Ирина. — Мила иногда покупала у неё козье молоко для сына. В тот день мама принесла бидончик, когда увидела… — Она запнулась на миг и отвела взгляд. — Мила была мертва, но тот человек продолжал её… — Она тяжело вздохнула и сменила тему: — Мама очень испугалась. Она говорила, что не помнит, что делала дальше, что видела лишь остекленевший взгляд женщины, окровавленную кровать и того монстра, а потом уже очнулась дома с мальчиком на руках.
    Я задыхалась, живот словно окаменел. От одного осознания чудовищного преступления становилось плохо. Но я должна узнать всё до конца. Выдавила:
    — Тот человек… Это был Носов?
    Она кивнула:
    — Я очень сильно испугалась. Ведь ребёнок был в крови, но ран не было. Я вымыла мальчика и отнесла в один частный приют, где завхозом работал мой любовник. А когда вернулась…
    Она сжала кулаки и скривилась:
    — Наш дом был окружён, а Чехов ждал внутри. Он… — Слова ей давались всё с большим трудом. — Пытал мою маму… Её еле спасли. Но она ничего не могла сказать, кроме того, что увидела. — Она посмотрела на меня: — Мама не помнила про ребёнка. Лишь то, что увидела в доме. Это её сильно потрясло… — Ира уронила голову на грудь и заплакала: — Она онемела.
    Я кусала губы и кривилась, ощущая усиливающуюся боль в животе.
    — Зачем это Чехову? — процедила, борясь с недомоганием. — Зачем ему мальчик?
    Ирина задрожала. Обхватив себя руками, она смотрела перед собой, но будто ничего не видела.
    — Он страшный человек! Но тогда вёл себя, как безумец. Готов был прирезать любого… Говорил, говорил, говорил…
    — Что говорил? — нетерпеливо уточнила я.
    — Про свою жену говорил, — дрожа, бормотала бледная Ирина. — Что Носов её убил и изнасиловал, что дочку еле спасли. Что потом оказалось — Мила не его дочь. Пока Чехов был в горячей точке, жена закрутила роман и понесла… Клялся, что всю равно отомстит Носову. Обещал, что тот пожалеет, что не мёртв. Смотрел на меня безумным взглядом и, поигрывая ножом, говорил такие вещи, от которых холодело нутро. Я помню всё, до последнего слова…
    Я собралась с последними силами и сухо спросила:
    — И готова рассказать об этом на суде?
    Она кивнула и взмолилась:
    — Только защитите нас, пожалуйста! Чехов обещал, что его люди убьют меня и мать… А она ничего не помнит. Лишь я знаю обо всём, но молчала. Лишь намекнула вашему отцу, где он может найти Сашу…
    — Если приют частый, то почему ребёнка довели до такого состояния? — нахмурилась я.
    — Гена оформил перевод в государственный, ведь ни я, ни он не могли оплатить содержание мальчика. А потом мы поссорились и не виделись все эти годы. Ваш отец нашёл Геннадия и всё выяснил.
    — Где твоя мама? — Я вынула телефон и набрала Звонарёва.
    — В доме престарелых.
    — Адрес!
    Я отдала бразды правления Стасу — Звонарёв всё сделает. Наконец, появилась надежда, что мы распутаем этот удушающий узел и, может быть, выберемся из него невредимыми. Попав в игру мести Чехова и Носова, наша семья тоже пострадала.
    Я вспомнила, как сидела малышкой в больнице. Вспомнила все эти ужасные разговоры, словно сейчас опять услышала слова отца. Его сгорбленную спину, когда он уходил.
    Та женщина, о которой судачили медсёстры, не моя мама! Это была мама Милы. И её предсмертное признание было опасным, ведь Носов мог убить мою маму… Да всех нас уничтожить! Не потому ли отец безоговорочно делал всё, что тот приказывал?
    Я кусала губы и, даже не пытаясь останавливать слёзы, смотрела, как Стас беседует с Ириной. Встречу с психологом пришлось отменить, да и вообще придётся перестроить лечение мальчика. Если он видел то, что произошло…
    Это ужасно!
    Неудивительно, почему Саша не верит мужчинам. Странно, как папе удалось получить расположение мальчика. Но с этим мы разберёмся потом. Главное, сейчас подготовиться к битве.
    Чехов подбирался к Носову, как удав, медленно окружал его, откусывая от денег, от власти — от всего того, что было дорого отцу Григория больше всего на свете. Доводил до исступления, до кризиса, до больницы. Мучил так, как тот издевался над женщинами. Не убил сразу, чтобы Носов мучился как можно дольше. И в эту чудовищную игру затянуло Лютого.
    Чехов издевался и над мужем своей или не своей дочери. За то, что не сумел защитить. И над моим отцом. За то, что, испугавшись за жену, не дал ей подтвердить слова умирающей женщины. И мне…
    Больной ублюдок!
    И Чехов. И Носов! Два огромных жестоких каменных жернова, между которыми попадали люди. И переломанными, израненными, мы пытались жить дальше.
    Пора этому положить конец!
    Стас посмотрел на меня и кивнул. Глаза его сияли азартом, губы были плотно сжаты. Звонарёв воодушевлён и настроен на битву. Это хорошо.
