Реквием по вернувшимся

Реквием по вернувшимся

Аннотация

    Они отправились в Дальний Космос искать новые миры, расширять ареал обитания человечества. И выполнив полётное задание, вернулись на Землю, к родным и близким. Вот только никто из них не помнит, чем закончилась последняя высадка на далёкой планете Горгона.

Оглавление

Реквием по вернувшимся Игорь Вереснев

    © Игорь Вереснев, 2015
    © Роб Гонсалвес, дизайн обложки, 2015

    Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

    Ступенька лестницы под ногой предательски скрипнула. Вероника замерла на секунду и следующий шаг сделала осторожней – по правилам косморазведки. Тут же попеняла себе – какая-такая косморазведка?! Зарок же давала: на два месяца все воспоминания о работе – долой! Она в отпуске и через шесть ступенек увидит Мышонка.
    Через пять.
    Четыре.
    Три.
    Две.
    Одна. Вероника приоткрыла дверь детской:
    – Тук-тук!
    В комнате никого не было.
    Несколько минут она растеряно смотрела на застеленную кроватку. Затем сбросила с плеча дорожную сумку, снова вышла на лестницу.
    В старом доме было тихо. Слишком тихо, потому и показался таким громким скрип ступеньки. А ведь мама обычно рано встаёт, даже по воскресеньям. Может, ушли куда-нибудь всей семьёй? Вероника специально не позвонила с космовокзала, не предупредила, что прилетела. Хотела сюрприз сделать. Вот тебе и сюрприз…
    Она наморщила лоб, стараясь понять, что происходит. Нет, не могли они уйти – дверь то внизу не заперта. Наверное, во дворе, за домом что-то делают, а она так спешила, что и не заглянула туда. Конечно! Папа спит, а мама с Мышонком пошли малину рвать. Пирог, должно быть, ставить собираются, к её приезду готовятся. Знают, что она обожает пироги с малиной, а в Дальнем Космосе такие звери не водятся.
    Мысль о пироге и малине показалась настолько правильной, что Вероника сразу же в неё поверила. Опрометью слетела вниз, распахнула дверь, шагнула…
    Крыльцо под ногами, бегущая от него дорожка, кованый заборчик с калиткой, улица, – ничего этого не было. От её ног и до самого горизонта тянулась рыжевато-бурая каменная равнина. Выжженная солнцем, знакомая до отвращения.
    Она застыла, будто пригвождённая к месту, только плечи передёрнуло от озноба, от ясного понимания, что самое страшное – не мёртвая пустыня перед глазами. Самое страшное – сзади, за спиной. И не было сил, чтобы обернуться и посмотреть. Но и не смотреть невозможно.
    Вероника начала медленно поворачивать голову, заставляя двигаться непослушную, ставшую вдруг деревянной шею. И ещё не успев оглянуться, не успев увидеть, закричала от ужаса. От ужаса и безысходности.
    Дом позади неё тоже исчез. Вспухающая вязкими протуберанцами, алая, словно кровь, стена нависала над головой. Бесконечно высокая, не имеющая ни конца, ни края…
    Нет, стена не нависала. Стена наваливалась на неё, медленно и неотвратимо. Накатывала, чтобы проглотить, растворить. Уничтожить.

    Вероника дёрнулась, открыла глаза, и кошмар тут же лопнул, разлетелся рыже-алыми брызгами. На смену ему пришли едва различимый гул, мягкое кресло, насмешливый взгляд сидящей рядом Коцюбы. На долю секунды вновь стало страшно – где это они!? Но тут же вспомнилось: лунный челнок, они летят на Землю, домой. Уже почти прилетели. Не удержавшись, она схватила подругу за руку, сжала её пальцы.
    Та притворно нахмурилась:
    – Ты чего это?
    – Я не кричала?
    – Нет, только вздрагивала. Кошмар приснился?
    – Ага, Горгона. Пустыня и… – она осеклась, мучительно стараясь вспомнить, чего, собственно, испугалась во сне.
    Коцюба, не дождавшись продолжения, снисходительно улыбнулась:
    – Ох ты и впечатлительная! Прямо не косморазведчица, а кисейная барышня. Ничего, пару часиков потерпи, а там обнимешь своего Мышонка и забудешь обо всём.
    – Ага.
    Вероника тоже улыбнулась. Напряжение, сковавшее мышцы, начало отпускать.
    Но неожиданный сон не хотел уходить из памяти. Поэтому, миновав турникет космовокзала, она набрала мамин номер. Чёрт с ними, с сюрпризами!

Часть I. Конкистадоры Галактики

    Я конквистадор в панцире железном,
    Я весело преследую звезду,
    Я прохожу по пропастям и безднам
    И отдыхаю в радостном саду.
Николай Гумилёв

