Караванные города

Караванные города

Аннотация

    Предлагаемое издание - перевод на русский язык путевых очерков и исторических зарисовок М.И.Ростовцева - влиятельнейшего русского антиковеда, академика-эмигранта, получивших общее название "Караванные города".
    Для специалистов в области истории Древнего мира, студентов и аспирантов, а также широкого круга читателей.

Оглавление

Михаил Иванович Ростовцев Караванные города

М. И. Ростовцев, Ближний Восток и караванные города

    Конец XIX — начало XX в. — своеобразная веха в истории изучения Египта, Ближнего Востока и Индии, время всплеска бурного интереса к этим областям Древнего мира, которые стали в то время и более доступными, и менее опасными для путешественников.
    Ближний Восток, так же, как и Египет, уже давно притягивал интересы Михаила Ивановича Ростовцева. Ученый отмечал: «Почти невозможно знать Египет, не побывав там, и притом повторно»[1]. То же самое справедливо и для Ближнего Востока. Как правило, все путешественники, побывавшие там хотя бы раз, были очарованы его манящей, притягательной и загадочной недосказанностью, точно так же, как тайнами далекого прошлого и слабо известного настоящего.
    Рубеж веков — время зарождения современной науки об истории древних обществ, а также идеи исследования массового материала, нужног о для того, чтобы «прежде всего, воссоздать картину… построить из богатого, но все-таки обрывочного материала… Политическую, религиозную и культурную физиономию»[2].
    М. И. Ростовцев писал об этой эпохе: «Каждый день приносит нам новое, и это новое… требует долгой и детальной работы, работы не только по книгам и изданиям, а в еще большей мере работы на месте»[3]. «Я люблю видеть вещи, которые изучаю…»[4]. Эта любовь — видеть своими глазами изучаемые предметы — бесспорно, была причиной большинства путешествий историка на протяжении всей его жизни.
    Излагая свои взгляды на постижение истории, ученый, чуждый догматизма, придавая большое значение влиянию географических, исторических и национальных факторов на историю, в то же время предупреждал: «Надо помнить при этом, что процесс всей этой работы в голове исследователя совершается далеко не так стройно и систематически, как это кажется, далеко не по тем рубрикам, на которые он распадается на бумаге; надо помнить, что один вывод теснит и гонит другой и что часто, если не всегда, приходится начинать не с начала, а с середины или конца, в зависимости от поставленного вопроса и от хода работы каждого исследователя»[5]. «Наше знание растет и ширится, из тумана откровения постепенно переходим в реальные формы знания»[6].
    Среди русской интеллектуальной элиты конца XIX — начала XX в. особую популярность приобрели «археологические путешествия».
    Необходимо подчеркнуть, что Востоком в то время было увлечено не только русское общество, но также европейцы и американцы.
    Однако путешествия М. И. Ростовцева на Ближний Восток и в Египет — это ни в коей мере не дань моде, не простое стремление к смене впечатлений, а скорее стимул в профессиональной деятельности, научная необходимость. Путешествуя, ученый посещал зарубежные музеи для завершения исследований, предпринимал поиски редких научных изданий в библиотеках разных стран.
    В России у М. И. Ростовцева было множество предшественников, совмещавших в своих поездках по средиземноморским странам любознательность путешественников с научным интересом и анализом увиденного. Среди самых именитых ученых-путешественников — С. С. Абамелек-Лазарев[7], А. В. Прахов[8], Н. П. Кондаков, предпринявший в 80–90-е гг. XIX в. три поездки в Египет и на Ближний Восток[9].
    Даже в пожилом возрасте Ростовцев оставался заядлым путешественником, и жажда новых открытий, хотя и не столь острая, как в молодости, не покидала его. Перемена мест, путешествия благотворно действовали на ученого, приносили глубокое умиротворение, повышали жизненный тонус. Впрочем, в этой склонности было и нечто типологическое, роднившее Ростовцева со всем его романтическим поколением, стремившимся посредством путешествий — прежде всего на Восток — расширить горизонты своего познания в поисках нового и необычного.
    Изучение археологических памятников и музеев на местах, впечатления от увиденного помогали ученому понять, «какое влияние на мировую греко-римскую культуру, на основах которой выросли и мы, оказало многотысячелетнее культурное развитие» древнейших цивилизаций[10].
    Во время своих путешествий Ростовцев не ограничивался лишь историческими и археологическими памятниками. Его интерес простирался значительно дальше. Пытаясь понять природу связей древневосточных культур с культурой античного Средиземноморья, он, веря в «идею непрерывной мировой эволюции»[11], сравнивал прошлое и настоящее Востока.
    Для Ростовцева важнейшим исходным моментом являлось собственное восприятие исторического факта. Правда, в процессе исторического анализа он все же включал его в общий исторический и социальный контекст.
    «Караванные города» — книга, складывавшаяся постепенно. Известно, что газеты начала XX в. любили публиковать различные заметки о путешествиях по экзотическим тогда странам Ближнего Востока и Северной Африки. Многие газеты финансировали путешественников, согласных делиться с их читателями своими впечатлениями от поездки.
    Такая история нам известна по «Путешествию на Восток» Жерара де Нерваля (Жерар Лабрюни). Немногие скудные сведения об этом путешествии, дошедшие до нас благодаря частично сохранившейся корреспонденции Нерваля, красноречиво свидетельствуют о том, что средства, необходимые для путешествия, были, скорее всего, предоставлены ему одним из издательств и несколькими газетами под обязательство написать путевые заметки[12].
    Когда в 1911 г. чертежник берлинского проектного бюро Петера Беренса Шарль-Эдуард Жаннере (в будущем знаменитый французский архитектор Ле Корбюзье) вместе со своим приятелем Августом Клип-штейном решил совершить путешествие на Восток, до Константинополя, он, имея минимум денег, решил писать заметки для газеты, выходящей в его родном городе Ла-Шо-де-Фон. Впоследствии эти заметки были переработаны, дополнены различными материалами и обобщены в книге «Путешествие на Восток»[13].
    Вполне вероятно, что подобные договоренности могли существовать также между М. И. Ростовцевым и редакциями некоторых эмигрантских газет, поскольку в «Предисловии» к «Караванным городам» автор характеризует предварительный набросок книги — серию статей о впечатлениях от своего путешествия в Сирию, Аравию и Палестину в 1928 г., опубликованных в эмигрантских газетах «Руль» (Берлин)[14] и «Возрождение»[15] (Париж) как путевые заметки. К сожалению, архивы редколлегий эмигрантских периодических изданий почти не сохранились, а публикации мемуаров сотрудников были изданы спустя много времени после того, как вышли последние номера газет и журналов, и не содержат информации о «внутренней» редакционной жизни[16].
    По свидетельству Ростовцева, эти заметки были переработаны и дополнены несколькими новыми очерками для публикации в одном из авторитетнейших «толстых» журналов Русского Зарубежья — «Современных записках» (Париж)[17]. Затем статьи, увидевшие свет в «Современных записках», были переработаны еще раз для их публикации отдельным изданием, которое под названием «О Ближнем Востоке»[18] увидело свет в парижском издательстве «Современные записки». О том, что отдельное издание статей было специально подготовлено для публикации и выверено самим автором, свидетельствует рукопись «О Ближнем Востоке», хранящаяся в архиве Йельского университета[19].
    Следует обратить внимание, на тот факт, что газеты «Руль» и «Возрождение» продублировали не все «Письма с Ближнего Востока». Наиболее полно ими опубликована, условно называя, «первая серия» этих писем — впечатления о Египте — письма с первого по третье. Что касается «второй серии» — об интересующих нас караванных городах Аравии и Сирии, то ей повезло меньше, поскольку одно письмо (четвертое) было опубликовано только газетой «Руль», а два письма — пятое и шестое — только газетой «Возрождение»[20]. Еще одну статью — «Сумер и Аккад», которую условно можно назвать «письмом с Ближнего Востока» и отнести к «третьей серии» публикаций, журнал «Современные записки» опубликовал уже в 1932 г.[21]
    Именно публикации путевых очерков «О Ближнем Востоке. Караванные города Аравии, Заиорданья и Сирии» в «Современных записках» легли в основу книги «О Ближнем Востоке», для которой М. И. Ростовцев написал дополнительный очерк «От Востока к Западу», разделив его на две части «Кипр и Родос» (I) и «Греция» (II). Последний очерк — впечатления мая 1928 г. о посещении Кипра, Родоса и Афин на обратном пути из Сирии.
    С 1928 г. Ростовцев ежегодно бывал на Ближнем Востоке, что было связано с началом раскопок парфянской крепости Дура-Европос. Первый сезон раскопок пришелся на весну 1928 г. В дальнейшем Ростовцев стал настаивать на проведении раскопок и в зимнее время, поэтому следующие сезоны охватывали продолжительные периоды с октября по март-апрель (второй сезон — октябрь 1928 — март 1929 г., третий сезон — октябрь 1929 — апрель 1930 г., четвертый сезон — октябрь 1930 — апрель 1931 г.)[22]. Благодаря регулярным археологическим раскопкам в Дура-Европос главы, посвященные этой крепости в «Караванных городах», отличаются большей детализацией, изобилуют подробными описаниями проводимых археологических исследований и предварительным рассмотрением их результатов по сравнению с главами о Дуре в «Письмах с Ближнего Востока».
    Как видно из всего вышеприведенного, фактически «Караванные города», появившиеся в результате путешествий М. И. Ростовцева в 1928–1931 гг. на Ближний Восток и сложившиеся из отдельных очерков, выходивших в свет в тот же период, имеют автобиографический характер и как ни одно другое произведение автора позволяют подробнее рассмотреть личность ученого.
    В «Письмах с Ближнего Востока» и «Караванных городах» Ростовцев в весьма непринужденной манере рассказывает о своих прогулках по историческим местам, о легендарной и документарной истории различных областей Ближнего Востока, разбавляя воспоминания путешественника научными описаниями археологических памятников, упоминаниями об изысканиях в библиотеках и о многих других вещах, входивших в круг его интересов. Прошлое и настоящее, реальность и мираж составляют фон, на котором в сложном контрапункте ученый рассказывает о Ближнем Востоке и его памятниках, о его древней и современной природе, о его городах и людях.
    В своих «Караванных городах» ученый-путешественник демонстрирует не только восприимчивость туриста к меняющимся пейзажам и лицам и умение увлекательно рассказывать о них, но и колоссальную эрудицию. Таким образом, путешествие для Ростовцева было не только приобретением новых впечатлений, но и своеобразной проверкой старых знаний. Михаил Иванович был неутомимым читателем, поэтому естественно, что готовясь к поездке на Ближний Восток, он старался предварительно максимально подробно разработать маршрут и для начала ознакомиться с ним с помощью письменных источников.
    В некоторых главах «Караванных городов» Ростовцев предстает великолепным пейзажистом, который в своем искусстве описания природы и городов очень удачно сочетает традиции романтической и реалистической школ. С волнением ожидает он встречи с ландшафтами, уже знакомыми ему не только по книгам и картинам, но и по прошлым путешествиям. Он счастлив, когда образы, существующие в его воображении и реальные, совпадают, и тогда романтический пафос его описаний проявляется в полной мере.
    С восторгом открывает он для себя Петру: «Я испытываю искушение уподобить город чуду из «Тысячи и одной ночи». Когда с высот спускаешься в долину реки, прорвавшей себе путь через темно-красные скалы Петры, кажется с высоты, что Петра — это большой причудливый нарост, кусок красно-лилового мяса, севший между золотом пустыни и зеленью холмов. Зрелище необычное, которое становится еще более необычным, когда кавалькада медленно проходит в ущелье реки, и когда направо и налево идут ввысь пестрые — красные, оранжевые, лиловые, серые, зеленые пласты все сужающихся скалистых стен ущелья. Они дики и красочны; контраст света и тени; свет — ослепляющий, тени — черные. Иногда ничего не указывает на то, что это ущелье веками служило людям большой дорогой, по которой шагали верблюды, ослы и лошади, тянулись купцы-бедуины, ощущавшие, как и мы, если не прелесть, то ужас и мистическое очарованье ущелья. Иногда можно увидеть фасад зубчатой гробницы-башни, или алтарь храма, расположенного высоко на вертикальных стенах с надписями и приветствиями некоему божеству, написанными на набатейском языке. Наш караван медленно идет по узкому ущелью, до тех пор, пока перед нами внезапно не появляется сверкающий розовооранжевый на солнце фасад храма или гробницы. Изящные колонны, причудливые арки, соединяющие колонны и покрывающие ниши, статуи в нишах — все это в каком-то новом, неожиданном для человека, знакомого с античностью в ее классическом аспекте, стиле. Как будто перед нами встала грандиозная декорация эллинистического театра, как будто высечена в скале часть стенной росписи Помпей…» (см. с. 46, 47).
    Однако нередко ему приходилось наблюдать, как рушатся один за другим прекраснейшие города, созданные его свободным и богатым воображением. В этом случае он с горечью констатировал несходство мечты и конкретной действительности, и тогда в его искусстве на время брали верх реалистические тенденции.
    Ростовцев в «Письмах с Ближнего Востока», а затем и «Караванных городах» предстает иногда очарованным странником — добродушным и наивным, иногда удивленным туристом, озабоченным только поисками красивых пейзажей и экзотических зрелищ. За живописными полотнами, нарисованными им, таится лежащий в основе всякого истинно поэтического мышления поиск глубинного смысла, гармонии и попытка постичь ее во времени и пространстве. Можно сказать, что Ближний Восток и караванные города благодаря запискам М. И. Ростовцева обрели пространственное измерение.
    Переводчиками «Караванных городов» стали супруги Дэвид и Тамара Тэлбот Райс. К сожалению, доступные и имеющиеся в нашем распоряжении архивные материалы не позволяют однозначно ответить на вопрос, были ли автор и переводчики книги знакомы до начала подготовки «Караванных городов» к публикации в Оксфорде. Сопоставление некоторых фактов биографии М. И. и С. М. Ростовцевых и Тамары (Елены) Тэлбот Райс (Абельсон): петербургское прошлое, пребывание в 1919–1921 гг. в Оксфордском университете, близость научных интересов (увлечение археологией и искусством Ближнего Востока и скифами), работа последней в Колумбийском университете, продолжительное пребывание в Париже и на Ближнем Востоке — позволяют предполагать, что выбор переводчиков для книги не был случайным.
    Дэвид Тэлбот Райс (1903–1972) — уроженец английского Глостершира. Будучи выпускником престижнейшей британской школы Итон (Eaton), он продолжил образование в Оксфорде (Christ Church College) по специальности антропология и археология. После окончания университета Райс провел несколько полевых археологических сезонов. Его основными увлечениями были без исключения все области истории Византии, а впоследствии он увлекся также историей исламского искусства. Именно поэтому он и стал одним из первых преподавателей во вновь созданном Courtauld Institute Лондонского университета. С 1934 г. до самой смерти Д. Тэлбот Райс возглавлял кафедру изобразительного искусства Эдинбургского университета. Преподавательская деятельность была прервана им только во время Второй мировой войны, когда ученый возглавлял (с 1943 г.). Ближневосточный отдел Британской военной разведки М13Б, в зону ответственности которого входила вся территория Восточной Европы и Югославия, за исключением СССР и скандинавских стран. С этого поста Райс ушел в отставку майором. В Эдинбургском университете в его честь основана и названа Галерея изобразительного искусства (Talbot Rice Gallery)[23].
    Малая Азия входила в круг научных интересов супруги Дэвида Тэлбота Райса — Тамары (Елены) Тэлбот Райс, урожденной Абельсон. Она родилась в Петербурге в 1904 г. в семье промышленника и финансиста Бориса Абелевича Абельсона и Луизы Елизаветы («Липы») Виленкиной и была крестницей Льва Толстого. До эмиграции в 1917 г. с семьей сначала в Финляндию, а затем в Лондон и Париж посещала Петербургскую женскую гимназию Л. С. Таганцевой. В Англии до перехода в 1921 г. в Society of Oxford Home Students (ныне St. Annes College) училась в Cheltenham Ladies College и St. Hughs College (оба — Оксфорд).
    После 1924 г. Т. Абельсон переехала в Париж к своей теперь уже обедневшей семье. Здесь она подрабатывала журналистикой, но вскоре уехала в Нью-Йорк и стала вести исследовательскую работу для профессора Карлтона Хейса (Carlton Hayes), преподававшего тогда в Колумбийском университете (Columbia University).
    В 1927 г. она вышла замуж за Дэвида Тэлбога Райса и вновь вернулась в Париж, где ее муж на протяжении последующих трех лет учился под руководством известнейшего византиниста Габриеля Милле (Gabriel MIIIet). Вместе с мужем Тамара Тэлбот Райс принимала участие в археологических раскопках в Греции, Югославии, Болгарии, Грузии, Иране и Турции. Некоторыми раскопками она руководила лично. В 1937 г. Т. Тэлбот Райс опубликовала книгу «Иконы Кипра»[24]. Во время Второй мировой войны она работала в Лондоне в Турецком отделе министерства информации. После войны с небольшими интервалами опубликовала сразу несколько книг — «Скифы», «Сельджуки в Малой Азии» и «Повседневная жизнь в Византии».
    Ее последняя научная публикация (1970) — первая на английском языке подробнейшая биография Елизаветы Петровны, где автор весьма высоко и позитивно характеризует как саму русскую императрицу, так и эпоху ее правления[25].
    После смерти мужа в 1972 г. Тамара Тэлбот Райс начала писать мемуары, отрывки из которых ее дочь опубликовала в 1996 г.[26], уже после смерти их автора[27].
    В данном издании мы нашли целесообразным разместить не только полный перевод книги «Караванные города», но также включить в «Приложение» обе части очерка «От Востока к Западу», почти неизвестного современному читателю, который, как мы указывали выше, был написан М. И. Ростовцевым при подготовке отдельного издания «О Ближнем Востоке», а также две рецензии на книгу «Караванные города».
    Как и в прежних наших публикациях[28], мы стремились максимально сохранить язык и стиль автора, не вносили никаких исправлений в текст, за исключением тех случаев, когда имели дело с явными опечатками или ошибками.
    К. А. Аветисян