    Я с трудом выдавила улыбку и, желая остаться одна, осторожно поднялась, как вдруг живот снова прострелило болью, но уже более сильной. Вскрикнув, я присела и, вцепившись в столешницу, постаралась не упасть.
    — Лина! — закричал Стас и подбежал ко мне. — Что с тобой?
    — Помоги, — едва удерживая ускользающее сознание, прошептала я. И, ощутив, как по внутренней части бедра потекло нечто тёплое, всхлипнула: — Спаси мою дочь.
    Лицо Звонарёва растаяло в захлестнувшей меня темноте.

Глава 57
Лютый

    — Встать! Суд идет, — врезалось в грудь и осело где-то под ребрами звоном колоколов.
    Я знал, что назад дороги нет. Знал, что Стас злится из-за моего решения, а Лина хоть и отпустила меня, все равно обижается. Знал, что добровольно себя закапываю, приписывая в признании даже то, чего не совершал. Все ради того, чтобы засадить поглубже Чеха! Я не смогу жить спокойно, ожидая каждый день напасти.
    Лина переболеет мной, чувства не успели окрепнуть, не въелись в кожу. Ангел поймет меня. Простит, как простила остальное. Дети не будут помнить, им не будет больно.
    А больше ждать меня некому.
    Волкова так и не захотела говорить. Последний раз, когда я ее видел, она даже не взглянула на меня.
    Сергея не оправдали, но последние дни перед судом у меня появилось стойкое ощущение, что за спиной качается его крупная тень. Будто толкает меня: «Иди, иди, предатель. Не поверил, что я нашу Милу не трогал? Теперь расплачивайся. Душой. Свободой. Жизнью». Да, «нашу Милу», потому что я знал, как Волчара сильно ее любил. Он готов был мстить Кирсанову сам, тысячу раз порывался вырезать его сердце из груди, а я запретил — это было мое дело. Дело, ради которого я дышал и двигался. И зря обманывал себя.
    Я поднял голову и крепко сжал пальцы на столе. Кожа побелела, а мышцы пробило тупой болью.
    Чехов сидел в клетке, окруженный удвоенным конвоем. Он рассекал воздух взглядом, словно острым кинжалом, тем самым, что чуть не убил мою дочь. Мент не сводил с меня горячих глаз. Его губы, разбитые и отекшие, шевелились, но он ни разу не крикнул, не повысил голос, отвечал на все вопросы прокурора с невероятным спокойствием, выслушивал терпеливо адвокатов. И все время смотрел на меня. Будто хотел убить одними глазами.
    Убьешь, будет еще возможность, но не сегодня.
    — Слово защите!
    — Вы утверждаете, что господин Чехов заставлял вас выполнять все эти дела? — тощий мужичок в дорогом горчичном костюме, что лежал на его плечах, как на вешалке, кивнул на разложенные на столе прокурора фото и повернулся к судье. — Но это лишь слова. Где доказательства, что свидетель не выполнял это по собственной воле? А если это правда, то эти… поручения нельзя назвать тяжкими преступлениями. Или… — Выложил перед откормленным боровом новую стопку бумаг и снова повернулся ко мне. — Вы убивали людей по заказу Чехова?
    Я опустил взгляд, поджал губы. Здесь врать я не буду.
    — Нет. Таких приказаний не было. Для этого была охрана и другие головорезы. У меня были другие задачи.
    — Что же тогда выполняли вы?
    — Более, — я сглотнул, — тонкие дела.
    Стас сжал челюсти до танцующих желваков и откинулся на сидение, отчего светлая сеть волос перекрыла его большие голубые глаза. Друг сплел на груди мощные руки и поразил меня обвиняющим взглядом. Он был в ярости от моих показаний, потому и придерживал их до последнего. Сказал, что пустит их в дело в нужный момент, и если это понадобится. Грозил, что если я не подчинюсь хотя бы в этом вопросе, он не будет защищать меня в суде. Я в этом не разбираюсь, тонкости юриспруденции не мой профиль, потому доверился специалисту.
    Звонарёв до суда раз двадцать с кем-то созванивался, нервничал. В итоге мы вошли в зал порознь, и я не слышал, с кем он говорил последним. Голова шла кругом, нервы так стискивали виски, что я был готов уже на все, лишь бы скорее закончить мучения. Заседание, перерыв, заседания, показания, вереница свидетелей. Битва с гидрой по прозвищу «Чех» затянулась на долгие часы.
    — Например, это? — адвокат с довольной миной развернулся к экрану и включил запись с помощью пульта.
    От увиденного тело стало будто каменным.
    Заплаканные глаза и разорванное белое платье появились в развороте знакомого видео, распотрошили душу воспоминаниями и вывернули ее наизнанку. И мои толчки, и испуганный бездонный взгляд. И слезы. Много слез.
    Наше горькое Вчера.
    Откуда у них запись? Ведь она была у Волчары. Не помню, отдавал ли Сергей ее оборотню в погонах. Кажется, не отдавал, но теперь уже не найти ответов на вопросы, ведь Волков мог под давлением слить их менту. Убийство Серого оставалось жестоким доказательством его невиновности. Я прекрасно это понимал, но сделать ничего не мог. Пока даже косвенных улик, что в смерти жены замешан тот, что сейчас сидел в клетке, нет.