Андрей Лесовской

Земля, пансионат «Сосны»,
11–26 июля
    Дверь тихо, но вполне выразительно скрипнула. Андрей хмыкнул недоверчиво. Потянул её назад, медленно, осторожно. Ничего. Опять отворил – опять скрипнула. Надо же, петли скрипят. Настоящая деревянная дверь с настоящими скрипучими петлями. Сто лет не слышал, как скрипят дверные петли. Не сто, конечно, а тридцать, – поправил он себя. Тридцать два для точности, но это не важно, за первые два года жизни поручиться нельзя. Итак, округляем, и получается, что… ни разу в жизни не слышали вы скрипа дверных петель, господин литератор. Упущеньице! И многого вы в жизни не слышали и не видели из того, о чём пишите. Хотя, о скрипящих петлях он, кажется, никогда не писал. Скрипят, и пусть скрипят. Они и сто лет назад так скрипели, и двести, и тысячу, и миллион. Нет, миллион это перебор. Миллион лет назад никаких дверей, пожалуй, и не было.
    Он засмеялся своей мысли – беззвучно, разумеется, чтобы не разбудить дрыхнущую Белку, – шагнул на крыльцо. Крыльцо тоже выглядело, как и сто-двести-тысячу лет назад. И их коттедж, срубленный из настоящих брёвен. И весь это пансионат на берегу маленького лесного озера с невообразимо прозрачной водой. А вот обступившие пансионат с трёх сторон сосны с прямыми, рыжевато-смолистыми стволами, с зелёными метёлками крон высоко вверху, могли здесь расти и миллион лет назад. Запросто! И невидимые в кронах пичуги таким же радостно-звонким щебетом встречали восходящее солнце в те доисторические времена.
    Андрей потянулся, расправляя плечи и набирая полные лёгкие прохладного, пропитанного хвоей и смолой воздуха. Хорошо! И миллион лет назад здесь было хорошо, и сейчас ещё лучше. Вода в озере сверкала расплавленным золотом, так что приходилось щуриться, чтобы взглянуть на неё. Ни всплеска, ни ряби, потому как ни малейшего дуновения ветерка нет. Днём такой штиль обернётся духотой невыносимой, но утром – совсем другое дело! Тихое, солнечное, в меру прохладное утро.
    Он повертел в голове эпитеты, подбирая подходящий. Спросонок ничего толкового не придумывалось, кроме как избитое «чудесное» и напыщенное «великолепное». Что ж, пусть останется чудесное утро. Чудесным утром чудесно будет окунуться в чудесном озере.
    Он сбежал с крыльца, остановился над невысоким, метра два, песчаным обрывом. Подумал: как Белке не жаль пропускать такое удовольствие? Прямо не Белка, а Сова. Совёнок. Ладно, пусть спит, отдыхает от своей косморазведки.
    – Йяя! – он с шумом выдохнул и лихо сиганул на узкую полоску пляжа, а оттуда – в воду.
    …Вода в озере могла быть и потеплее. Но уж какая есть, ничего с ней не поделаешь. Только и остаётся самого себя уговаривать, что никакая она не холодная, а бодрящая. Энергично работая руками, чтобы согреться, Андрей поплыл на середину. В общем-то, он был доволен собой. Нет, не так. Он был доволен собой. Или даже так: он был очень доволен собой. Жизнь складывалась, лучше не придумаешь. Любимое дело и любимая жена – что ещё нужно мужчине? Официально Белка женой пока не числилась, но это не суть важно, это можно опустить. Поэтому, так и запишем: любимое дело и любимая жена.
    Писательством Лесовской занимался восемь лет, а с Леночкой познакомился три года назад. И без первого второе никогда бы не случилось. Не было бы такого небывалого, тройного стечения обстоятельств. Тройного везенья.
    Той памятной осенью он, собирая материал для своего нового, пятого по счёту романа, добивался разрешения пожить месяц на тренировочной базе косморазведки, изучить антураж, так сказать, изнутри. База, затерянная в приволжских степях, считалась объектом закрытым и, в какой-то мере, секретным, поэтому в Региональное управление космофлота он отправился, не питая особых надежд. Но ему повезло (первое везение!), седеющий генерал с озорными искорками в глазах сразу согласился на его просьбу. Литературу вообще, и космореализм в частности генерал уважал, даже один роман Лесовского вспомнил. С такой протекцией Андрей прошёл КПП базы с гордо поднятой головой.
    Начальник тренировочной базы беллетристику не читал принципиально и, чтобы не морочить себе голову с чересчур любознательным литератором, включил его на три недели в экипаж, начавший подготовку к экспедиции. И это было второе везение.
    А в третий раз ему повезло потому, что экипаж этот оказался экипажем гиперразведчика «Христофор Колумб». Дальнейшее было предопределено.
    Андрей, только что получивший неожиданный статус разведчика-стажёра, сидел в пустом кафетерии, неспешно потягивал довольно таки посредственный кофе и пытался представить, как произойдёт знакомство с «космическими волками», прототипами его будущих героев. Он вздрогнул, когда створки двери резко дёрнулись в стороны, и в зал влетела невысокая девушка в голубом тренировочном костюме с вздёрнутым носиком, ямочками на щёчках и острым беличьим подбородком. Остановилась напротив Андрея, оглядела критично, спросила:
    – Это вы, что ли, писатель-стажёр? А я – Елена Коцюба, косморазведчик корабля «Христофор Колумб». Буду вашим консультантом.
    – Очень приятно. Андрей Лесовской. Но если я стажёр, то это не значит, что я писатель-стажёр.