Предисловие

    Эта книга — итог серии путевых заметок, написанных в 1928 г., в то время, когда впечатления от путешествия в Сирию, Аравию и Палестину в начале того года были еще свежи в моей памяти. Эти очерки появились сначала в двух русских газетах, публиковавшихся в Берлине и Париже, — «Руль» и «Возрождение», позже они были перепечатаны в русском журнале «Современные записки» (Париж), на сей раз с некоторыми исправлениями и дополнениями и с добавлением нескольких новых очерков. Наконец, в 1931 г. они появились в Париже в виде книги под названием «О Ближнем Востоке». Затем Clarendon Press предложил мне подготовить английское издание, но так как я собирался предпринять еще одно, более амбициозное, путешествие на Ближний Восток, то решил отложить до своего возвращения пересмотр рукописи для английского издания. Я хотел вновь посетить те места, которые и стали предметом моих очерков, включить в маршрут моего путешествия Нижнюю Месопотамию, современный Ирак.
    Новые, живые впечатления, с которыми я вернулся из путешествия, возможность, которую оно мне дало изучить руины подробно, признание того, что археология сильно продвинулась вперед в изучении этих мест, позволили мне сделать так много новых выводов, что я почувствовал себя обязанным не только пересмотреть свой текст, но даже частично переписать его. Делая это, я опустил два последних очерка из русского тома, так как они были посвящены Родосу, Кипру и Микенской Греции, а не караванным городам.
    Совершая эти путешествия, я мог собирать материал, которым и проиллюстрировал эту книгу. Этим я обязан частично моей жене, частично Службе древностей Сирии и Ливана и ее директору А. Сейригу (Н. Seyrig), а частично руководителям раскопок в Джераше и Дуре — докторам Фишеру (С. Fisher) и Пилле (М. М. PIIIet) и профессору Хопкинсу (С. Hopkins). Пользуясь случаем, хочу выразить мою искреннюю благодарность за столь деятельное участие.
    Я не могу претендовать на то, что дал в этой книге окончательную и полную картину караванной торговли вообще или жизни некоторых караванных городов в частности. Рассмотрение караванной торговли связано с многочисленными проблемами по экономике, географии, климату и истории, которые никогда не были полностью исследованы и которые ни один ученый не рассматривал в такой связи. Соответственно раздел, который я посвятил истории караванной торговли на Ближнем Востоке, не более чем очерк, план большой работы, которую в будущем предстоит выполнить кому-нибудь другому.
    Разделы, посвященные караванным городам, так же несовершенны. Мой выбор этих городов случаен. Он основан не на исторической значимости рассмотренных городов, а на количестве доступных сведений или, если быть более точным, на уровне сохранности руин. Например, очевидно, что в Сирии такой город, как Дамаск, имеет более долгую и более поучительную историю как караванный город, чем Пальмира, а в Заиорданье Амман больше и важнее, чем Джераш. В северной Сирии история Алеппо спустя столетия более поучительна, чем история Дуры. Но от истории этих важных городов сохранилось так немного, а то немногое, что сохранилось, так фрагментарно по своему характеру, что представление, которое мы можем составить, неизбежно будет неполным. В Дамаске, например, следы караванных путей, храм и караван-сараи по-прежнему заметны, но старое так закрыто новым, что топография древнего города становится понятной только тогда, когда ее изучают в связи с Петрой и Пальмирой. А Амман — новый город, который постоянно растет, и поэтому никогда не будет полностью раскопан. Еще сложнее реконструировать топографию Алеппо, который до сих пор еще не исследован. Именно такие соображения предопределили мой выбор; пусть читатель судит, правильно ли я поступил.
    Наконец, я должен сказать несколько слов о моем подходе к рассмотрению отдельных городов. Сирия, Палестина и Аравия вступают сейчас в период систематических исторических и археологических исследований, и возможно, что вскоре они прольют новый свет на караванные города, которые рассматриваются в этой книге. Критик может спросить: зачем в таком случае я спешу делать выводы? Почему бы мне не подождать появления новых фактов, на основе которых можно будет сделать менее спорные реконструкции? Такой вопрос закономерен; археологические исследования часто дают лишь общий план развития поселения, имеющего большое значение. Для того чтобы поиск был как можно более простым и удовлетворительным, важно представить точный объект исследования. Я не считаю, что дал исчерпывающий обзор тех исторических проблем, к которым обращаюсь на этих страницах, однако уверен, что направление исследования, которое здесь указал, правильно, что историческое значение многих сирийских городов только выиграет от того, что станет известно, что они были городами особого типа, и когда их развитие в качестве караванных городов будет вполне осмысленно.
    Еще несколько слов о библиографическом приложении. Я никогда не публиковал книг без выражения своей признательности тем, кто прежде меня рассматривал какую-нибудь отдельную проблему, — это мой принцип. Я прошу прощения, что не мог сослаться на все древние источники и современные книги и статьи, которые использовал. Если бы я поступил таким образом, то полностью изменил бы характер книги. Поэтому я ограничился упоминанием тех книг и статей, в которых читатель может найти процитированные или опубликованные источники и которые содержат подробную и современную библиографию.
    М. Р.