    — Господин Береговой, отвечайте на вопрос. Такие задания вам поручал обвиняемый?
    Зыркнув на подсудимого, я понял, что Чех не все тузы достал из рукавов. Мне еще предстоит бороться за то, чтобы сел он, а не я. Или хотя бы вместе. Он с легкостью фокусника переложит все обвинения на другого и выйдет чистеньким и сухим. В этом его натура. Как гусь из воды.
    Я отвернулся, чтобы не видеть происходящее на экране, в сердце будто провернули ржавую пику. Стало жарко и тесно в одежде.
    — Или же это «поручение» вы выполняли по собственной воле, лишь прикрываясь именем господина Чехова и его высокой должностью?
    Я сглотнул, перевел взгляд на Стаса, который едва заметно мотнул головой, а потом опустил взгляд в телефон и неожиданно показал мне знак. Знак отмены плана «А».
    Что случилось? Что могло помешать? От этого я замешкался и не сразу среагировал.
    — Отвечайте, или ваше молчание будет расценено, как замалчивание истины, — настаивал адвокат Чеха.
    — Протестую! — вскочил Стас. — Адвокат оказывает давление на свидетеля и намекает на ложность его показаний.
    — Принято, — лениво отозвался судья. — Господин адвокат, конкретизируйте вопрос.
    Худой мужчина зло сверкнул глазами и недовольно процедил:
    — Перечислите, какие «тонкие поручения» вы исполняли по приказу господина Чехова.
    — Готовил документы, договаривался с ценными людьми, расширял связи. Иногда перевозил нужных людей в нужное место.
    — А это как вы объясните? — он поставил на паузу видео и мотнул большой для его тела головой в сторону экрана. Ангелина замерла в агонии и вырванном пике. В унизительном для нее моменте, а мое сердце бухнуло в ребра и замолчало.
    Я почти не слышал себя, когда отвечал:
    — Это была постановка перед нашей свадьбой, господин Терехов, — слабо улыбнулся через силу, приподнял руку и показал обручальное кольцо. — Ангелина Кирсанова — моя жена.
    Это мой Ангел придумала. И вытрясла из меня обещание, что я именно так и скажу на суде. Поклялась, что если я не сделаю этого, если признаюсь, то никогда больше не увижу ни её, ни детей.
    — Плачет она там натурально, — гадливо скривился адвокат и сощурился. — Спросим ее?
    Зал зашумел, люди заволновались, а у меня тело напряглось, как перед прыжком. Я готов был прыгнуть и придушить эту продажную гниду на месте за одно предложение, но держался. Потому что Стас обещал! Клялся, что Ангела не тронут.
    Звонарёв вытянул руку, привлекая к себе внимание.
    — Прошу слова.
    — Говорите, — позволил судья.
    — Свидетель не может сейчас присутствовать, — Стас перевел взгляд на меня, — у нее преждевременные роды.
    И я сломался. Дернулся было к Стасу, но кто-то вцепился в плечи, и меня усадили на место.

Глава 58
Лютый

    У маленькой восьмой месяц, рано еще. Какие роды?! Я не мог сидеть, зудело все, корчило, а приходилось терпеть и держать себя в руках.
    Увидев довольную рожу Чеха, он не просто радовался, а ликовал, я склонился к небольшому микрофону и твердо сказал:
    — Я готов дать показания. Мой личный адвокат предоставит вам подписанные мною документы, доказывающие причастность этого человека, — показал взглядом на Чеха, — ко многим преступлениям.
    — Нет, — не сдержался Стас, привстал, снова потянул руку. — Я могу поговорить с вами наедине, господин судья?
    — Да, — ответили ему. — Подойдите.
    Несколько минут они совещались шепотом, вместе с прокурором, который багровел и менялся в лице несколько раз, дёргал узел галстука, словно ему стало душно, а потом коротко кивнул и огласил:
    — Обвинение вызывает ещё одного свидетеля — Ирину Андреевну Орехову.
    Первые несколько минут после новости я не понимал, где нахожусь. Волнение подкатило к горлу, сжало позвонки и перекрыло дыхание. Я будто нырнул под воду, прыгнув с высокой скалы, а выплыть не смог. Чем может помочь экономка в деле Чехова, я не представлял, но по глазам Стаса, что горели как две синие звезды, понял, что женщина принесла в зал суда настоящую бомбу.
    И вот эта бомба тикала. Тикала у меня в груди, и я ничего не слышал. Напрочь оглох.
    И только показания нового свидетеля, внезапно вернули меня в реальность:
    — Мама все видела, — Ирина сжалась от гневного взгляда Чеха. Я словил и его изогнутые губы и угрозу — слишком я хорошо знал этого урода. — Милу Береговую убил… — женщина задержала дыхание, а я сжал кулаки на коленях до болезненного хруста.
    Говори же!
    — Леха, тише, — шепнул на ухо Стас и дернул меня за пиджак. — В руки себя возьми, — он меня дернул еще раз, поймал мой взгляд и одними губами договорил: — Я тебя вытащу, молчи, умоляю. Молись лучше, чтобы Лина хорошо родила.
    — Вы говорите, что ваша мать видела убийцу? — говорил адвокат. — Вы сейчас озвучиваете слова больной женщины, которая не в своем уме. У вас есть доказательства?