    – Хм, так вы не писатель? А мне сказали…
    – Я писатель, и уже не «стажёр»… Тьфу ты… Стажёр отдельно, а писатель отдельно.
    – Вот как, – косморазведчица наморщила лоб. – Отдельно, говорите. Вас двое, что ли?
    Спрашивала эта девушка-белочка вполне серьёзно, но в глазах прыгали хитрые чертенята. И Андрей сообразил, что его поддразнивают. А ещё – что он влюбился в эту озорную, зеленоглазую белку. Мгновенно, не сходя с места, влюбился. Это было совершенно невозможно, он никогда не верил в такие штучки. Но, тем не менее, это случилось.
    События развивались со скоростью межпланетного лайнера. Вскоре они были на «ты», к вечеру Елена стала Леной. А тремя днями позже – Леночкой, Леночкой-Белочкой. И расстояние от первого поцелуя до страстных, пьянящих ласк, когда всё дозволено, и весь мир катится в тартарары – всего десять минут. Это был их медовый месяц. Волшебный, космический медовый месяц.
    Затем экипаж «Колумба» отправился на орбитальную станцию, где ожидал корабль, и дальше – к звёздам. А Лесовской остался на Земле писать роман. И ждать Белку.
    Вторая встреча была спустя восемь месяцев (стандартный срок разведэкспедиции Андрею показался невыносимо долгим). Леночка вышла из лунного челнока и попала прямо в его объятья. Они так азартно начали обниматься и целоваться прямо у турникета, что бортинженер Стёпа Маслов, проходя мимо, ехидно поинтересовался: «Ребята, вы хоть за угол забежать успеете?».
    Потом были ещё две Белкиных экспедиции и два Андреевых романа. Отношения их оставались всё в той же стадии: радостная встреча, отпуск вдвоём, какое-то скомканное, быстрое расставание. Такое вот немного странное супружество… Официально они брак не оформляли. Кто в наше время оформляет официально? Официально, это когда решают обзавестись ребёнком, когда подают прошение в департамент демографии. О ребёнке Елена не заговаривала ни разу, кажется, и не думала об этом. Андрей думал. Но не заговаривал.
    …Плыть до середины озера оказалось куда дольше, чем посмотреть с крылечка. Вдобавок саженками намахался от дурного азарта, устал. Андрей перевернулся на спину, медленно погрёб к берегу. Так получалось гораздо легче, только солнце, висящее над макушками сосен, светило прямо в глаза. Пришлось зажмуриться. Лес вокруг сразу же исчез. И озеро исчезло. Он плыл сквозь мирозданье. Одинокий маленький человечек против бесконечного космоса. Интересный образ. Что будет чувствовать человек, потерявшийся в открытом космосе? Рядом нет ни корабля, ни шлюпки, никакой надежды на спасение. Ужас? Да, безусловно. Но это сначала. А дальше? Ужас слишком сильное чувство, он не может длиться долго. Что будет дальше? Отчаяние? Безразличие? Апатия?
    Он слишком увлёкся своими размышлениями, забыл, что озеро вовсе не бесконечное. Каким-то чудом опомнился в последнюю секунду, резко перевернулся… в полуметре от грозно торчавших из воды сучьев повалившегося когда-то дерева. Видно, правой рукой гребки получались сильнее, потому и повело в сторону. Угодил он как раз в естественный барьер, отделяющий их маленький пляжик от широкой песчаной полосы, на которой загорали отдыхающие в пансионате. Впрочем, сейчас там было пусто, если не считать толстенького мужичка, нерешительно пробующего ногой воду. Мужичок слишком увлёкся изучением показаний своего «термометра», оплошность Андрея не заметил.
    Лесовской аккуратно обогнул дерево, выбрался на берег. Отряхнулся по-собачьи и мысленно сделал себе замечание. Ничего ведь не мешало прихватить полотенце, висящее на верёвке за коттеджем! Теперь приходилось, во-первых, мёрзнуть, так как хоть солнце и поднялось довольно высоко, но утренняя свежесть ещё не ушла, и кожа вмиг покрылась противными пупырышками. А во-вторых, карабкаться на двухметровый обрыв оказалось куда сложнее, чем сигать с него. И когда взобрался, ноги до колен и руки по локоть, разумеется, покрылись слоем песка.
    На счастье, рядом с коттеджем предусмотрительно соорудили умывальник, эдакую пластиковую бадейку с пимпой внизу, на которую следовало нажимать, чтобы выдавить струйку воды. «Добро пожаловать в каменный век!» – воскликнула Белка, увидев вчера, когда они вселялись, это архаичное сооружение. Но сегодня оно оказалось весьма кстати. Помывшись, обтёршись и зябко поёживаясь, Андрей шмыгнул в дом.
    – А куда мой котик от меня убежал? – Пока он купался, Белка успела проснуться и теперь сидела в кровати, замотавшись одеялом.
    – Какой же я «котик»? – возмутился Андрей, всеми силами пытаясь не дать лицу расплыться в радостную улыбку. – Я тигр, огромный и злой!
    – Тигр? Настоящий? С зубами и когтями?
    – Конечно настоящий. Вот с такенными когтями.
    – С такенными? – недоверчиво прищурилась Белка. – Ну иди сюда, тигр, проверим твой самый большой коготь.
    И отбросила одеяло завораживающе-грациозным движением.
    Она и не думала одеваться. Сидела, по-турецки поджав ноги, в том, в чём заснула вчера поздно вечером. Вернее, ни в чём, совершенным голышом. Андрей ощутил, как его «самый большой коготь» и впрямь становится большим и твёрдым. На ходу стягивая мокрые плавки, нырнул в пьянящую, горячую и нежную бесконечность…