I Караванная торговля Исторический очерк

    Что я имею в виду, говоря о «караванных городах»? Прежде чем ответить на этот вопрос, я должен напомнить несколько общеизвестных фактов, и начать, рискуя говорить об общеизвестном, с конфигурации Сирии и Финикии, Палестины, Месопотамии и Аравии (см. карту 1). Огромный четырехугольник Аравийского полуострова с юга омывается океаном, с востока и запада двумя бухтами океана — Персидским заливом и Красным морем. За исключением небольшой плодородной полосы на юго-западном побережье Аравии, так называемой Arabia Felix, и нескольких оазисов, Аравия — страна сплошной пустыни. На севере возвышенности и горы Палестины, Финикии, Сирии, Малой Азии и Иранского плато образуют границы пустыни и полумесяцем окаймляют ее. Снега и обильные дожди, которые выпадают в горах Ливана, Тавра и на Иранском плато, питают ряд крупных и мелких рек, как Иордан, Оронт, Евфрат, Хабур, Тигр, а они, в свою очередь, создают богатые плодородные равнины. Плодородие, обусловленное реками и частыми дождями, освежающие морские бризы превращают прибрежную полосу Средиземного моря — приморские Палестину, Финикию и Сирию в почти непрерывный пояс естественных садов и богатых полей. За областями побережья эти же реки и дожди отняли у пустыни широкий полумесяц орошенной или полуорошенной земли, превратив ее в богатейшие пастбища для кочевого населения пустыни и потенциальную ниву для оседлого населения. Более того, бурные потоки Тигра, Евфрата и Хабура и их притоков могут быть обузданы и использованы местным населением для орошения и завоевания у пустыни значительных полос земли вдоль крутых берегов этих рек. Наконец, вместе Тигр и Евфрат создали богатейшую аллювиальную Дельту, известную как Южная Месопотамия. Если за этой дельтой как следует следить, дренировать и орошать, она может из пустыни и болота превратиться в богатейшие сады, плодородное поле и восхитительное пастбище.
   