    Ирина зыркнула на меня, скрутила носовой платок в коротких натруженных пальцах и начала говорить:
    — Мальчика я отмыла, накормила и отвезла в интернат.
    — Говорите точнее. Какого мальчика? Куда отвезли? — адвокат краснел, но спрашивал жестко, женщина закивала и затараторила: — Сашу Берегового. Я знала его, Мила брала молоко для сына у моей матери, и я пару раз встречалась с молодой девушкой — женой Алексея.
    Я дернулся, но тяжелая рука друга осадила, в ухо влетело «ш-ш-ш», и я сильнее сдавил кулаки. Кресло показалось электрическим стулом. Я буквально жарился, сидя на одном месте.
    — Мать принесла молоко, — с волнением рассказывала экономка, — а увидела… преступление. Она едва ноги унесла, но все равно пострадала.
    — Кто?! — я все-таки вскочил с места, вырвавшись из рук Звонарёва, и закричал: — Говори, кто ее тронул?!
    — Господин Береговой, присядьте, — грозно свел брови судья, — а то мы вынуждены будем вас удалить из зала.
    — Леш! — Стас оказался перед глазами. Я едва понимал, что он говорит, только считывал по губам: — Сядь, я сказал, а то вырублю.
    — Ирина Андреевна, продолжайте, — дождавшись тишины, сдавленно заговорил защитник Чехова. — Кого увидела ваша мать? И может ли она это доказать?
    — Не сможет, — опустила взгляд женщина. По ее плечам прошла заметная дрожь. — Она после случившегося ушла в себя и больше не говорит.
    — Вы предлагаете нам верить сумасшедшей женщине, которая даже не говорит? — усмехнулся адвокат. — И как это все относится к делу моего подзащитного?
    — Именно он ждал меня дома, — Ирина испуганно перевела взгляд на Чеха, а потом на меня. Слабо улыбнулась. — Когда я вернулась из интерната, дома меня ждали. М-м-маму пытали… Именно после этого она и перестала… а меня придушили и принудили слушаться. — Ирина сжала кулак, сглотнула, зажмурилась сильно, отчего из уголков глаз сорвались слезы и поползли по щеке. — Мама после этого будто умерла. Я и сама еле восстановилась.
    — Давайте вернемся к имени. Кого видела ваша мать? — адвокат как-то кисло улыбнулся, будто подозревал, что женщина сейчас подпишет приговор его подзащитному. — Кто убил Береговую?
    Я сдавил челюсть. Если этот оборотень, что сидит сейчас в клетке и сверкает глазами, тронул мою жену, а потом подстроил мою месть Кирсановым ни за какой хер, я его кокну. Не сейчас, так позже. Ему не жить! Сколько Лина пережила из-за всего этого! И Сергей пострадал ни за что! Ведь теперь ясно, что его убрали в тюрьме по приказу Чеха. Я друга предал, я… не поверил самому близкому, пошел на поводу у твари, которая дергала меня за нитки в своих целях. Почему я? Зачем он все это провернул?
    — Кирилл Носов, — выдохнула женщина, а я сел. Будто провалился под стул. Куда-то в бездну.
    Что? Носов? Старший? Но как? Почему?
    Потекли еще вопросы от адвоката. Я лишь впитывал, не особо понимая, что происходит. Ирина говорила, что ее мать чудом сбежала с места преступления, вытащив беспомощного малыша. Саша был ранен, но не сильно. Преступник, видимо, подумал, что убил его и занимался своим делом дальше. Насиловал мою жену… мертвую. Ублюдок конченный.
    Так вот почему сын меня боится! И этот шрам, как укол отверткой, у него на затылке. Я заметил недавно, подумал, что он ударился где-то в интернате, мало ли, мог просто на ровном месте упасть и рассечь кожу о камень, но оказывается…
    — Как сказала ма..
    — Все это лишь слова, догадки не очень здоровой женщины, — оборвал Ирину на полуслове адвокат. — Это никак не доказывает вину Носова Кирилла и не связывает убийство Милы Береговой с делом моего подзащитного, — подвел итоги с довольной улыбкой толстун, отступил от свидетеля и уверенно добавил: — Пока на господина Чехова нет вразумительных обвинений, кроме нескольких размытых показаний. У меня все, господин судья.
    Он щелкнул пальцами, грузно сдвинулся к своему месту, уступая очередь прокурору, но Ирина вдруг вскрикнула:
    — У меня есть доказательства вины Кирилла Носова!

Глава 59
Ангел

    Очнулась я уже в клинике, вокруг суетились врачи и медсёстры. Звонарёв носился по палате, как ветер, подтрунивал надо мной, заигрывал с девушками, шутил с врачами, пока ему не позвонили. Стас сразу помрачнел и, взяв меня за руку, легонько пожал её:
    — Не волнуйся ни о чём, думай только о себе и малышке. Мои люди надёжно охраняют больницу. Тебе нечего бояться. И за мужа не тревожься, я не дам Лёшке сделать глупость. А этих ублюдков… Я сделаю всё, чтобы каждый получил максимальный срок! Мне пора.
    Я лишь кивнула — сил говорить не было. Даже дышать было больно, но меня уже осмотрели и вынесли вердикт, что рожать буду сама. И пусть роды преждевременные, врач заверила, что всё будет хорошо.