    Любимая женщина и любимая работа, два счастья, дарованные Небесами. Андрей никогда не пытался сравнивать, что для него дороже и что важнее. Глупо же сравнивать! Два этих дара настолько переплелись друг с другом, что казались единым целым. Писатель Лесовской отнюдь не был маргиналом или эстетом. Он писал в жанре популярном и хорошо продаваемом, в том самом, который когда-то давно, лет двести назад именовался «научной фантастикой», но сегодня и термин этот знали разве что литературоведы. Какая «фантастика» в эпоху, когда наука уверенно и бесповоротно обогнала любые фантазии дилетантов? В эпоху, когда новые планеты открывались чуть ли не каждый день, когда человечество готовилось к заселению Галактики, да и начинало это делать понемногу. В эпоху, когда единый и единообразный человеческий мир раскололся на множество разноцветных осколков, и для обывателя любое описание происходящего вне родного осколочка-государства уже было фантастикой.
    Лесовской писал в жанре космореализма, и Белка была его личным косморазведчиком, его консультантом. Когда-то работа познакомила их, теперь Лена помогала ему в работе. Если бы его спросили – случись что, кого ты выберешь, свою женщину или свою работу? – он бы растерялся. Какому идиоту стукнет в голову идея подобного выбора? Нонсенс!
    По жизни так сложилось, что большую часть времени Андрей всецело принадлежал книгам. И было логично и справедливо, что два месяца Белкиного отпуска он будет принадлежать всецело ей. Однако не получалось. И дело не в договоре с издательством с чётко прописанными сроками, не в кислой мине на лице редактора Феди Саблина, хорошего парня, хоть и немного занудного. И уж точно не в авансе, который следует отработать, – отработает, куда он денется! Просто начинало что-то свербеть внутри. Сначала потихоньку, едва ощутимо, затем сильнее и сильнее. Затем почти физически чесались руки. И казалось, сдохнешь от этой чесотки, если немедленно не сядешь за комп, не выплеснешь на чистый лист накопившиеся внутри образы и сцены. Так было и в прошлый раз, и даже в позапрошлый – в их первый совместный отпуск. Тогда зудеть начало через месяц. В этом году Андрея хватило на две недели.
    Приступ «графоманской чесотки» скрутил его вечером, после ужина, когда они смотрели что-то там по ти-ви. Андрей давно потерял сюжетную нить глуповатой комедии. Весь прайм-тайм телевизионных каналов заполняли подобные комедии, не менее тупые игры и шоу. Человечество развлекалось. Человечество отдыхало от обыденности, вроде бы сытой и благоустроенной, но вместе с тем тревожной, заполненной неуверенностью в завтрашнем дне. Человечество не желало больше подстёгивать себя искусственными адреналиновыми инъекциями боевиков и триллеров. Человечество устало от насилия. Наелось этого добра досыта, до отвала.
    Получившийся каламбур Андрею понравился. Именно до отвала – как раз этим человечество и готовилось заняться. Отвалить со старенькой загаженной матушки-Земли. Захотелось немедленно записать, развить мысль…
    Комнату заполнил заразительно-весёлый хохот – подсказка, что в фильме прозвучала очередная шутка юмора. Белка тоже хихикнула. Андрей же, воровато косясь на жену, спрятал руки за спину и принялся остервенело чесать. Не помогало. Графоманский зуд чесанием не лечится.
    – Лен, ты смотри, а я пока попробую поработать, – начал он осторожно.
    Белка оторвала взгляд от экрана.
    – Бросаешь меня?
    – Как же я могу свою Белочку бросить? Я тут рядышком буду.
    – Ну вот, ты опять за работу, значит, я тебе надоела, – она надула губы, то ли и правда обижаясь, то ли готовясь подразнить Андрея.
    – Да я самую малость. Попробую, вдруг писать разучился?
    – Знаю я эту «малость». Усядешься, и полночи тебя от клавиатуры не оторвать. А мне что делать прикажешь?
    – Отдыхать, смотреть ти-ви, отсыпаться. У тебя же восемь месяцев выходных не было.
    – Не преувеличивай. Что мы, в экспедиции круглые сутки только и делаем, что работаем? К тому же за две недели в карантине отоспалась – выше крыши. Вот уж где точно, нечем больше заняться, только спать и ти-ви. А здесь у меня муж есть. Так что не отпущу я тебя работать, и не надейся. Не хочешь со мной фильм смотреть, не нужно, – она щёлкнула пультом, заставив погаснуть экран на стене и оборваться новую порцию хохота. – Придумывай, чем займёмся. Гулять пойдём? К озеру?
    Андрей обречённо вздохнул. Вечерний моцион, в отличие от утреннего, он недолюбливал, ибо был тот чреват комариной экзекуцией. Где эти зловредные зудящие твари прятались днём, неизвестно, но стоило солнышку опуститься к горизонту, как они выбирались из укрытий. Внутрь домика доступ им был заказан, но на берегу они чувствовали себя хозяевами. Никакие репелленты не спасали! Самое странное, Лену комарики не трогали («А у меня кожа как у слона толстая, они зубики поломают»), зато на Андрее отыгрывались сполна.
    – Нет, гулять не хочу, – покачал он головой. – Ты же знаешь, там комары…
    – Знаю-знаю, съедят тебя сладенького, – энергично закивала Белка. Ясно, что не воспринимала она комариную угрозу всерьёз. – Всю кровушку высосут, вампиры проклятые.
    – Не смешно. Давай лучше… ты мне о Горгоне расскажешь.
    – Чего? – осеклась Белка. – В каком смысле?
    – В прямом. Расскажи мне об экспедиции на Горгону. Почему вы её так назвали? Какая она?
    – Отчёт возьми да почитай, если интересно.
    – То отчёт, а то рассказ очевидца. Совсем разные вещи.
    – Ну, если хочешь… – неуверенно пожала плечами Белка, – тогда слушай. Название для планеты придумала Медведева…
    – Да? А я слышал, что привилегия давать названия новым планетам принадлежит командиру.
    – Во-первых, не перебивай! А во-вторых – ты же знаешь Медведеву. Что она сказала, то Круминь и сделает. Вот и с названием так же: она придумала, а командир официально утвердил.
    – Странное имя для планеты. Горгона Медуза – это чудовище из древнегреческой мифологии. Тот, кто имел несчастье встретиться с ней взглядом, превращался в камень.
    – В мифологиях я не разбираюсь, – хмыкнула Елена. – По мне название, как название, ничем не хуже Карбона там, или Сакуры. В любом случае, никто из нас в камень не превратился, все благополучно вернулись на Землю. А планета сама по себе – так, ничего особенного. Чтобы тебе понятно было – что-то среднее между Землёй, Марсом и Венерой.
    Понятней Андрею от этого сравнения не стало, но перебивать Белку ещё раз он не решился. Сама объяснит всё, что посчитает нужным.
    – Размерами Горгона, как говорится, не вышла, а уж атмосфера, – и вовсе не чета земной. Давление – шестьдесят килопаскалей на условно нулевой отметке, температура на экваторе за четыреста тридцать по Кельвину зашкаливает. Терморегулировка скафандров еле спасала, хорошо хоть гравитация маленькая, ноль пять земной всего. На полюсах комфортней: триста двадцать – триста тридцать в среднем. Так что там и реки текут, и маленькие моря есть, правда, частично пересыхающие. Поверхность планеты – в основном базальтовые плато. Круминь всё время затылок чесал, – Лена засмеялась, представив эту сцену. – Как так, говорит, два миллиона лет назад тут кипело всё, а сейчас – тишь да гладь? Мы ни одного действующего вулкана не нашли, ни одного активного процесса в земной коре не зарегистрировали. Как будто весь рельеф – горы, плато – сформировался сразу, в один присест, к тому же за очень короткое время. Только в полярных областях сохранились древние щиты. И ещё одна странность: планетная кора слишком тонкая получается, судя по нашим измерениям. В районе экваториального плато три-четыре километра до границы Мохо[1]. Круминь первое время ходил так, будто боялся, что провалится…
    О геологии планеты Леночка могла долго распространяться, но Андрей поспешил перейти к чему-нибудь более весёлому и понятному:
    – А растения там есть?
    Белка нахмурилась было недовольно, что её снова перебили. Но обижаться раздумала, замотала головой.
    – Неа. Никаких следов органики. Даже в морях чего-нибудь примитивного, типа сине-зелёных водорослей, нет. Стерильная планета. Ника так расстроилась, с таким убитым видом ходила, что Круминь во все три моря высадки делал. До самого дна зонды спускали и сами на шлюпке ныряли. Ну, её понять можно, – хочется ведь открыть какую-нибудь неизвестную форму жизни. Да просто почувствовать, что полезна! А тут вторая экспедиция – и пусто. Никакой работы для экзобиолога.
    – В следующий раз повезёт.
    – Может и повезёт, – Лена кивнула. Посмотрела на Андрея: – Что, достаточно я о Горгоне рассказала?
    – Это называется «рассказала»? – он презрительно выпятил губу. – Это так, предварительное описание, типа синопсис. Ты расскажи, как вы прилетели, как высаживались, что видели. Свои впечатления, мысли. Настоящий рассказ, это знаешь ли, не на один день работа.
    – Ого! Что я тебе, писатель? – Белка подпрыгнула на тахте. – Отчёты о химических анализах я сочинять умею, а книжки – это твоя забота.
    Она улыбнулась лукаво:
    – Давай лучше, как всегда? Ты напишешь, а я прочитаю, и скажу, где у тебя полная лажа, а где – ничего, смахивает на правду.
    – Так ты ж меня работать не отпускаешь!
    Лена прищурилась, и глазки её, и так чуть приподнятые к вискам, сделались совсем беличьими.
    – А, так это шантаж был? Подлое вымогательство?
    – Какой шантаж? Ты же сама хочешь, чтоб я всё время рядом сидел. А если ты будешь о космосе рассказывать, тогда я наверняка никуда от тебя не отойду.
    Лена задумалась. Кивнула нехотя:
    – Только смеяться не вздумай! И до конца отпуска комп свой гадский даже не надейся включать! Понятно?
    – А вдруг забуду что…
    – Это уж твоё дело! Серое вещество в черепушке тренировать нужно, чтобы не забывать.
    Андрей развёл руками:
    – Как скажешь.
    – Так и скажу, – Белка помедлила. – Что, прямо сейчас начинать? Сию минутку?
    – Угу.
    – Охохо-хо-хохо, горе мне, горе… Ладно, слушай. Экспедиция начиналась в полном соответствии с полётным заданием…