    Карта 1. Ближневосточные торговые пути

    Такова была конфигурация Ближнего Востока в древности, такой же в общих чертах она осталась и теперь. Историческое изучение климатологии, предпринятое главным образом моим коллегой по Йелю (Yale University) профессором Элсфортом Хантингтоном (Elsworth Huntington), установило факт, что в древности полоса обработанной земли на границе пустыни имела различные размеры. Этот так называемый плодородный полумесяц изменялся в зависимости от увеличения и уменьшения влажности в этой местности; так что в периоды влажности земледелие и скотоводство были возможны на огромных пространствах, а в период сухости они превращались в бесплодную пустыню. В периоды влажности кочевое население пустыни не только численно возрастало, но становилось также оседлым. Но наступал новый период сухости, и население пустыни от голода нападало на процветающие общины оседлого населения, жгло и громило труд людей и самих людей, а когда эта разрушительная работа завершалась, он сменялся новым периодом влажности. Затем процесс завоевания и окультуривания пустыни начинался вновь.
    С точки зрения местных и частных процессов историческая климатология, несомненно, права во многом; те изменения, которые я описал, целиком были следствием климатических условий. Однако не столько климат, сколько люди виноваты в полном запустении, которое царит в когда-то цветущей Месопотамии. То же самое верно относительно многочисленных, некогда цветущих городов по берегам Тигра и Евфрата и их притоков, которые лежат теперь в руинах. На этой земле люди потеряли навыки к организованной, целесообразной работе, когда-то приобретенной в вековой практике, и поэтому там, где когда-то цвели сады, плодоносили поля и находились богатые пастбища, мы видим теперь только запустение. Человек, а не природа создал каналы, дамбы, оросительные системы, без которых никакая цивилизация в долинах великих рек Ближнего Востока не выжила бы.
    Такова характеристика, которая в мировой истории вряд ли сулит славу той стране, о которой я говорю. Правда, некоторые ее области не только производили достаточно продуктов для населения, но были в состоянии вывозить прибавочный продукт. Однако для этого населению нужны были как организованные земледелие и скотоводство, так и более или менее организованная система торговли. Трудно сказать, что в стране, которая производит, старше — производство или обмен, так как нам неизвестны периоды в истории человечества, которые не знали бы обмена. Обмен так же стар, как и производство, а стадия замкнутого домашнего хозяйства — плод воображения теоретиков-экономистов.
    Ближний Восток был идеальной страной для развития обмена. Его восточные области пересечены с севера на юг двумя великими реками — Тигром и Евфратом, и хотя они никогда не были особенно судоходными, а движение по ним никогда не было оживленным, на их берегах так удачно сочетались растительность и вода, что они являлись естественными торговыми путями. На западе, в Египте, более спокойный и более судоходный Нил, который течет с юга на север, тоже был хорошим средством для перевозки товаров.
    Наконец, Аравийская пустыня, которую не следует рассматривать ни как мертвое пятно на карте Земли, ни как границу культурной жизни. Пустыня, как и море, не только разъединяет, но и соединяет, так как она — широкая открытая дорога для торговли. Она даже сама создала носителя этой торговли, «корабль пустыни» — верблюда. За пределами Аравийской пустыни, на востоке, ширится благословенное плато Ирана, а за ним и за Персидским заливом лежит Индия с ее сказочными богатствами. На западе Красное море столько же разделяет, сколько соединяет Аравию с другой сказочной страной — Центральной Африкой, с ее дорогими и экзотическими товарами; наконец, на севере пустыню связывает с богатейшим Египтом Суэцкий перешеек, а со Средиземноморьем — Грецией, Италией, Испанией — ряд превосходных гаваней прибрежных Палестины, Финикии и Сирии.
    Как только в дельтах Тигра и Евфрата и в дельте Нила зародились древнейшие в мире цивилизации, как только они стали расти и развиваться, со всех сторон потянулись караваны в Вавилонию и Египет. Сначала — ближайшие соседи: арабы пустыни и обитатели Иранских гор. Шли вереницы верблюдов, северных сородичей одногорбых изящных дромадеров Аравии, везли товары из-за гор Ирана. С севера, из северной Сирии и Малой Азии караваны тяжело нагруженных ослов двигались вниз по долинам Евфрата и Тигра. В это же время первые корабли с товарами стали бороздить моря, везя товары из Египта и с берегов Персидского залива, из Южной Аравии и с побережья Индии.
    Эти корабли и караваны были нагружены тем, чего не хватало Вавилонии и Египту, — товарами, которые с каждым днем превращались все в большую и большую потребность, а не роскошь для культурного человека. Они были нагружены камнем и деревом для возведения храмов, дворцов и городов, медью для производства оружия, сельскохозяйственных и ремесленных инструментов, золотом и серебром, слоновой костью, драгоценными камнями и ценными породами дерева, самоцветами, жемчугом, благовониями для богов и людей, духами и притираниями, которые всегда ценились людьми Востока, и пряностями для их кухни. В Сирию и Каппадокию, на Иранское плато и в Индию, в Южную и Центральную Африку цивилизация слала в обмен свои новые товары: металлические изделия, главным образом оружие, цветные ткани, стеклянные бусы, вино, финики, растительное масло и хлеб — продукты, которые были особенно необходимы для полуголодных бедуинов пустыни. Вскоре подобные отношения возникли и между цивилизованными странами, так как им невозможно было избежать обмена своими наиболее новыми товарами. Так, Вавилония посылала свои новинки в Египет, а Египет свои — в Вавилонию; Индия экспортировала свои товары в Вавилонию, а Вавилония свои — в Индию.
    Недавние раскопки в Вавилонии и Египте дошли до самых низших слоев поселений и выявили предметы из храмов и дворцов, домов и гробниц, которые датируются ранними этапами цивилизации. Среди них имеются также наиболее ранние на сегодняшний день письменные тексты. Как предметы, так и тексты говорят нам о том, что даже в это время древнейшие города-государства Шумера в Месопотамии были связаны с далекими странами караванами: с Египтом — на западе, с Малой Азией — на севере, с Туркестаном, Систаном и Индией — на востоке и юго-востоке. Находка похожих печатей в Индии в Хараппе и в Мохенджо-Даро и в Вавилонии в Уре, древние золотые предметы шумерийского типа в Астрабаде на Каспийском море, сходство типов медного оружия и посуды в Египте, Вавилонии, Сирии и Иране являются подтверждением этого факта. Количество совпадений не только в предметах повседневного обихода, но и в декоративных мотивах — Египта и Вавилонии показывает тесные связи между этими двумя странами. Еще более показательный пример древней внешней торговли обнаружен при анализе находок из гробниц додинастического периода в Уре и Кише. Великолепные предметы из золота, серебра, меди и различных видов дерева, инкрустированного драгоценными камнями, были найдены в удивительном изобилии, причем материалы, из которых они изготовлены, не местного происхождения. Они были импортированы издалека, и львиная доля импорта принадлежала караванной торговле.
    С течением веков цивилизация охватывала все более и более обширные пространства. Причиной этого были Саргон и Нарамсин, цари Аккада в Вавилонии, которые в III тысячелетии до н. э. создали первую известную человечеству обширную империю. Они сформировали ее, объединив Западную Азию в единое государство, проводя политику, которой затем следовал Ур-Намму из III династии Ура. Это позволило им не только укрепить уже существующие линии соприкосновения различных областей с империей, но также установить новые отношения со своими соседями на севере, юге, востоке и западе. Наиболее важным результатом этой политики было тем не менее появление большого количества торговых городов в долинах и равнинах «плодородного полумесяца», которые превратили в крупные городские центры прибрежные поселения Палестины, Финикии и Сирии. Появились города в Малой Азии, началась торговля с европейским побережьем Средиземного моря, где ощущалась потребность в подобных торговых путях.
    Потребление товаров Индии, Аравии и Африки становилось все более значительным, и торговые сношения с Аравией и через Аравию с Индией и Африкой, с одной стороны, и с Иранским плато — с другой, постепенно становились все более тесными и приобретали целесообразный характер.
    У тех, кто стал профессиональным торговцем, появились деловые навыки, развилась торговая сметка, постепенно развивалось гражданское и торговое право. Сначала оно было основано на обычае, а позже превратилось в писаное право, которое на заре цивилизации мы находим в Вавилонии не только писаным, но даже кодифицированным. Мы знаем теперь, что свод законов Хаммурапи (около 1900 г. до н. э.) был не первой попыткой кодификации уголовного и гражданского права. III династия Ура, следовавшая империалистическим устремлениям Саргона, создала такой свод законов, который, вероятно, предназначался для применения во всей империи, хотя уже около 3000 г. до н. э. существовали тысячи контрактов и договоров самого разнообразного характера на старейшем из известных нам языков — носителей права — шумерском. Суть законов, использованные формулировки, контракты и договоры, которые являются свидетельством для всех тех, кто изучает подобного рода документы, остались практически неизменными со времен Саргона до времен первых греков и позже, когда римское право проникло на Ближний Восток.
    Как видно из недавно обнаруженного фрагмента древнего ассирийского свода законов, восходящего, вероятно, к XV в. до н. э., со временем территории за пределами Шумера и Вавилонии приобщились к праву и к отношениям, основанным на тщательном определении прав. Другой свод законов несколько более позднего времени принадлежит великой Хеттской державе в Малой Азии, превратившейся в культурное и хорошо организованное государство в первые столетия II тысячелетия до н. э.
    Обмен является предшественником торгового права, однако закон, в свою очередь, регулирует обмен, делает его более цивилизованным и устанавливает для него широкие рамки. Открытие в Кюль-Тепе в Каппадокии на севере Малой Азии, в районе позднего Мазака, сотен очень ранних документов частноправового характера является отличным подтверждением этого. Документы рассказывают о систематическом использовании серебряных и медных рудников Каппадокии и Киликии совместными усилиями местного населения и некоторых иммигрантов с юга, которые могли быть предприимчивыми колонистами из периферии Шумерской империи, ранней Ассирии. Эти колонисты появились здесь не позднее первой половины III тысячелетия до н. э. и вскоре стали деловыми лидерами этой области. В то же самое время политически они зависели одновременно от Ассирии и от Шумеро-Аккадской империи. Металлы, добывавшиеся в этих рудниках Малой Азии, шли вниз по Евфрату в Месопотамию и по караванным дорогам в финикийские порты, особенно в Библ. Оттуда их в форме массивных колец везли в Египет.
    Каппадокийские документы выявили много интересных фактов об организации и развитии караванной торговли. Мы не можем здесь подробно говорить об этом, хотя знаем, что большая часть документов является архивами важных торговых и банкирских домов. Эти дома снаряжали и финансировали большие караваны, в основном из ослов, которые отправлялись на юг и юго-запад. Таблички рассказывают нам о сложных деловых предприятиях и о развитой законодательной и гражданской процедуре того времени, так же как и о регулярной и упорядоченной работе, которую проводили специальные правовые органы. Из прочитанного ясно, что за этими документами — тысячелетия организованного обмена и что закон, которым они руководствовались, тоже развивался на протяжении тысячелетий. Вавилония заложила основы этого развития, однако то, что мы находим в Малой Азии относящимся к III тысячелетию до н. э., — ново и оригинально. Фактически система влияла на всю жизнь Малой Азии, так же как Сирии и стран, связанных с ними.
    Закат империй Аккада и Ура привел к периоду политической анархии, результатом которой стала автономия мелких государств. За этим, в свою очередь, последовало новое объединение под предводительством западносемитской династии Вавилона, династии, которая известна царем Хаммурапи. В течение этого периода политическая и экономическая жизнь древнего мира стала крайне сложной, хотя Вавилония по-прежнему оставалась ведущей силой.
    Одно из величайших достижений шумерско-вавилонской культуры в области торговли относится к этому времени, т. е., точнее говоря, к концу III тысячелетия до н. э. Это было введение металлической единицы обмена, которая появилась отчасти благодаря удивительному развитию стандарта частной жизни и отвечала за постоянное увеличение сложностей в жизни цивилизованного человечества. Эти кусочки металла были прямыми предшественниками чеканной монеты, впервые появившейся в Малой Азии и Греции в VII в. до н. э., двумя тысячелетиями позже. Обмен основывался на серебряной «мине» и ее составляющей — «сикле». Это новшество было отчасти делом частных купцов (первых банкиров-торговцев в истории), а отчасти — государства.
    Таким образом, все события того времени вели к большему развитию и более надежной организации караванной торговли. Бедуины пустыни и обитатели предгорий верховьев Евфрата или Тигра, население Иранского плато и Малой Азии — все, кто прежде был только пастухом и разбойником, теперь стали купцами и деловыми людьми. Караван стал организацией, своеобразным и строго регулированным миром в себе, таким же, каким он является и по сей час, так как железные дороги и автомобили не положили пока конец его своеобразному существованию.
    Когда Вавилонское царство было живо и сильно, прочно владело устьями Тигра и Евфрата, когда его крупнейший соперник — Египет, находившийся далеко на западе, стал политически сильнее и создал удивительную цивилизацию, товары Индии и Аравии нашли себе великолепный рынок как в Месопотамии и странах, которые от нее зависели, так и в Египте.
    Иногда индийские товары доставляли в Вавилонию по морю из индийских портов прямо в устье Тигра и Евфрата. Чаще они прибывали в один из аравийских портов, обычно в Герры на западном побережье Персидского залива; оттуда арабы-кочевники на спинах верблюдов и ослов доставляли их в Вавилонию. Товары, произведенные в Arabia Felix и купленные затем юго-западными арабами за Баб-эль-Мандебским проливом в Африке, или приходили через пустыню в те же самые Герры, а оттуда в Вавилонию, или на кораблях везли вдоль побережья в Герры или прямо в устье Тигра и Евфрата.
    Другие важные дороги, проходившие через пустыни, вели в Египет. Юго-западные арабы посылали свои собственные товары, товары из Индии и Африки на север, вдоль восточного берега Красного моря и затем через Синайский полуостров в Египет. Или же герреи (геррейцы) перевозили те же самые товары и, возможно, некоторые товары из Вавилонии сначала в богатый оазис Тема в самом центре Аравийской пустыни, а затем из этого оазиса — на одну из стоянок прибрежной дороги вдоль Красного моря в Египет.
    В эти древние времена сухопутные дороги были предпочтительнее морских. Море не любили, и ему не доверяли, пользовались им постольку, поскольку без него нельзя было обойтись. Верблюды и пустыня казались относительно более безопасными и внушающими больше доверия средствами перевозки, чем корабли, поэтому благодаря в основном караванам товары из Индии, Аравии и даже Центральной Африки шли из Аравии в Вавилонию, Сирию и Египет и даже дальше на север и запад.
    Не удивительно, что эта регулярная и прибыльная торговля с Вавилонией, Египтом и зависимыми от них государствами (все цивилизованные государства) вела, как это было прежде в Каппадокии, к созданию организованных государств и своей собственной высокоразвитой цивилизации в Аравии. Как и прежде, наши знания о культуре Восточной и Южной Аравии скудны. Однако мы хорошо знакомы с герреями на востоке, с населением Хадрамаута, Катабании или с населением царств сабейцев и минейцев на южном и юго-западном побережье. Последние правили той плодородной частью земли, которая даже в древности носила название Arabia Felix. Недавние путешествия многочисленных европейских ученых по этой сказочной земле выявили тысячи надписей и позволили нам ознакомиться с удивительными постройками, воздвигнутыми этими людьми, которые включают города, фортификации и храмы. Но здесь, как и в большинстве других случаев, когда не было проведено систематических раскопок, мы по-прежнему сталкиваемся со сложными проблемами, главной из которых является хронология. Как бы то ни было, мы можем точно сделать вывод, что в Южной Аравии начало порядка и цивилизации, письменности и строительства уходит в далекое прошлое, вероятно, во II тысячелетие до н. э.
    Вполне вероятно, что более раннее культурное развитие Аравии было связанно с герреями и минейцами, т. е. с людьми, которые благодаря географическому положению контролировали одни — восточные, другие — западные караванные пути. Похоже, что катабанцы и население Хадрамаута играли менее значительную роль в истории мировой торговли, в то время как сабейцы, соседи минейцев, пережили такое соперничество еще раньше.
    Шли века, Вавилонская империя Хаммурапи пала, на Ближнем Востоке установилось так называемое «равновесие сил». Культура и торговля Вавилонии перешли в руки крупных и мелких городов и государств Ближнего Востока; ее преемниками были индоевропейское государство Митанни, попеременно могущественная и бессильная Ассирия, арийская Хеттская империя, крупные торговые города в Северной Сирии и среди них особенно Алеппо и Дамаск, города финикийского побережья. Египет тоже претерпевал изменения; после временного подчинения называемым гиксосским правителям из Сирии он создал в середине II тысячелетия до н. э. Египетско-азиатскую империю великой восемнадцатой династии, которая просуществовала достаточно долго для того, чтобы оставить глубокий след на будущем развитии культурной и торговой жизни.
    Впервые в истории цивилизованного человека Запад теперь объединился с Востоком в единое царство, и вавилонский образ жизни слился с египетским. Впервые в истории торговля стала набирать обороты между областями, которые находились в границах единой великой империи, власть которой распространялась не только на Ближний Восток, но также на Кипр и Крит. Поэтому не удивительно, что караванная торговля развилась в это время с необычайной энергией и что различные государства, участвовавшие в «равновесии сил» во II тысячелетии до н. э., боролись, стремясь превзойти друг друга великолепием жизни в них, красотой и величественностью построек, совершенством своего военного снаряжения. Свидетельством этого является дипломатическая переписка того времени. Очевидно, например, что Тутмос III, который с таким удовольствием говорит о том, что ассирийцы преподнесли ему персидскую ляпис-лазурь вместо похожей вавилонской в качестве дани, воспринимает культурный мир того времени как целое, единый организм, в котором все тесно связаны друг с другом торговыми связями.
    В начале I тысячелетия на смену Шумеро-вавилонской империи, Египетской империи и недолговечной Хеттской пришла Ассирийская, а Ассирия, после кратковременного соперничества с Вавилонией, в свою очередь, уступила место могущественной Персидской империи. В течение всего этого периода торговля, и особенно торговля караванная, находились в состоянии постоянного развития и постепенно все более и более организовывались. Именно караванной торговле обязаны своим великолепием Алеппо и Дамаск, наиболее процветающие на Ближнем Востоке города, и именно эта караванная торговля позволила финикийским городам Тир, Библ и Арад встать на путь их беспримерного в истории торгового развития.
    История внешних торговых сношений и постепенного сосредоточения караванной торговли в Ассирийской и Персидской империях еще не написана, хотя современные ученые тут и там отмечают разрозненные факты, свидетельствующие об этом. Тем не мнее имеются точные свидетельства о том, что Ассирия играла огромную роль в ее развитии. Мы знаем, что в Ассирии существовали специальные ассирийские итинерарии не только для армии, но и для купцов. Эти итинерарии, составленные, видимо, по картам, картам очень древним, как доассирийским, так и ассирийским, дошли до наших дней и, несомненно, являются теми картами, которые заложили основу греческой картографии. Как итинерарии, так и карты этого времени стали следствием существования высокоразвитой системы дорог, и мы знаем, что ассирийские цари создали такую систему в основном для военных нужд. Однако система, которая годилась для армии, была пригодна и для купцов, которые могли выбрать безопасные и охраняемые дороги через пустыню или вдоль горных хребтов. Доходы купцов возросли благодаря тому, что вдоль дорог появились колодцы, а солдаты стали передавать новости из одной части страны в другую (см. рис. I, II).
   