    Звонарёв ушёл, а я медленно и глубоко задышала, как советовала акушерка. Она долгое время сидела рядом и следила за присоединённым к моему телу аппаратом.
    — Схватки пока слабенькие, — наконец сообщила женщина. — Постарайтесь поспать и набраться сил.
    Один за другим ВИП-палату покинули все медсёстры, последней вышла акушерка и, глянув на меня, тихонько прикрыла дверь.
    Я лишь вздохнула: уснуть? Как я могу спать, когда мой муж в суде? Когда мой рыцарь сражается за нашу семью и будущее счастье с многоголовой гидрой продажных и власть имущих?
    Живот резанула боль, и я снова задышала, прогоняя тошноту и муть перед глазами. Внизу живота стало горячо. Наверное, снова потекли воды. Или это начались схватки? И спросить некого, все ушли. Может, это нормально… В фильмах часто показывают, как женщины кричат на родах, будто им вырезают сердце. Я пока могла терпеть.
    И всё же… Отчего же так больно? Не только в животе. Каждый вдох приносил новую волну неприятных ощущений. Тело изнутри кололо и ломило, словно я дышала не воздухом, а битым стеклом.
    Это нервное? Я очень сильно волновалась за мужа.
    Лёшка… Он поклялся, что промолчит. Что не выдаст себя. Но Чех наверняка постарается ударить по уязвимому месту. Это его конёк — бить туда, где больнее всего. Оборотень в погонах знает, как Береговой страдает, что пошёл на поводу эмоций и переступил закон. Точно знает, что у Лютого лишь одна слабость.
    Я.
    Поэтому не убивал меня, а мучил и изводил нас обоих. Мстил медленно, наслаждаясь каждым витком агонии. Как паук, опутал всех паутиной и вытягивал силы, почти довёл до отчаяния. Ждал, что мы или поубиваем друг друга, или себя.
    Но мы с мужем выбрали путь любви и прощения. Пусть каждый шаг причинял нам боль, но это боль желанная.
    Она показывала, что мы ещё живы.
    Я застонала, не в силах больше терпеть, и нажала на кнопку вызова. В палату заглянул молодой врач. Может, практикант? Смущаясь, я попросила позвать доктора или акушерку:
    — Боль всё сильнее. Может, у меня начались схватки?
    Молодой человек подошёл и, замерев в метре, побелел, как стена. Ничего не сказав, он сорвался с места и выскочил из палаты с такой скоростью, что я заволновалась. Жала и жала на кнопку вызова, пока не увидела человека в белом халате. Кто это был — медсестра, врач или акушерка — я не могла понять. Перед глазами всё расплывалось.
    — Где Фаина?! — Женский голос почти оглушил. — Все сюда!
    Значит, это врач. Высокая и очень худая женщина с тёмными подглазинами и острым, но печальным взглядом. Она немного испугала меня, но оставляла впечатление хорошего специалиста. Другого Стас не подпустил бы к нам.
    — Твою мать, Фая! — рявкнула женщина. — Ты куда смотрела? Хочешь, чтобы девочка утонула в крови?
    Я услышала перепуганный лепет акушерки. В руку кольнуло, потом ещё раз. Мне поставили две капельницы. Вокруг суетились люди, а я плакала от нестерпимой боли и шептала:
    — Что происходит? Пожалуйста… Скажите, что со мной. Что с малышкой?
    Руку сжала сухая горячая ладонь.
    — Всё будет хорошо, постарайтесь удержать сознание. — Со мной врач говорила мягко и ласково, но тут же жёстко отдавала команды: — Срочное переливание крови. Пять кубиков…
    — Елена Петровна! — воскликнула молоденькая девушка и протянула врачу папку. — Ответы.
    Женщина, листая результаты обследования, продолжала отдавать указания, но, дойдя до последней страницы, замерла на полуслове. Женщину окружили люди в белых халатах, раздались тихие обсуждения, а сердце моё забилось раненой птицей.
    — Что там? Скажите же… Пожалуйста.
    Я едва могла шевелить губами, от нарастающего ужаса перед глазами темнело, боль резала сильнее ножа Чеха, переворачивала всё внутри. По щекам катились слёзы.
    — Пожалуйста…
    Врач подняла голову и едва слышно приказала:
    — Спасаем мать.
    У меня внутри всё оборвалось. Стало невозможно дышать, будто грудь придавило ледяной глыбой.
    «Нет, нет, нет», — мысленно молила я, глядя в зелёные глаза врача. Но она отвела взгляд, как и другие, старалась на меня не смотреть. Собрав последние силы, я подалась к ней и ухватилась за халат.
    — Ум-мол-ляю… Вы же женщина. У вас есть дети?
    Она застыла на миг, потом всё же кивнула.
    — Согласие подпишу. Что угодно, — я неотрывно смотрела на неё, теряя последние крохи сил, преодолевая слабость и головокружение. — Только… спасите мою дочь! Пожалуйста! Мой ребёнок… Она должна жить! Доктор…
    Ткань выскользнула из пальцев, а я рухнула назад, почти проваливаясь в темноту небытия.