Елена Коцюба

Солнечная система, 3 день экспедиции
    Экспедиция начиналась в полном соответствии с полётным заданием. «Христофор Колумб», корабль-разведчик класса МГ7 вышел в исходную точку Манёвра Перехода. Собственно, никакой определённой «точки» для этого не требовалось. Проколоть 3-брану[2] можно в любом месте, где её кривизна больше пороговой. Другое дело, погрешность при определении координат точки выхода была обратно пропорциональна кубу этой самой кривизны. Но и вплотную к Солнцу не подойдёшь, – ресурсы бортовой защиты корабля не безграничны. «Точка» определялась разумным балансом между возможностями корабля и способностями навигатора (Точность прыжка зависела от его мозгов в такой же мере, как и от электронной начинки навигационного оборудования). Навигатор «Христофора Колумба» считал вполне достаточным расстояние в ноль две астрономические единицы от центра масс локального пространства G00000001, то бишь, от Солнца. Потому командир Круминь уже объявил двухчасовую готовность начала Манёвра.
    Елена ещё раз обвела взглядом химотсек. Двухчасовая готовность предписывала проверить закреплённые служебное и личное помещения и занять место согласно распорядку. В служебном помещении, закреплённом за космонавтом-разведчиком первого класса, химиком-планетологом Еленой Коцюбой – в корабельной экспресс-лаборатории, – проверять было нечего. Всё проверено-перепроверено три дня назад, в орбитальном доке. Место космонавта-разведчика согласно распорядку – в стасис-капсуле, обязанности на время Манёвра – спать сладким сном (или не сладким, это уж кому как на роду написано). Так что на ближайшие полтора часа Елена была свободна и собиралась отправиться в «личное помещение», – в каюту под номером пять, вторую от края в левом крыле жилой палубы. И заняться полным, абсолютным бездельем. Этот гиперпереход будет девятнадцатым в её жизни – обыденность. Конечно, первые два можно не считать, первые два – это ещё в академии. Или наоборот, именно их и стоило считать? Потому что их Елена провела осмысленно, в отличие от всех последующих, когда она путешествовала к звёздам и обратно чурбачком с заторможенными чуть ли не в ноль процессами жизнедеятельности. Дурных снов в стасис-капсуле ей не снилось ни разу, но всё равно, Елена не отказалась бы вновь испытать те подзабытые за пять лет ощущения – ощущения гиперперехода, жуткие и сладостные одновременно. Да только навигатором «Колумба», а значит, полновластным хозяином на время Манёвра, был господин Буланов, и этим всё сказывалось. Педант и зануда, Буланов всю свою жизнь сверял по уставам и должностным инструкциям. И раз членам экипажа, не занятых Манёвром, предписано находиться в стасис-капсулах – во избежание! – значит, там они и будут находиться.
    Елена собиралась выйти из лаборатории, когда дверь за спиной, тихо зашелестев, растворилась. Кого там принесло? Она обернулась, удивлённо приподняла брови. Стёпка? В дверном проёме, радостно лыбясь, стоял бортинженер.
    – Тебе чего? – спросила.
    – Да вот зашёл узнать, помощь не требуется?
    Он сделал шаг вперёд, позволяя двери захлопнуться. Высокий голубоглазый блондин, Маслов прямо таки лучился уверенностью в своей неотразимости. Даже едва заметная родинка на мочке его левого уха, казалось, самодовольно пыжилась: «погляди и на меня – я тоже самая красивая, самая обаятельная и привлекательная».
    Елена в который раз подивилась, насколько разношёрстный экипаж у них подобрался. Ничуть не странно, что разбегаются кто куда, как только турникет космовокзала остаётся за спиной. Наоборот, удивительно, как психологическая служба космофлота на такую «разношёрстность» сквозь пальцы смотрит. Всё из-за командира, он на особом счету и у руководства, и у психологов. Непонятно как, но Круминь умудрялся на время экспедиции превращать их в команду, и неплохую команду, в общем-то. Да, команда хорошая, профессиональная, слаженная, но каждый по отдельности…
    Навигатор Буланов – человек не то, что в футляре, в трёх футлярах вместе взятых. Пять лет вместе летают, и за всё это время Елена от него десятка слов не слышала, которые бы работы не касались. А жадина, – не приведи господи, над каждым евриком трясётся. В общем, принеприятнейший тип. Но профессионал, этого не отнять.
    Стёпка Маслов – полная противоположность навигатору. Нет, профессионал он тоже хороший, спорить с этим трудно. Но… в остальном он тоже «профессионал». О таких говорят: «в каждую задницу без масла влезет». В любой компании этот красавчик мгновенно оказывался в центре внимания. И затмевал её, Елену Коцюбу, своим… Называть эту черту характера обаянием ей не хотелось, предпочитала употреблять слово «наглость». Елена иногда злилась на бортинженера, но Стёпка был таким пронырой, что и рассердиться по настоящему на него не получалось.
    Пилот Медведева в чём-то такая же. Тоже умеет ко всем подмазаться, к любому в душу влезет. Разумеется, у неё это совсем по-другому выходит, незаметно и ненавязчиво. Всегда в сторонке, всегда исподтишка действует. А иногда такое выдаст, что задумаешься, – всё ли у пилота с головой в порядке?
    Хотя, Вероника, к примеру, в нормальности Медведевой не сомневалась, слушала её сентенции, чуть ли рот не раскрывала. Но Вероника не показатель. Она и сама… Нет, подругой Пристинская была замечательной. Но сами посудите – сначала человек заканчивает Академию Космофлота, однако вместо того, чтобы работать по специальности, выскакивает замуж за первого встречного, рожает ребёнка. Ну ладно, любовь-морковь, то-сё, каждому своё, как говорится. Но не проходит трёх лет, – и всё побоку! С мужем разошлась, дочку – бабушке с дедушкой на воспитание, сама – фьють! – в косморазведку. А ведь это ей нафик не нужно, каждый же видит. Скучать начинает по своему Мышонку, стоит кораблю из орбитального дока выйти. Нормальная, да?
    Кто там остался? Витя-кибернетик? Этот вообще ходячее недоразумение. Не человек, а придаток к бортовому компьютеру. Целыми днями сидит у себя в отсеке, шлем нейротранслятора с головы не снимает. В прошлую экспедицию, когда Коновалец у них в экипаже объявился, Елена пробовала с ним пофлиртовать. Не то, чтобы он ей понравился, – как может нравиться парень с козлиной бородкой, редкими усиками и лоснящимися волосами до плеч, завязанными в какой-то невнятный хвостик? Скуки ради подразнить захотелось. Тем более, что природа наградила её весьма впечатляющими «дразнилками» на которые мужики ловились, что окуни на блесну. Кибернетик не повёлся. Не понял даже, что это безобидный флирт, шарахаться начал, будто Елена нимфоманка натуральная. Как тут не усомниться – а мужчина ли он, или мальчик-девственник в свои двадцать девять?
    Итак, получалось, что на весь их экипаж единственный нормальный, адекватный человек, – она, Елена Коцюба. Ну, и командир Круминь. Но Круминь – это разговор особый…