   
   
    Рис. I Современные караваны: 1 — часть каравана господина Уоррена (Warren) после снежной бури в пустыне Гоби (с разрешения господина Уоррена); 2 — часть каравана М. Н. Рериха в Центральной Азии (с разрешения Roerich Museum Press); 3 — караван, идущий из Петры в Египет по южной дороге и пересекающий Вади Тейгера (с разрешения госпожи Конвей (А. Е. Conway))

    Развитие и увеличение надежности караванной торговли под покровительством могущественных ассирийских монархов видны потому, что новые, более прямые дороги стали теперь наиболее безопасными Для перемещения караванов. Сведения о городе Тадморе, который позже стал известен под названием Пальмира, впервые появились в ассирийских документах этого времени; мы знаем о нем, например, из надписей Тиглатпаласара I и Ашшурбанипала. Это свидетельствует о том, что в то время, а возможно даже раньше, караваны обычно шли из устья Евфрата через пустыню в Дамаск, следуя в основном по той же самой дороге, которая позже использовалась караванами или автомобильными конвоями, и вела из Дамаска в Багдад. Возможно также, что прямая дорога из Ниневии к устью Хабура и оттуда через Пальмиру в Дамаск тоже используется до сих пор.
    Организованная караванная торговля не ограничивалась пределами Ассирийской империи. Царские надписи, датируемые временем Тиглатпаласара III и Саргона, надписи и барельефы Ашшурбанипала (из Ниневии) показывают, что серия походов в северные области Аравии позволила ассирийцам заставить минейцев и сабейцев признать их власть над собой. Хотя эти царства никогда не были вассалами Ассирии, они подчинились ее воле, и от времени и до времени они посылали дары — неофициальную дань ассирийскому царю.
    Несомненно, что эти дары были менее значительными по сравнению с выгодой, которую арабы юга извлекали из организации безопасной торговли с Ассирией. Этим временем мы, вероятно, можем датировать их расцвет, о котором свидетельствуют руины их городов, особенно сабейской столицы Марибы. Тысячи надписей самого разного содержания, наиболее ранние из которых датируются VII, возможно, даже VIII в. до н. э., указывают на значимость Аравии в этот период, даже при том, что они проливают всего лишь слабый свет на наше невежество в этой области.
    Для получения более точных сведений нам надо дождаться того времени, когда раскопки можно будет проводить и на территории Аравии. Только тогда мы получим более или менее точную хронологическую последовательность южноаравийских надписей, архитектуры и скульптуры. Тем не менее в свете того, что нам теперь известно, мы полагаем, что библейские истории о сказочном богатстве сабейцев и их могущественной царицы верны и что события, описанные в них, иногда даже кажутся чем-то прозаическим. Так что библейское описание каравана исмаилитов, груженного благовониями, который шел из Гилеада через пустыню в Египет, не кажется таким уж невероятным или невозможным по сравнению с описанием в Книге Царств роскошного подарка, состоящего из ста двадцати золотых талантов, благовоний и драгоценных камней, посланных Соломону сабейской царицей.
   
   
    Рис. II Ассирийские и персидские верблюды: 1 — дромадеры из Аравийской пустыни. Барельеф времен Ашшурбанипала (Британский музей); 2 — верблюды Центральной Азии. Барельеф из дворца Ксеркса в Персеполе (с разрешения Британского музея)