    — Молю, — упрямо шептала, хоть не была уверена, что меня услышат. — Моя девочка. Спасите моего ребёнка. Пожалуйста…
    Последнее, что я видела, — женщина коротко кивнула. Я улыбнулась и закрыла глаза.
    Стало легко и свободно.
    Я уже не ощущала боли, не чувствовала тела. Всё растворилось. Осталось лишь прошлое. Наше с Лёшей прошлое.
    Вот муж впервые опускается на колени, трогает мой живот, прислушивается к шевелению малышки, целует мой выступающий пупок.
    И смотрит мне в глаза так долго, так пронзительно. Умоляя простить.
    Любимый.
    Я тебя прощаю за всё, что ты сделал. С радостью прощаю! Ты спас меня, вырвал из расписанной Чехом и Носовым судьбы, научил любить кого-то больше жизни. И я благодарна тебе.
    Жаль, что не могу сказать это лично. Но я спокойна за детей. Ты вырастишь и нашего сына, и малышку. Я буду смотреть на вас оттуда, с небес. Буду радоваться, что вы живы. Буду оберегать и защищать.
    Потому что очень сильно вас люблю.
    Назови дочку Милой.

Глава 60
Лютый

    Женщина пристально посмотрела на Звонарёва и кивнула, подавая сигнал. После чего зажмурилась, будто боялась, что ее начнут бить.
    Чех фыркнул и откинулся на спинку сидения. То, чем он меня привязывал к себе, то, чем обманывал столько лет — рассыпалось.
    Он знал, уже тогда знал, кто занес топор над моей судьбой. Знал и играл на этом. Сука. Тварь. Подонок…
    Держал уйму людей на привязи, но ради чего? На кой ему сдался этот Носов? Кирсанов? Почему сам не грохнул их? Или чужими руками делать больно — приятней?
    И почему Серый был вечером у нас дома и мне об этом не сказал? Он ведь приходил к Миле в тот вечер. Говорил с ней еще живой. Видел ее последним. Слышал ее голос, смотрел в глаза. И за два года ни слова не проронил. Ни разу не заикнулся. Зачем? Кого прикрывал? Что пытался замять?
    Вел двойную игру для Чеха?
    Или чувствовал вину, что ушел невовремя и не спас Милу — любовь всей его жизни?
    Это злило. Безумно. Убивало во мне спокойствие и терпение. А еще под сердцем колотилось беспокойство за Ангела. Она там одна. Рожает. Ей больно, а я не могу быть рядом. Несправедливо!
    — Я сохранила одежду малыша, — призналась Ирина, вернув меня в реальность из раздумий. — Она была в крови. И это была чужая, потому что кровь от раны была на спине, а эта украшала горловину и грудь. У Саши были гематомы на шее, преступник пытался его задушить, скорее всего, — Ирина опустила голову и поникла. — Я не знаю точно, но тогда была в этом уверена. Мне ребенок был в тягость, денег едва хватало, и я испугалась, что мать влезла во что-то жуткое, потому отнесла мальчика в приют.
    — Спасибо, что вы нам все это рассказали, но это домыслы. Ближе к делу, Ирина Андреевна, — раздражался адвокат.
    — Единственное, что у меня получилось скрыть от вашего подопечного, это Сашку. Чехов шантажировал, пугал. Он… — женщина захлебнулась словами, засопела, а потом отмахнулась, будто от призрака.
    — Вы говорите, что господин Чехов угрожал вам?
    — Не только мне, — она кротко кивнула, смяла руки на груди. — Он издевался над мамой, когда я вернулась, пытаясь выведать все, что она видела. После Валентин бил меня в живот и резал мне ладони, глядя в глаза, как сумасшедший, пока я не дала слово молчать о случившемся. Пока не поклялась прислуживать, — она протянула дрожащие руки, и я увидел тонкие надрезы на ладонях, почти такие же, как у Ангелины.
    — Может, вы неудачно упали в кусты, когда шли навеселе из клуба? — ухмыльнулся защитник.
    — Я не пью, — призналась Ирина и быстро захлопала глазами. — Я с детьми работаю и никогда себе такого не позволяю. У меня многолетний стаж.
    Вмешался судья:
    — Ближе к сути.
    Адвокат нахохлился, раздул губы и уточнил:
    — Почему вы думаете, что кровь на одежде мальчика принадлежит Носову?
    Женщина медленно сложила пальцы и показала на зверя в клетке.
    — Потому что он в тот день говорил лишь о нем.
    — Что именно?
    — Что Мила его дочь.
    — Чья? Точнее.
    — Дочь Валентина, конечно. Хотя потом он кричал обратное, что она дочь Носова. Я думала, что Чехов сошел с ума, и от страха едва понимала, что происходит.
    Я открыл рот с шумным вздохом, повернулся к Стасу, но он быстро показал мне знак «молчать».
    — Расскажите подробней, что именно вы слышали от Чехова в тот день?
    — Он орал, что жену похитили. Я поняла, что ее долгое время держали в плену, и после она забеременела. Валентин убивался горем, но тест показал его отцовство, пришлось принять ребенка. После жена свихнулась и попыталась покончить собой.
    — Молчи, сучка! — из клетки послышался свирепый голос Чехова. — Замолчи!
    — Продолжайте, — вмешался судья. — Подсудимый, соблюдайте тишину.