    …Маслов по-прежнему торчал у дверей лаборатории, загораживая проход. Елена постаралась ответить, не добавляя язвительности в голос:
    – Стёпа, спасибо за предложение, но мне помощь не нужна. Шёл бы ты к себе в машинное отделение, проверил, как там и что.
    Улыбка бортинженера сделалась ещё шире и обворожительнее.
    – В машинное отделение я всегда успею. А пока – дай, думаю, к девушкам загляну. Если не помощь, то, может, поддержка потребуется. Моральная и… всякая-разная.
    Маслов просто улыбался, но казалось, что на последней фразе он подмигнул весьма двусмысленно.
    – Это ты на что намекаешь? – сразу подобралась Елена.
    – Так ведь к гиперперемещению готовимся.
    – Подумаешь! У меня это уже девятнадцатый переход.
    – У меня – тридцать пятый, что из того? Статистика тут значения не имеет. Представь – нас превратят в хромоплазму и затрамбуют в чёрт знает какие измерения. А когда в нормальное пространство вернёмся, то это ведь будем абсолютно другие мы! От этих нас не то, что молекулы, ни одного протончика не уцелеет. Нынешним нашим телам существовать осталось чуть больше часа. А им ведь хочется напоследок и нежности, и ласки…
    – Стёпа, ты меня с Вероникой не перепутал? – перебила его Коцюба. – Это на её ушах подобная лапша очень хорошо повисает.
    – Вероника занята, – развёл руками Маслов. – Стасис-установку готовит.
    – Тогда не повезло твоему телу. Ничего ему в этой жизни не обломится.
    – Да? А в прошлую экспедицию…
    Елена почувствовала, как щёки полыхнули огнём. Вот гад! Обещал ведь забыть ту её минутную слабость…
    – Прекрати! Это случайность была!
    – Случайность? А говорят, что три раза – это даже не совпадение, а закономерность…
    Щёки продолжали полыхать. Елена шагнула к двери:
    – Разговор закончен. Дай пройти!
    – Пожалуйста.
    Бортинженер посторонился, предупредительно открыл дверь. Но сам не вышел. И повернулся так, чтобы проём частично перегораживать. Кто другой – та же Ника – прошмыгнул бы в оставшуюся щель без труда. Но Елена наверняка ткнётся «выдающейся» частью своей фигуры прямо в живот этому дылде. Не дождётся!
    Стараясь собрать в голосе весь металл, на который была способна, она скомандовала:
    – Бортинженер, покиньте помещение экспресс-лаборатории. Немедленно!
    Маслов помедлил немного – прикидывал, есть ли какие-то варианты продолжения разговора. Затем, не оборачиваясь, вперёд спиной, шагнул в коридор.
    – Слушаюсь и повинуюсь, моя повелительница! До встречи в новой жизни!

Алексей Буланов

Солнечная система, исходная точка, 3 день экспедиции
    Расстояния между звёздами измеряются парсеками. Десятками, сотнями парсеков, тысячами лет пути, – если лететь на субсветовых скоростях. Живший в середине XXI века американский математик русского происхождения Джон Марков терпеть не мог пространство и расстояние. С рождения страдающий агорафобией, он боялся представить себе эту огромную пустоту между мирами. Наверное поэтому в его модели Вселенной время и расстояние отсутствовали. Вообще. Вместо непрерывного континуума он оперировал дискретными множествами абстрактных точек, «гравитационными сгустками», мгновенно обменивающимися информационными пакетами.
    Вероятно, модель эта так и осталось бы одной из многих, рождённых «на кончике пера», и там же умерших. Но кроме досужих размышлений о природе Вселенной Марков занимался и делами вполне конкретными. Он участвовал в разработке математического аппарата фазовых переходов адронного[3] вещества в кварк-глюонную плазму[4]. И открыл непонятную зависимость между максимально допустимым размером «капли» хромоплазмы и кривизной пространства. Уравнения, которые вывел Марков, упрямо твердили – капля, массой больше пороговой, не может существовать в пределах 3-браны, она «продавливается» в пространство больших размерностей, теряет при этом часть энергии и, естественно, возвращается назад в адронное состояние. Но уже в другой точке 3-браны!
    Научным сообществом исследования Маркова были признаны сомнительными, тем более что получить пороговое количество хромоплазмы и проверить её поведение экспериментально в те годы не представлялось возможным. Но Марков тут же поспешил связать своё открытие со своей же моделью Вселенной. Нанокаплю КГП он назвал «информационным пакетом», уравнение фазового перехода – «уравнением масс-информационного преобразования» и объявил, что нашёл «кротовую нору» в М-теории.
    Ему не поверили. Дверь, ведущая к звёздам, осталась незамеченной. Как незамеченным остался и сам Марков. Неподходящее было время для звёзд. Человечество увязло в нескончаемой череде локальных, но от этого не ставших менее кровопролитными войн: за энергоносители и остатки углеводородного сырья, за питьевую воду и плодородную землю, за абстрактные идеи и реальную власть. Вскоре чудак-математик сгорел в ядерном пожаре, полыхнувшем по всему Восточному побережью Североамериканского континента от Норфолка до Бостона, и о нём забыли. На двадцать лет.
    В конце XXI века другой человек, в другой части света почти случайно наткнулся на работы покойного математика. Заведующего лабораторией Физики высоких энергий Стокгольмского Университета Уго Ларсена «гравитационные сгустки» не интересовали. Но его очень заинтересовала энергия, которая должна выделяться во время марковского преобразования, нарушающего конфа́йнмент[5]. Если формула была верна, и заявленный принцип удастся реализовать на практике, то нанокапля КГП станет «запалом» в реакторе, превращающем любое вещество в энергию.
    Марков не ошибался в расчётах. Его уравнения работали.
    Своё детище Ларсен окрестил «нуль-реактором», так как сердцем установки было вещество, заполнявшее Вселенную в первые мгновения после «Точки Ноль» – Большого Взрыва[6]. Открытие сразу же окрестили предвестником новой эры в истории человечества. Ещё бы, люди впервые получили источник общедоступной, практически неисчерпаемой энергии. Получили в эпоху, когда энергетический голод казался самой страшной из возможных угроз для цивилизации. Современники Ларсена представить не могли, насколько эта эра будет НОВОЙ! Совсем не такой, как виделось им в их сладких грёзах.
    Но реактор обеспечил человечество не только энергией. Он наглядно продемонстрировал, что Марков был не забавным чудаком, а гением. Со всеми вытекающими последствиями. Впрочем, о последствиях теории Маркова для судьбы человечества не задумывались ни в 2107, когда Сы Фанъинь и Ли Чен построили первый нуль-звездолёт «Красный дракон»; ни в 2128, когда экспедиция Витольда Мережа доказала, что спин-цветовые параметры КГП содержат не только полную информацию о переносимом объекте, но и координаты точки выхода, а значит, путешествовать по Галактике можно вполне целенаправленно. Ни даже в 2140, когда была разработана схема якорных станций, способных обеспечивать синхронизацию точек входа-выхода с приемлемой для практического использования вероятностью.
    Но в 2211 никто уже и представить не мог, каким стал бы мир без открытия, сделанного когда-то Джоном Марковым. И существовал бы он вообще, наш мир?