    Если бы ассирийцы и их наследники нововавилоняне достигли своей цели — контроля над новыми караванными путями, то очевидно, что они нуждались бы в опорных точках, которые делали бы их хозяевами ситуации в Аравийской и Сирийской пустынях. Поэтому не удивительно, что, возможно, именно ассирийцы первыми поняли важность Тадмора-Пальмиры для сирийской караванной торговли и что эдоми-ты, предшественники набатеев, которые правили в области, ставшей позже известной как Petraea, платили дань ассирийским царям. В свете этой политики мы можем лучше понять усилия сначала ассирийских царей, а позже Набонида, известного царя Нововавилонской державы, направленные на то, чтобы контролировать не только Герры, но также и Тема — крупный центр караванной торговли в Центральной Аравии. Набонид даже перенес в Тема свою временную резиденцию и оттуда организовывал походы против аморитов и эдомитов.
    Мантия ассирийских и нововавилонских держав досталась персам, и это объединение всех культурных государств Востока в мощное и прекрасно организованное государство было сильнейшим импульсом для развития персидской торговли. В Персии были превосходные дороги, пересекавшие ее с запада на восток и с юга на север, единая твердая и устойчивая монетная система, золотые «дарики», которые проникали во все уголки средиземноморского мира. Письменные свидетельства говорят о постоянных торговых сношениях Персии с Дальним Востоком — с Индией и Китаем и том влиянии, которое оказало персидское искусство на развитие архитектуры и скульптуры в Индии и на развитие монументальной скульптуры в Китае. Более подробно я исследовал это влияние в моей недавней книге, посвященной бронзовому китайскому тазу эпохи Хань из коллекции Лоу (С. Т. Loo).
    Несомненно, что Дарий и его преемники не были удовлетворены узкими рамками торговли своего времени и что они стремились расширить поле своей деятельности. Они мечтали о торговле по океану, о прямых сношениях между Индией и Египтом, о прямом морском пути вокруг Аравии и Африки и другом — через Красное море и некоем подобии Суэцкого канала в Средиземное море.
    Еще более интенсивный характер имела торговля Персии с Западом, ее связи с миром греческих городов-государств в материковой Греции, на берегах Черного моря, в Италии и Сицилии, с финикийскими колониями в Северной Африке и через них с племенами Юго-Западной и Северной Европы. Главным образом в эти страны вывозились товары караванной торговли, в особенности — предметы роскоши, как, например, благовония, притирания, поделки из слоновой кости и ценных, пород дерева, окрашенные в пурпур и шитые золотом ткани и т, д. Финикийские города средиземноморского побережья и греческие города Малой Азии, особенно Милет, находившиеся под персидским контролем, процветали и богатели за счет этой торговли; на протяжении раннего периода Персидской империи богаты были Фригия, а позже — Лидия, что было следствием той роли, которую эти государства играли в качестве посредников между Востоком и Западом; и наконец, но и это не все, мы должны упомянуть, какую огромную торговлю вел греческий Навкратис — предшественник Александрии. Город был основан греческими торговцами на северном побережье Египта в качестве перевалочного пункта между Египтом и Западом. Кроме того, пышный расцвет греческих городов северного побережья Черного моря в VI и V вв. до н. э. начался благодаря не только их торговле с греческими городами Средиземноморья, но и оживленному обмену с Персидской державой, как через Кавказ и Черное море, так и по старым караванным путям, ведшим из Туркестана через степи юго-восточной России к Дону и Пантикапею. В ученых трудах русских археологов влияние персидского искусства в VI и V вв. до н. э. на греко-восточное искусство юга России еще по достоинству не оценено. На Ближнем Востоке, т. е. в Аравии, Месопотамии и Сирии, караванная торговля Персидской империи несколько отличалась от караванной торговли ее предшественниц — Шумерийско-вавилонской и затем Ассирийской держав. Использовались как восточные, так и западные торговые пути. Мы можем предполагать, что среди этих двух путей восточный имел большее значение, в то время как западный, который в основном проходил по Египту, превратившемуся теперь в провинцию Персии, стал постепенно приходить в упадок. Это привело к продолжительному росту некоторых из древних семитских городов Сирийской пустыни: Алеппо, Дамаска, Хамаса (ныне Хамы), Эмесы (ныне Хомеса) и многих других. Каждый из этих городов являлся центром отличающихся по размеру плодородных областей с развитой земледельческой, садоводческой и скотоводческой жизнью. Ни один из них не был «караванным городом» в буквальном смысле этого слова, т. е. городом, возникновение которого было связано с караванной торговлей. Хотя именно караванная торговля сделала их значительными и богатыми.
    Мы очень мало знаем об отношениях между Персией и арабами. Некоторые отрывочные сведения показывают, что они развивались в том же направлении, что и в ассирийское время. Так, мы знаем, например, о дани, которую платили Дарию южные арабы, и располагаем текстом, который говорит о минейских купцах, проживавших в Египте. Присутствие таких купцов в одной из стран, импортировавших южноаравийские товары, вероятно, не было большой редкостью, хотя, несомненно, было следствием развития мирных контактов между Аравией и Персией и авторитета персидских властей, которые разрешали арабским купцам на длительное время селиться на территории Персидской империи, возможно, считая такие визиты обычным явлением. Переписка еврейского торгового дома из Ниппура, который вел активные дела с халдеями, мидийцами, арамеями, эдомитами и сабейцами, дает дополнительные сведения об оживленном характере караванной торговли этого времени.
    Вполне вероятно, что другой важный текст, в котором содержатся сведения о караванной торговле между различными странами Ближнего Востока и Южной Аравии, тоже относится к персидскому периоду. Я имею в виду минейскую надпись из Берагиша, современного Ятила, второй столицы Минейского царства, которая является едва ли не самым важным из обнаруженных на сегодняшний день текстов. В нем говорится о некоторых постройках и жертвоприношениях Athtar-Dhu-Gabdim, которые были совершены за счет неких купцов, торговавших с Египтом, Сирией и Ассирией. Все это они посвятили богу в знак благодарности за покровительство, которое он оказывал их караванам, идущим от сабейцев, во время большой войны. Возможно, что это была одна из войн между Персией и Египтом, или когда последний в 535 г. до н. э. был завоеван, или когда в 343 г. до н. э. одержал победу над Артаксерксом Охом. Другой подобный текст, на сей раз из Майна, столицы минейцев, к сожалению, не содержит даты. Вполне вероятно, что минейцы вели свою торговлю с Персидской державой через собственные военные и торговые колонии (среди которых наиболее значительной являлась современная Эль-Эла) и что они посылали свои товары в Египет или по суше через Газу, или по Красному морю из минейского порта в один из портов Египта. Последний путь мог быть быстро проложен для того, чтобы избежать уплаты налогов набатеям.
    Минейские надписи, упомянутые выше, так же, как и некоторые другие факты, указывают на появление новых и независимых центров караванной торговли или в последние годы существования Нововавилонского царства, или в ранние периоды Персидской империи. Я обойду стороной Петру, о которой подробнее будет сказано ниже. Возможно, что в это время набатейские арабы впервые потеснили эдомитов в Петре и стали орудием Персии в ослаблении силы сабейцев, которые очень быстро возвысились и стали слишком богатыми для того, чтобы не вызывать беспокойство со стороны правителей тогдашнего мира.
    Однако Персидская держава пала под ударами Александра Великого, а при его преемниках центр тяжести истории переместился с Востока на Запад. Изменились и условия караванной торговли, особенно в Аравии и Сирии. В организации своей Греко-восточной державы Александр следовал, в общем, традициям и обычаям Персии, однако как новатор и как преемник Дария он стремился пойти значительно дальше персов. О его намерениях накануне безвременной кончины мы знаем лишь то, что он хотел укрепить свое положение в Аравии и превратить в вассальные те дружественные отношения, которые существовали между арабами и мировой Персидской империей. Это было причиной двух его экспедиций вокруг Аравии, которые искали пути для его армии и флота. Одна, направлявшаяся строго на запад, обогнула Аравию со стороны Персидского залива, в то время как другая, направлявшаяся прямо на восток, доплыла из Красного моря до устья Евфрата. К сожалению, смерть положила конец этой смелой, но вполне рациональной схеме.
    После смерти Александра его держава распалась, а Восток раскололся на ряд государств — частью греческих, частью полугреческих, частью местных. Иранское плоскогорье ушло из-под греческого влияния и превратилось во владения парфянских царей, которые были преемниками персидских традиций; полугреческая Бактрия (Афганистан) жила и развивалась самостоятельно; Индия, которая одно время была персидской сатрапией, а затем провинцией империи Александра, вернула себе самостоятельность. Там возникла могущественная, хотя и временная империя, которая позже распалась на отдельные независимые государства. Западные государства, которые возникли на месте мощной империи Александра, в Греции и на Ближнем Востоке, Сирии, Египте и Македонии находились в состоянии постоянных раздоров или войн друг с другом, а в более позднее время в острую борьбу с ними включились некоторые малоазийские монархии — Пергам, Вифиния, Понт, Каппадокия, Армения. Чуждыми эллинистической культуре были некоторые из старых государств, управляемые более или менее эллинизированными монархами, которые со временем стали удивительно похожими на своих собратьев — царей Ближнего Востока. Такими были цари Боспора Киммерийского, Фракии и Нубии. Из Египта эллинистическое влияние в различной степени проникало как в северные, так и в южные царства Аравии.
    Несмотря на это расчленение, рост и развитие цивилизации не остановились, индийские, аравийские и африканские товары продолжали пользоваться большим спросом. Однако вопрос о том, по каким путям пойдет восточная торговля, стал одним из больных вопросов политики эллинистического мира. Монархи Сирии желали монополизировать ее для себя, цари Египта делали все от них зависящее, чтобы направить ее через свои владения и превратить Александрию в крупный перевалочный пункт. Аравийская пустыня приобрела первостепенное значение. Сначала Антигон Одноглазый и его сын Деметрий, завладев Петрой, пытались заполучить прочный плацдарм в Северной Аравии. Затем Селевкиды, цари Сирии, и Птолемеи, цари Египта, мечтали приобрести полный контроль над аравийскими караванными путями (см. рис. III).
    Однако ни Александр, ни его преемники не в силах были завоевать Аравию; да и теперь ни англичане, ни французы даже при помощи аэропланов и бронированных автомобилей не в силах сделать это. Однако сегодня там, где бессильно оружие, работает дипломатия. Так было и в эллинистическую эпоху. Пока Селевкиды Сирии твердо контролировали Месопотамию, а Птолемеи Египта — Финикию, Палестину и Заиорданье, создалось нечто вроде entente cordiale. В результате Восточная Аравия и караванный путь через Иранское плато отошли к Селевкидам, а западный путь и африканская торговля — Птолемеям. В Месопотамии Селевкиды основали Селевкию на Тигре, которая под влиянием караванной торговли превратилась в один из крупнейших городов мира; на западе — Антиохия на Оронте и два ее морских порта — Лаодикея и Селевкия в Пиерии стали не менее крупными портовыми городами. Та же караванная торговля привела к тому, что Сел ев ком I и Антиохом I было основано большое количество городов на пути из Селевкии в земли герреев, а также из Селевкии на Тигре на Восток. И наконец, торговые соображения вынудили Антиоха III предпринять свой неудачный поход для покорения герреев. С другой стороны, Александрия обязана своим развитием западной дороге и ее ответвлениям в сторону Индии и Африки. Тому же самому влиянию обязано появление нескольких портов на аравийском и большое количество портов на египетском побережьях Красного моря. К этому следует также добавить попытку Птолемея II Филадельфа подчинить или, по крайней мере, изолировать Петру.
    С конца III в. до н. э., и особенно во II и I вв. до н. э., обстоятельства вновь изменились. Затем, после затяжной и кровопролитной борьбы, Селевкиды вынуждены были окончательно уйти из иранских стран и даже уступить Месопотамию парфянам. Тем не менее взамен от безнадежно ослабевших Птолемеев они получили их восточные провинции — Палестину и Финикию. Затяжная борьба Сирии с Парфией подорвала наладившуюся караванную торговлю через Иранское плато и Персидский залив, а захват Парфией Месопотамии нанес ей еще более сильный удар. Владычицей этих путей стала Парфия, которая так никогда и не превратилась в сильное или централизованное государство. Она никогда не переставала мечтать о захвате всей Сирии, и поэтому борьба за Евфрат приобрела постоянный характер.
    Не удивительно, что поздние Селевкиды утратили интерес к восточным караванным путям через Парфянскую державу и всячески старались освободиться от парфян. Они пытались, насколько это было возможно, направить торговлю Индии и Аравии по другим путям. Пути были не новы; с незапамятных времен по ним велась индо-египетская торговля, направляемая через западную Аравию как в Египет, так и в Палестину и Финикию, Тем не менее Селевкиды пытались создать новое направление в этой торговле — исключительно в Финикию и Сирию, вместо того, чтобы везти товары в Египет.
   
   
   
   
    Рис. III Люди и верблюды в Южной Аравии: 1 — погребальная стела некоего Игли, сына Саадлати Курана. На верхней части — эпитафия на сабейском языке. Первая полоса занята фигурой покойного, изображенного пьющим вино и слушающим музыку в загробном мире. Вторая полоса изображает его деяния: он запечатлен верхом на коне в роскошной одежде — длинном «бурнусе» и типичном головном уборе (современная кефия). Его лошадь богато убрана. В правой руке у него копье, а перед ним — верблюд. Игли изображен возвращающимся из похода. (Лувр, Париж) (Corpus Inscriptionum Semiticarum, IV. 2, N 445); 2 — погребальная стела некоего Ауасили, сына Заббаявита. Сабейская надпись. Изображен сабейский дромадерий во время похода верхом на своем верблюде. (Бомбейский музей) (Corpus Inscriptionum Semiticarum, IV. 2, N 698); 3 — маленький бронзовый верблюд с сабейской надписью. Вотивный дар богу Вадду. (Британский музей, не опубл.); 4 — маленькая бронзовая лошадь с сабейской надписью, посвященная неким Лахиатети солнечному божеству Дхаат Бакдани. (Оттоманский музей, Константинополь) (Corpus Inscriptionum Semiticarum, IV 2. N 507, Р. 15)