    Я превратился в слух. Сфокусировался на женщине, которая была ключом к разгадке. Осознавая, как я был близок все это время к правде и ничего не замечал. Ирина всегда вела себя прилежно, выполняла работу безупречно и скрывалась с глаз, но она всегда все слышала и все передавала своему «господину». Мне ли не знать, как Чехов может уговаривать.
    — Жена Чехова при смерти призналась, что анализы дочери подделала и сказала имя того, кто отец ребенка.
    — Кто это был?
    — Кирилл… Носов.
    Твою ж мать! Так месть была не Кирсанову, а Носову! Вот оно что! Носов же думал, что Мила — дочь Чехова, его заклятого врага, и решил убить ее. Как все банально и жестоко, ведь убил свою дочь. Гореть ему в аду!
    В этот миг я понял, что своим жестоким поступком спас невинную девчонку, маленького Ангела, что попала под тяжелые камни взрослых разборок. Да, не отмоюсь никогда. Да, буду просить прощения вечно.
    Но нет, никогда об этом не пожалею. Потому что буду любить ее до смерти.
    Я с трудом выдохнул горячий воздух и расправил плечи — стало чуточку легче. Только глухо под ребрами стучало волнение. Тук-тук. Тук-тук. Пожалуйста, Боже, сохрани их! Мою дочь и жену.
    Стас поднялся, распахнул кожаный портфель с деловым видом, выложив аккуратно свернутую футболочку Сашки перед прокурором. Я скрипнул зубами и прикрыл ладонью глаза, чтобы не видеть и не вспоминать, но вещь уже отпечаталась перед внутренним взором — это было так тяжело, что воздух снова ушел из легких. Я помню синие машинки принтом по белой ткани футболки — мы вместе с женой покупали, незадолго до ее смерти.
    Теперь же белоснежная ткань пожелтела, а машинки изгваздались рыжими пятнами.
    — Мы провели анализ крови, — поднялся прокурор. — Здесь три вида. Мальчика, Милы Береговой и… того, кого жертва укусила за руку — Кирилла Носова. — Он показал снимок. — Это фото руки подозреваемого мы сделали в больнице. Для более глубокой экспертизы нужно время, но здесь четко видно укус, осталось лишь сравнить с челюстью жертвы. Могу я добавить улики к делу?
    — Протестую, — хрипло возмутился адвокат и дернул галстук, который давно съехал набекрень. — Это не относится к делу.
    — Господин судья, самым прямым образом относится, — твердо отчеканил Роман Ефремович.
    — У меня нет вопросов, — ретировался адвокат и рухнул на место, явно понимая, что проиграл очередное дело.
    — Продолжайте, — устало согласился судья и показал на прокурора.
    До заседания за нужные доказательства, которые я припрятал на черный день — документы о захватах компаний, записи угроз, фото избиений жертв — этот человек обещал не просто облегчить мою участь, но и при хорошем стечении обстоятельств снять обвинения, но я мало верил. Чудес не бывает. Готовился ко всему, лишь бы спрятать Ангела и детей от мрази в погонах.
    Роман Ефремович провел рукой по густой седине на висках и продолжил говорить:
    — Зная, кто убил Милу Береговую, Валентин Чехов утаил этот факт и два года скрывал от горем убитого отца местонахождение сына. Ведь, — прокурор повернулся к Ирине, сощурился, как дикий пес, что учуял добычу, — Чехов все-таки догадывался, что вы спасли Александра? Я прав? Просто придерживал этот факт до удачного момента.
    — Да, — судорожно сглотнув, выдавила Ирина. — Это выплыло перед свадьбой Ангелины. Чехов пригрозил, что если я не скажу, где спрятан мальчик, он доведет дело до конца, убьет и меня, и… а я… — женщина затряслась и стала тереть уголки глаз платком, — я так боялась за маму. У меня больше никого нет.
    — Чехов Валентин принуждал вас следить за Виктором Кирсановым?
    — Да.
    — Что еще вам известно?
    — Он шантажировал Волкова Сергея, чтобы тот давил на Алексея.
    — Чем именно шантажировал?
    — Он говорил, что расскажет Береговому, что Сергей и Мила были любовниками.
    — Это неправда! — я не сдержался. Подпрыгнул, но тут же был придавлен рукой Звонарёва.
    — Леша, молчи, — зарычал Стас, дернув меня вниз. — Я тебя укушу. У тебя есть Ангел! Лина рожает, вспомни об этом.
    — Пусть не несет чушь! Мила мне не изменяла. — Сплошная боль — это не сказки. Когда живого места в душе не осталось, кажется, что ты ныряешь в гиблое корыто, наполненное осколками лживой жизни.
    — Я должна была подсунуть эти фото Алексею, — быстро говорила Ирина, словно боялась не успеть, — если что-то пойдет не так на суде над Волковым. — Ирина осторожно вытащила конверт, который держала все это время на коленях, и показала его прокурору.
    Он вытащил снимки и поднес их ко мне.
    — Это ваша жена?
    Они обнимались. Моя жена обнималась с Волчарой. Они сплелись в чувственной позе, и Мила, прикрыв глаза, положила щеку ему на грудь.