    У навигатора корабля-разведчика «Христофор Колумб» Алексея Буланова была Мечта. Она родилась давно, когда он, ещё маленький мальчик, ходил с папой в магазин игрушек на центральной площади, напротив старинного бронзового памятника основателю города. Алёша мог часами стоять возле витрины, рассматривая миниатюрные кораблики, автомобили, паровозы, самолёты и звездолёты. Такие маленькие, а совсем как настоящие!
    Отец у него был самый лучший. Вдвоём они могли уйти рыбачить на всю ночь, могли полдня гонять мяч на пустыре или сидеть в саду под старой грушей и говорить обо всём на свете. Позже Алексей узнал, что взрослые считали его отца неудачником, ничего не добившимся в жизни. Но он с ними был не согласен. Он хотел походить на отца во всём, даже жену выбирал, как тот когда-то выбирал маму.
    С Аней они учились вместе с первого класса. В пятом Алексей решит, что на ней он и женится, когда вырастет. Пересел за соседнюю парту и начал ревниво опекать девочку. С годами Аня не превратилась в прекрасного лебедя, так и осталась «гадким утёнком», серой невзрачной мышкой. Какая разница? Алексей и себя не считал красавцем. Правда, он лучше всех в классе решал задачи, и у него была феноменальная память, позволяющая на спор перемножать в уме шестизначные числа. И окончив школу, он с лёгкостью поступил в аэрокосмический институт. А потом, единственный в их городке, – в Академию Космофлота.
    Когда он вернулся из своей первой экспедиции и приехал в новеньком парадном мундире с серебряным шитьём домой, посмотреть сбежалась вся улица. А он – тогда ещё не навигатор, а только пилот косморазведки – нарвал в палисаднике охапку георгинов и направился прямиком в местную больницу, где работала фельдшером Аня. Через месяц они поженились, и когда Буланов вернулся из второй экспедиции, его ждала не только жена, но и сын.
    Алексею хотелось и второго ребёнка – сына или дочь, неважно, – но Ане трудно было бы самой воспитывать двоих. И заработок у фельдшера муниципальной больницы был невелик. А его деньги они не тратили, откладывали, чтобы улететь на Новую и начать там собственное Дело, которым будут заниматься все следующие поколения Булановых. Какое дело? Да ясно же! Строить кораблики, автомобили, поезда, самолёты и звездолёты. Маленькие, но совсем как настоящие. Которые будут радовать тысячи ребятишек.
    В экипаже о Мечте знала одна Ярослава Медведева. Для остальных Буланов был занудой и скупердяем. Маслов шутил, что все инструкции, уставы и руководства космофлота писались исключительно в расчёте на навигатора «Колумба». Пусть его! Мнение бортинженера Алексею было не интересно. Он добросовестно выполнял свои обязанности, – что ещё нужно? Он считался хорошим навигатором, одним из лучших в косморазведке, а за это прощают всё, – и педантизм, и нелюдимость, и излишнюю рачительность в финансовых вопросах. Говорят, что навигатором нельзя стать, что им нужно родиться, что это талант от бога. Возможно и так. Для Алексея его профессия была ремеслом, позволяющим когда-нибудь, – уже скоро! – превратить Мечту в реальность.
    Алексей Буланов шёл в свою четырнадцатую экспедицию. Если она окажется очень удачной, то в последнюю. Иначе – в предпоследнюю. В любом случае, смену он себе подготовил, и сейчас та сидела рядом, в соседнем кресле. Ярослава могла подать рапорт о переводе на должность навигатора ещё год назад, и Буланов подписал бы рекомендацию, не задумываясь. Да только не будет пока такого рапорта – двум навигаторам на одном корабле делать нечего, а с «Колумба» Ярослава не уйдёт. Для неё профессия тоже была ремеслом, позволяющим превратить Мечту, – её мечту, – в реальность.

    Буланов положил руки на пульт. Двухчасовая готовность давно закончилась, планетарные двигатели заглушены, установка искусственной гравитации отключена. Те, кому положено спать в стасисе – спят, кому положено бодрствовать – заняты своим делом. Бортинженер готовит м-двигатель к Переходу, кибернетик рассчитывает параметры точки выхода. Пора и навигатору браться за работу.
    Палец Буланова коснулся сенсора внутренней связи.
    – Пост киберконтроля, доложите готовность.
    – Расчёт параметров выхода закончен. Текущий тензор вероятностных коэффициентов сформирован.
    – Отлично. Параметры выхода – на главный экран.
    Чёрная панель, занимающая половину стены рубки, ожила, замерцала янтарными сполохами. И тут же покрылась рядами цифр. Цифр было много, очень много в этот раз. Буланов привычно пробежал по ним взглядом – семь тысяч триста девяносто шесть вариантов. И вероятностное распределение размыто. Трудный выбор предстоит.
    Человеку, далёкому от косморазведки, могло показаться, что значение должности навигатора преувеличено. Ведь параметры точки выхода рассчитывает бортовой компьютер, а дело навигатора – помочь бортинженеру настроить м-двигатель да нажать кнопку «Пуск» на пульте. Человек, далёкий от косморазведки, никогда не видел бесконечную вереницу чисел на экране, любое из которых могло оказаться истинным, но, скорее всего, было ложным. В теории гиперпространственных перемещений, как в любой квантовой теории, правит принцип неопределённости, а значит параметры, рассчитанные компьютером, – гипотетические. И вся беда в том, что нет линейной зависимости между ними и координатами точки выхода в пространственно-временном континууме. Разница в две-три единицы может означать ошибку и в десяток гигаметров и в десяток парсеков. В этот раз, например, компьютер предложил семь тысяч триста девяносто шесть вариантов. Даже если отбросить те, вероятность которых меньше одной десятитысячной, всё равно останется больше сотни. Если доверить выбор кибернетическому мозгу, то и угадает он где-то в одном случае из ста. А у хорошего навигатора в среднем три-четыре промаха на попадание. В фольклоре флотов всех космических держав ходила легенда о Йоне Есихидо, которая ВСЕГДА безошибочно проводила корабль к выбранной цели. Пусть это легенда, но космонавигация ещё долго будет искусством, а не точной наукой. Не искусством угадывать, разумеется. Искусством ощущать то, чему нет названия, – невидимые струны, пронизывающие и связывающие всё вокруг.
    Буланов повернулся к пилоту:
    – Ярослава, выбирай.
    Медведева тоже положила руки на пульт. Замерла, всматриваясь в янтарные ряды цифр. Убирать заведомо маловероятные комбинации она не стала. Вместо этого закрыла глаза, откинулась на спинку кресла. Буланов удовлетворённо кивнул. Настоящий навигатор не станет надеяться на логику и расчёт – с этим компьютер справился бы заведомо лучше. Настоящий навигатор умеет доверять интуиции.
    В ходовой рубке висела тишина. Минута, две, пять… А затем Медведева подалась вперёд. Уверенно, больше не глядя на экран, начала набирать комбинацию. Буланов узнал с третьей цифры: вариант с порядковым номером девятьсот тридцать пять, коэффициент вероятности – двадцать шесть десятитысячных. Он не пытался понять, почему именно эта комбинация ничего не значащих цифр показалась его стажёру истинной. Просто следил за длинными сильными пальцами, летающими над сенсор-панелью.
    Медведева закончила вводить параметры м-двигателя. И опять замерла. Указательный палец застыл над кнопкой «Пуск». Буланов удивлённо поднял глаза на напарницу. В чём дело? Сомнения? Колебания? Навигатор не должен сомневаться в своём выборе, в том, что он ЗНАЕТ путь. Иначе дар ОЩУЩАТЬ уйдёт, раз и навсегда.
    Медведева его взгляд почувствовала. Прошептала:
    – Лёша, я не хочу туда лететь. Не нужно туда лететь.
    Буланов крякнул с досады. Всем хороша Ярослава: и как человек, и как специалист. Если бы не эта её вера в разные потусторонние дела. Понятно, в Дальнем Космосе любой суеверным становится, очень уж много там непонятного и необъяснимого. Но суеверия эти, приметы да предчувствия, работе мешать не должны никоим образом.
    – Ярослава, не волнуйся, всё нормально. Вот увидишь, ты правильно выбрала параметры.
    Он дотянулся и сам нажал кнопку «Пуск». Скомандовал в интерком:
    – Пост машинного отделения, внимание! Параметры Перехода заданы, перевести двигатель в режим разгона!
    – Есть двигатель на разгон! – бодро рявкнул из динамика голос Маслова.
    Почти заглушил слетевший с губ Медведевой шёпот: «Я правильно выбрала. К сожалению…»