    Возможно, что в этом они были вполне успешны, по крайней мере, хотя бы в течение определенного времени, как это видно из того факта, что Антиох IV Эпифан мог показать своим подданным во время одного из праздников в Антиохии столько золота, притираний, слоновой кости и благовоний из Индии и Аравии, сколько могли иметь только его наиболее могущественные предки. Этот показ можно сравнить с показом великого Птолемея II Филадельфа или его собственных современников в Египте.
    Для того чтобы получить как можно больше от своей торговли с Индией, Аравией и Африкой, у Птолемеев было только одно средство — установление как можно более строгого контроля над Петрой, чтобы не позволить ей полностью попасть под влияние Селевкидов и, что было не менее важно, направлять товары из Индии, Аравии и Африки морским путем в Александрию и в египетские порты Красного моря.
    Петра, старый центр северо-арабской караванной торговли, отказалась подчиняться и Селевкидам, и Птолемеям. Пользуясь слабостью обоих, она сохраняла независимые полудружественные отношения с теми и другими для того, чтобы прибрать к рукам контроль над важными караванными путями, ведущими на юг, в Arabia Felix, которая прежде, возможно, находилась под властью Птолемеев. Она также пыталась получить выход к морю и так преуспела в этом, что на некоторое время, во II и I вв. до н. э., Айла, современная Акаба на берегу Акабского залива, и Белая Деревня {Leuce Соте) на аравийском побережье Красного моря стали ее портами. Примерно в это же время или, может быть, несколько раньше Петра вступила в прямой контакт с Парфией, через Герры и полунезависимого вассала Парфии, царство Харакс в горах Тигра.
    Последние Птолемеи были слишком слабы, чтобы возобновить агрессивную политику Птолемея II по отношению к Петре, однако что-то делать они по-прежнему могли; они построили множество кораблей для того, чтобы сделать свою торговлю независимой от благорасположения Петры по отношению к ним. Они стали искать пути в Индию, которые пролегали бы мимо аравийских портов. Несколько отважных купцов один за другим пытались сделать это. Мы знаем, например, о двух удачных путешествиях Евдокса Книдского в конце II в. до н. э.; и это были не единичные попытки. Возможно, результатом было то, что во II в. до н. э. один из таких купцов, Гиппарх, открыл муссоны и таким образом сделал возможной прямую торговлю между Индией и Египтом.
    Мы знаем, но очень мало, о позднеэллинистическом времени на Ближнем Востоке и о постепенном усилении римского влияния в Сирии, Финикии и Палестине. Главными событиями этого времени были, с одной стороны, усиление Парфии, а с другой — постепенное распространение арабов на север и их растущее стремление к независимости, которое четко проявилось в некоторых областях Сирийской империи и особенно в Иудее. Независимые государства, которыми управляли местные арабские династии севера, появились в Халкисе, Эмесе, Эдессе и, возможно, даже в Пальмире. Точно так же набатеи стали постепенно расселяться в северных областях, а тексты и надписи позволяют предположить, что в начале III в. до н. э. они контролировали все караванные пути между Петрой и Дамаском, а вместе с ними и города, которые находились вдоль этих путей. Интересно заметить, что на юге подобная экспансия не наблюдалась, там набатеи никогда не продвигались дальше Нейда (Nejd). Процесс распада Селевкидской державы стал особенно заметным после того, как некоторые из наиболее важных городов, особенно финикийского побережья, добились своей независимости.
    Все эти события не могли не повлиять на караванную торговлю, которая теперь стала зависеть также от некоторых новых факторов. Наиболее важным из них является тот факт, что старые пути, которые через северную Сирию вели к Евфрату, теперь были небезопасны, так как попали в руки жадных и недисциплинированных местных династий. Петра, которая теперь в основном контролировала аравийскую караванную торговлю, была вынуждена искать замену прежним центрам караванной торговли в Сирии, а рост Пальмиры как караванного города был отчасти связан с желанием Петры открыть новый путь из среднего течения Евфрата в Пальмиру, оттуда через Боеру в Петру или напрямую, через пустыню — в Дамаск, который полностью находился под ее контролем.
    Мы знаем, что после периода анархии, царившей на Ближнем Востоке в конце И — начале I в. до н. э., Помпей взял в руки римлян управление Сирией, Палестиной и Финикией. Для караванной торговли это было началом новой эры, так как рынком ее теперь стал orbis Romanus. Теперь для нее были открыты все Средиземноморье и сопредельные страны. В течение долгого внешнего и внутреннего мира (который, однако, ненадолго был прерван гражданской войной, в. ходе которой Антоний разделил Сирию и восстановил власть Птолемеев на большей территории юга), начиная со времени Августа, благополучие империи все больше возрастало, а с ним и спрос на привозные товары.
    Римляне, как и их эллинистические предшественники, продолжали считать торговлю с Индией и Аравией вопросом первостепенного значения. Этот вопрос достался им в наследство от македонян в необычайно сложном состоянии. Соперничество между цивилизованными державами Запада и их постоянная борьба за контроль над караванными путями подошли к концу, но и арабы, и парфяне остались. Арабы сохранили все свои анархические повадки, существовавшие у них с незапамятных времен, а парфяне оставались не только непобедимыми, но и непобежденными Западом.
    Организацию восточной караванной торговли Рщм унаследовал от Селевкидов и Птолемеев. Что касается египетской торговли, то Август напугал арабов сначала своей экспедицией в Arabia Felix, хотя и неудачной, но внушившей благоговейный ужас, а затем своими не менее впечатляющими приготовлениями ко второму походу, так и не состоявшемуся; поэтому с тех пор египетским купцам легче было наладить регулярные посещения Индии по морю с заходом, в случае необходимости, в порты Аравии.
    В северной Сирии римляне провозгласили себя наследниками позднеселевкидских, а не птолемеевских традиций. Помпей положил конец Набатейскому государству в Петре и таким образом поставил северный торговый караванный путь через Заиорданье под политический и военный контроль Рима. От имени Рима он даровал автономию греческим городам, расположенным вдоль этого пути. Все караванные пути, контролировавшиеся Петрой, которая обеспечивала их безопасность в интересах купцов, остались неизменными, и, кажется, даже сохранилось торговое влияние Петры. Изменения носили исключительно политический характер. В результате нескольких походов, предпринятых против нее, Петра в конце второй половины I в. до н. э. стала вассалом Рима и на этом все кончилось. Города, которые располагались на караванных путях севернее Петры, вступили теперь в период большего процветания, так как римляне, опираясь на всю свою военную мощь и опыт управления, впервые в истории Сирии сделали движение по этим путям абсолютно безопасным. Так обстояло дело в Боере, Канате, Филадельфии (Амман), Герасе (Джераш). Тот факт, что вышеназванные города вступили в этот период в полосу процветания, подтверждается тем, что караванные пути, ведущие из Филадельфии в Дамаск и из Филадельфии в Палестину через крупный город Скифополь, проходили через Джераш; очевидно, что римляне обеспечивали безопасность этого пути. Египту остались морской транспорт и та часть караванной торговли, которая предпочитала египетский путь, проходящий через Петру, заиорданскому.
    Решение восточной проблемы было еще более сложным и трудным. Несмотря на все дорогостоящие усилия, Риму не удалось сломить Парфию. Так что ради караванной торговли он обратился к дипломатии и добился молчаливого, а может быть и письменного, согласия Парфии по этому поводу. Результатом стала Пальмира. Первоначально непримечательная деревня в одном из пустынных оазисов, библейский Тадмор, Пальмира в позднеэллинистическое время превратилась в быстро растущий центр караванной торговли, находящийся под защитой Петры; теперь она стала не только сильным нейтральным государством, но также наиболее значительным торговым центром между римской Сирией и Парфией. Ни Рим, ни парфяне не считали контроль или обеспечение безопасности на более северном сирийском пути легким делом, поэтому они пришли к согласию выбрать пустынную дорогу через Пальмиру как более короткую и дешевую альтернативу. Караваны шли с низовьев Евфрата и Иранского плато через Дуру, сильную парфянскую крепость. Отсюда вместо того, чтобы направляться дальше на север вдоль Евфрата, они направлялись по пустынной дороге к Пальмире, затем через Дамаск, или Хамас, или Эмесу в Алеппо или города Финикии и Сирии. О сказочном росте Пальмиры и Дуры в I в. до н. э. мы скажем позже.
    Мы мало знаем об истории караванных путей после того, как Ав-Тустом и Тиберием были заложены основы римской политики на Сирийском Востоке. Тем не менее мы знаем, что преемники Тиберия — Калигула, Клавдий, Нерон вернулись к политике Помпея, политике, которую Август, а еще больше Тиберий, хотели прекратить. Эта политика состояла в том, что Ближним Востоком управляли от имени вассальных царей. В свете такой политики мы легко можем понять заявление св. Павла и надпись, относящуюся к 93–94 гг. о власти, которую распространили на Дамаск набатейские цари. Возможно, что они распространили эту свою власть на все северные караванные пути из Петры, проходящие через Дамаск, прямо к портам сирийского и финикийского побережья.
   
   
   
    Рис. IV Верблюды китайских караванов: 1 — верблюд, груженный двумя торбами. Китай. Эпоха Тань (с разрешения музея Пенсильванского университета, Филадельфия); 2, 3 — центральноазиатские двугорбые верблюды. Две бронзовые поясные накладки. Династия Хань (время ранней Римской империи (коллекция Лоу) (Париж, не опубл.)

    С Флавиев и Траяна в жизни Аравии и в восточной торговле начинается новый период. После урока, данного Флавиями Палестине, — взятие и разрушение Иерусалима, когда почти все римские вассальные государства были превращены в римские провинции, престиж Рима был высок. Риму казалось, что не стоит далее идти по пути компромисса, дипломатии и полумер. Вассальные Петра и Пальмира казались анахронизмом. Траян аннексировал Петру и натянул вожжи в Пальмире. Бурная строительная деятельность опутала Сирию и Северную Аравию сетью превосходных мощеных дорог. Широкие дороги с великолепным покрытием связывали Эланитский залив с Петрой, а Петру — с крупными торговыми центрами Сирии и Палестины на путях к Амману, Джерашу, Боере. Даже через дикую Леджу к воротам Пальмиры шла прямая и ровная дорога, которую можно видеть и сегодня (рис. IV).
    Аравийская военная граница Рима была установлена Траяном, укреплена военными лагерями, крепостями, большими и малыми башнями, защищавшими новые провинции от врагов, вдоль нее располагались колодцы (hydreumata), которые охранялись солдатами. Вероятно, такие военные посты защищали и караванный путь к югу от Петры, на протяжении веков находившийся под военным покровительством этого города, так как только таким образом я могу объяснить вотивные надписи римских всадников, особенно людей из корпуса дромадериев, которые были обнаружены в окрестностях Эль-Эла.
    Боера — еще одна колония, принадлежавшая набетеям Петры, теперь тоже вступила в тот великолепный период своего процветания, в течение которого превратилась в столицу провинции Аравия, где располагалась резиденция губернатора провинции, и большой растущий центр караванной торговли. К сожалению, я не ездил в Боеру изучать ее великолепные руины и поэтому не могу описать их из первых рук. Они представляют собой любопытное сочетание римского военного лагеря и настоящих черт караванного города. Несомненно, что во II в. н. э. здания Боеры были прекраснее, чем здания Петры, а в последующие века своим богатством и значением она превзошла Петру. После смерти Траяна этот город вступил в период относительного упадка, так как караванное движение предпочло дороге, проходящей через Петру, другую, более короткую, шедшую мимо нее. Постепенно ее купцы вынуждены были прекратить торговлю или эмигрировать в Боеру.
    Казалось, что Траяну и его преемникам надолго удалось стабилизировать политику в области караванной торговли и караванных городов. После Петры настал черед Пальмиры, и она сделалась, по крайней мере номинально, городом Римской империи. На процветании караванных городов эта новая политика отразилась благоприятно, а II и III вв. н. э. — время высшего их расцвета.
    Затем последовала анархия III в., когда внутри самой Империи царили война и разрушения. В Сирии все изменилось. Вместо парфян появилась новая Персия, которая была возрождена под властью Сасанидов, на Евфрате начался новый период войн. В Сирии царила анархия; на троне один за другим менялись императоры, местные шейхи осмелели и вновь взялись за привычный им грабеж. Торговля замерла, и некому было ее оживить и защитить. Римские легионы уничтожали друг друга и были бессильны в борьбе с персами, сирийскими восстаниями или арабами. Караванные города сами пришли себе на помощь. Самый богатый и сильный, самый независимый из них, Пальмира, пытался объединить в одном государстве все караванные пути, всех участников караванной торговли. Пальмира, караванный город, пыталась создать на базе караванных городов единое караванное государство, и на короткое время это удалось сделать. Эта политика и ее крах связаны с именами Одената и Зенобии — знаменитой царицы Пальмиры.
    Тем не менее мощь Рима была восстановлена Аврелианом и Диоклетианом, и он не хотел и не мог отказаться от контроля над Востоком. Пальмира и ее недолговечная империя пали, а в истории Древнего мира начался новый период. Это было начало византийской эпохи.
    Караванная торговля пережила этот кризис и эту перемену, однако характер ее изменился. Пережили его и некоторые караванные города, главным образом Боера, в меньшей степени Амман, но Петра и Пальмира с зависимыми от них городами исчезли. Здесь не место следить за перипетиями восточной торговли и караванных городов в позднеримский и византийско-арабский периоды. Эти периоды лежат за пределами моей книги, и я не располагаю достаточным материалом. Пусть читатель возьмет в руки книгу о. Ламмена (Lammens) о Мекке и доисламской Аравии вообще. Я знаю также, что общую работу о торговле этого периода готовит профессор Блейк (R. Р. Blake), директор Библиотеки Гарвардского университета. В этих книгах читатель найдет все необходимые ему сведения. Для моей цели — истории караванных городов в эпоху расцвета античного мира — достаточно сказанного; памятники, о которых я буду говорить в следующих главах, превратились в руины уже в ранневизантийское время.