    — У меня больше нет вопросов, — прокурор резанул ладонью воздух и повернулся к судье. — Дело больше не имеет смысла. Нужны новые свидетели, улики, и, похоже, будет еще один обвиняемый. У нас есть доказательства, что Валентин Чехов угрожал семьям Береговых, Волковых, Кирсановых. Все ради мести Носову, который сейчас прячется в больнице… Жив-здоров, а не как думает полмира, что крупный олигарх пострадал во время взрыва. Пострадал охранник, который накрыл шефа своей грудью и оставил семью без кормильца…
    — Не спрячется, сучонок! — перебил прокурора Чехов и на весь зал прокричал: — Я достану всех, кто причастен! Даже из тюрьмы, даже с того света. Каждого, кто связан или хотя бы просто улыбался этой твари.

Глава 61
Лютый

    Меня полностью оправдали и спокойно отпустили. Прокурор сдержал свое слово. И пусть остались вопросы — сейчас для меня важно быть рядом с любимым Ангелом.
    Я очнулся позже, когда Дэми прорывался сквозь вечерний воздух города бронированной машиной и вез меня к жене, в больницу. Последние минуты суда оказались самыми сложными, но слова Стаса «у тебя есть Ангел» будто вернули мне дыхание.
    Она у меня есть! И будет со мной до старости.
    Я отпускаю прошлую жизнь. Всех отпускаю. Кирсанова, Чеха, Милу, Сергея, даже Настю. Я хочу начать с нуля.
    Больничные коридоры, словно кносские лабиринты (от авторов: отсылка к греческой мифологии), не кончались. Я бежал. Бежал так, что мышцы ног сводило судорогами. Но я все равно бежал.
    А у палаты меня задержали двое. Женщина-врач лет пятидесяти и молодой медбрат.
    Я кричал. Они кричали. Было горько, страшно. Больно. Страшно оттого, какой я беспомощный на самом деле. Больно, потому что не успел Лине сказать, как сильно ее люблю. Что буду всегда рядом. Уезжая в суд, боялся ей что-то обещать, просто просил беречь себя.
    — Мы можем спасти или вашу жену, или ребенка, — сухая женщина невысокого роста смотрела на меня с легко читаемой жалостью. — Выбирайте. Вы-би-рай-те, — шевелились ее губы.
    — Я заплачу, — все что смог я выдавить. Стена влепилась в спину, показалось, сломала лопатки. Ребра раздались, а потом схлопнулись — стало душно, невыносимо тяжело разогнуться и стоять прямо. — Любые деньги, — захрипел я. — Спасите обеих. Умоляю…
    — Ваша жена, перед тем, как потерять сознание, просила, чтобы вы дочь назвали Милой.
    Я открыл рот, но закричать не смог. Лишь хватал губами воздух, но его все равно не хватало. Рванул волосы и скорчился на полу.
    Боже, я знаю, за что ты меня наказываешь, но их за что?! Ангелину и дочь за что?! Прошу тебя, спаси и сохрани. Лучше меня забери! Все что хочешь бери, но не их!
    Наверное, я орал это вслух, потому что Стас упал рядом на колени и сильно меня встряхнул. Больно шлепнул по щеке крупной ладонью.
    — Ты нужен ей сильным, не сломленным. Целым нужен! Ангел ради тебя столько перенесла, а ты сдаешься?! А ну встань и жди у той двери, где она борется за жизнь! Жди, пока не вынесут дочь — здоровую! Ты меня слышишь?! Ты же Лютый! Вспомни об этом!
    Я покачал головой, в ушах что-то затарахтело, в груди затрещало. Я понял, что если не поднимусь сейчас, то не поднимусь никогда. Потому схватился за руку друга и перенес оставшиеся силы на ватные ноги.
    Через несколько часов гнетущей тишины в стеклянных дверях появилась знакомая врач. Она стянула маску с лица, и я прочитал по глазам — все не просто плохо, а очень плохо.
    — Мы пытались спасти обеих, — устало начала женщина. — Пятьдесят процентов отслойки заметили поздно, к сожалению. Мать в коме, а ребенок…
    Она вдохнула, а я сильнее сжал кулаки и до боли хрустнул зубами.
    — Что с дочерью?
    — Идите за мной, — врач повернулась и позвала нас рукой. Остановилась около стеклянной стены и сказала: — Дети при таких осложнениях выживают редко.
    Чтобы окончательно не свихнуться от правды и не упасть, я уперся плечом в стену и перевел взгляд на Стаса.
    Он улыбался сияющими белизной зубами. Улыбался, черт!
    Проследив за его взглядом, я увидел в небольшом боксе розовый комочек, обвешанный трубками.
    — Ваша дочь, господин Береговой, очень цеплялась за жизнь. Через неделю мы ее выпишем, — и врач отстранилась, пропуская меня к стеклу.
    Никогда еще я не был так одновременно счастлив и разбит.
    — А жена? — влипнув лбом в ограждение и приложив обе ладони на холодное стекло, я впитывал образ дочурки. Крошечный носик, малюсенькие пальчики, реденькие темные волосики на темечке. Ангелочек. Мой Ангелочек.
    — Ничего не можем сказать. Она потеряла слишком много крови, и если очнется, больше не сможет иметь детей. Держитесь, — и врач ушла.
    А я держался.
    За воздух. За веру и надеж