II Петра

    Когда девятнадцать лет тому назад я в первый раз был в Палестине» откуда лежит путь к Петре (см. карту 2), Амману и Джерашу, посещение этих городов не только занимало много времени, но и было трудным делом, а также сложным и дорогим — не по средствам молодому профессору Петербургского университета. В те дни для того, чтобы увидеть эти руины, надо было снаряжать караван, добывать охрану, получать от турецких чиновников irade. В сегодняшней Палестине все это изменилось. Появились англичане, а с ними оживление, как когда-то с римлянами, порядок и безопасность, хорошие дороги и новые способы передвижения. В Палестине автомобиль упразднил верблюда, а место irade султана, каваса консульства и турецкого заптие заняли мистер Томас Кук своими болтливыми гидами и полицейские нового правительства Заиорданского эмира. В Аммане появилась сравнительно чистая гостиница, предстоит открытие такой же в Джераше, а в долине Петры раскинулся лагерь-гостиница Томаса Кука. Ее спальни — в палатках и пещерных гробницах, домах древней Петры, есть роскошная палатка-столовая. Благодаря этим нововведениям потянулись и туристы, и отныне посетители Джераша и Петры считаются уже не единицами, как раньше, а десятками и сотнями. Несомненно, что скоро их будут тысячи.
   
   
    Карта 2. Город Петра (по: Wiegand. Petra, fg. I; с разрешения профессора Виганда)

    Новые правители Палестины и Заиорданья делают все, чтобы всячески содействовать этому туристическому развитию области. Местное население относится ни враждебно, ни дружественно, возможно по причине своего смешанного происхождения. Некоторые из них — черкесы городов, выходцы из России, переселенные в Заиорданье Абдул-Гамидом, другие — евреи из Палестины и Ливана. Это — новые поселенцы, которые радуются возможности ограбить, не нарушая закона, иностранца и продать ему мелкие древности и то немногое, что производит страна. Бедуины пустыни косятся и не прочь пограбить, что делают от времени до времени. Но обходится им это дорого; по дороге в Петру в Маане, в пустыне, расположился лагерь нового Заиорданского легиона, организованного англичанами и оснащенного аэропланами, бараками и сараями для бронированных автомобилей. Кавалеристы этой военной силы — на лошадях и верблюдах, как когда-то при римлянах (верблюжья кавалерия называется теперь, впрочем, не дромадериями, как при римлянах, а «мэаристами»). Бронированные автомобили и аэропланы всегда в порядке, готовы налететь на бедуинов пустыни и заставить их дорого заплатить за набеги и похищение иностранцев. В результате шансы европейских и американских дам быть похищенными арабским шейхом стали весьма призрачными, что вынудило их довольствоваться романтическими приключениями в палатках Петры.
    Подобно многим другим, для посещения Аммана, Джераша и Петры мы с женой воспользовались прозаическими услугами Кука, хотя это путешествие и дорого стоило, однако мы не нашли других способов основательно осмотреть Петру. Если путешественники хотят осмотреть только Амман и Джераш, без Петры, можно обойтись и без услуг мистера Кука, так как можно обратиться в бюро палестинских еврейских шоферов Палестины в Иерусалиме; это молодая и живая организация молодых сионистов, в основном эмигрантов из России. С их помощью легко можно дешево посетить Амман и Джераш. Тем не менее мы очень стремились в Петру, поэтому после нескольких дней, проведенных в Палестине, мы двинулись в Заиорданье.
    С древнейших времен Палестина была любима археологами; еще Константин и Елена и, вероятно, многие до них делали там раскопки. Тем не менее Заиорданье — страна новая в отношении того, что касается изучения прошлого, раскопки там до самого последнего времени не проводились, да они и не могли проводиться в этой области. Даже сейчас организовать раскопки в Петре — нелегко. Фактически только спустя год после моего пребывания создалось особое общество для археологического исследования Петры, которое благодаря щедрой поддержке господина Генри Монда (Mond), насколько мне известно, уже проводило там работы в течение двух месяцев в 1920 г. Г. Хорсфилд (G. Horsfield) — директор Заиорданских раскопок, а госпожа Агнес Конвей назначена руководить экспедицией, однако работы в Петре ожидаются лишь в следующем году; я еще не знаю, будут ли они продолжаться в дальнейшем. Результаты никогда полностью не публиковались, однако похоже, что наиболее важным открытием является очень странная керамика, которую всю можно датировать. Возможно, что это поможет в дальнейшем исправить датировку некоторых наиболее важных зданий и гробниц Петры. Все предметы, найденные этой экспедицией, находятся в настоящее время в Фитцвильямском музее (FitzwIIIiam Museum) Кембриджа.
    В Джераше и Аммане работы начались уже несколько лет тому назад, началась и для них эра подземной работы, а не надземного собирания (см. рис. V). В Аммане высоко в цитадели начал свои раскопки итальянский ученый Гвиди (Guidi), где ему удалось открыть интереснейшие памятники, свидетельствующие о кратковременном владычестве персов-сасанидов. Теперь там копает другой итальянский ученый; однако в Аммане копать трудно, так как новый город, быстро вырастающий из скромной кавказской деревни в грязную, но большую столицу Заиорданья, занял место древнего. Теперь остается мало надежды на то, чтобы когда-нибудь была раскопана его главная улица — караванная дорога. Однако, тем не менее, мы знаем, что она частично пролегала по сводам, покрывающим ложе реки, и была украшена портиками, общественными зданиями и триумфальными арками. Вдоль нее располагались главный храм и другие святилища, термы, еще частью сохранившиеся, и караван-сараи. Над рекой одиноко возвышаются могучие руины почти целого театра, свидетельствующие о богатстве и великолепии древнего города римского времени и о том, как много нужно еще сделать современному, чтобы хотя бы отдаленно приблизиться к старой Филадельфии.
    Иное дело — Петра и Джераш. В Петре жалкие поселения бедуинов заняли только часть скальных домов и гробниц обширного некрополя, так что центр древнего города не населен. В Джераше новая кавказская деревня, основанная Абдул-Гамидом, заняла только бедные кварталы города, расположенные по ту сторону реки. Весь центр города, с его улицами и общественными зданиями, — масса поразительных, единственных в мире руин, с которыми, пожалуй, кроме Пальмиры на Востоке, не может соперничать ни один античный город на Западе, даже города Северной Африки.
    О Петре написано много, и я не хочу повторять то, что уже сказано другими. Я испытываю искушение уподобить город чуду из «Тысячи и одной ночи». Когда спускаешься в долину реки, прорвавшей себе путь через темно-красные скалы Петры, кажется с высоты, что Петра — это большой причудливый нарост, кусок красно-лилового мяса, севший между золотом пустыни и зеленью холмов. Зрелище необычное, которое становится еще более необычным, когда кавалькада медленно проходит в ущелье реки и когда направо и налево идут ввысь пестрые — красные, оранжевые, лиловые, серые, зеленые пласты все сужающихся скалистых стен ущелья. Они дики и красочны; контраст света и тени; свет — ослепляющий, тени — черные. Иногда ничего не указывает на то, что это ущелье веками служило людям большой дорогой, по которой шагали верблюды, ослы и лошади, тянулись купцы-бедуины, ощущавшие, как и мы, если не прелесть, то ужас и мистическое очарование ущелья. Иногда можно увидеть фасад зубчатой гробницы-башни или алтарь храма, расположенного высоко на вертикальных стенах с надписями и приветствиями некоему божеству, написанными на набатейском языке. Наш караван медленно идет по узкому ущелью до тех пор, пока перед нами внезапно не появляется сверкающий розово-оранжевый на солнце фасад храма или гробницы (см. рис. V). Изящные колонны, причудливые арки, соединяющие колонны и покрывающие ниши, статуи в нишах, — все это в каком-то новом, неожиданном для человека, знакомого с античностью в ее классическом аспекте, стиле. Как будто перед нами встала грандиозная декорация эллинистического театра, как будто высечена в скале часть стенной росписи Помпей, не четвертого, а второго стиля. Но эти параллели приходят в голову только некоторым путешественникам; другие могут хорошо разглядеть в них павильоны дворцов и парков эпохи барокко и рококо и сравнить ниши стен дворцов, фасады домов и церквей этих же стилей. Однако что это за памятники, которые напоминают барокко и рококо? Это храмы или гробницы? К какому периоду они относятся?