Виктор Коновалец

Точка входа, 3 день экспедиции
    Мгновенная тошнота, обморок, так похожий на смерть, и – ощущение свободы! Или пустоты? Есть разница между пустотой и свободой? Этого Виктор не знал. И он абсолютно не беспокоился о том, что его нынешнее тело возникло всего минуту назад из капли хромоплазмы, как и весь корабль, внутри которого он находился. Подумаешь, тело! Всего лишь вместилище разума.
    Куда его забросил гиперпереход, Виктор пока не знал. Но то, что он вырвался из Солнечной системы, этого огромного человеческого муравейника, – бесспорно. Он чувствовал это. Его разум был свободен, он мог вновь проводить свой эксперимент…
    – Пост киберконтроля! – на экране интеркома появилось лицо навигатора. – Доложите состояние бортового компьютера.
    Виктор поморщился. Не получится пока с экспериментом. Сейчас начнётся долгая, нудная процедура привязки релятивистских координат. Попросту говоря, предстоит определить, куда именно их выбросило.

    Одногруппники называли Виктора «ботаном». За то, что он был круглым отличником и за то, что никогда не участвовал в вечеринках, на которых все пили коктейли с добавкой чего-то не совсем легального, а после до утра занимались любовью.
    На самом деле Виктор мог бы учиться гораздо лучше, запросто стал бы первым студентом в университете. Но учился-то он не ради оценок, а ради знаний – тех, которые считал необходимыми. И всякую модную гадость не пил, потому что не хотел глушить разум. Сознание должно быть ясным и чётким, чтобы решить задачу, которую он себе поставил.
    Ещё на первом курсе, изучая историю кибернетики, Коновалец заинтересовался необъяснимым парадоксом. В XXI – начале XXII века во всех технологически развитых странах велись работы по созданию искусственного интеллекта. К началу XXIII столетия тема эта была забыта напрочь. Почему?! Ведь это так интересно – создать разум, отличный от человеческого. Это сулило прорыв в теории познания, да и в других областях науки.
    Виктор принялся искать объяснения. И он нашёл их. Много. Ни одно его не удовлетворило. Получалось, что всё ускоряющийся прогресс в исследованиях внезапно сменился полным застоем. Количественные изменения, которые обязаны были привести к качественному скачку… не привели никуда. Все научные группы забуксовали в одно и то же время. Это была загадка. Виктор пытался её разгадать все годы своей учёбы. И была эта охота за тайной куда интересней, чем глупые студенческие вечеринки, чем ухаживания за девчонками…
    Хотя девчонки ему нравились – издали. Но когда они оказывались рядом, ему становилось нехорошо. Они вторгались в его личное пространство, угнетали своим присутствием. Сознание утрачивало ясность и чёткость.
    Однажды у Виктора была женщина, взрослая, знающая, что и как нужно делать, – подруга его мамы. Это было ужасно – тело блаженствовало, а разум страдал. Он чуть не умер тогда, раздавленный наслаждением и отвращением, и когда она ушла, наконец, долго рыдал, уткнувшись в подушку, слабый, несчастный, противный самому себе. А потом заснул. И во сне увидел решение своей задачи.
    Искусственный интеллект не сумели создать, потому что неверной была сама предпосылка. Нейроны человеческого мозга не есть вместилище разума. Это всего лишь биологические терминалы, устройства ввода-вывода, обеспечивающие связь разума с внешним миром. Более того, каждый индивид являлся частью единого планетарного над-интеллекта, не подозревая об этом! Именно этот над-интеллект гасил все идеи, выбивающиеся из общего русла «познания», идеи, способные породить его конкурента.
    Пришедшее во сне озарение было восхитительным, но требовало доказательств. А доказать не получалось, пока он оставался в силках над-интеллекта. Требовалось сбежать подальше от многомиллиардного человеческого муравейника. Виктору нужен был Дальний Космос.
    Пришлось потратить время, переделывая собственное тело, тренируя его мышцы и реакции, пришлось зубрить неинтересные разделы кибернетики, но он своего добился. Он вырвался за пределы досягаемости человечества-монстра.
    На корабле Виктора посчитали слегка сумасшедшим, и он старательно носил эту маску. Зато никто не набивался в друзья, никто не покушался на время, необходимое для экспериментов. Лишь один раз он испугался не на шутку – когда маленькая, настырная и большегрудая химичка попыталась вторгнуться в его личное пространство. Виктору сделалось дурно от одной мысли, что она подловит его где-нибудь и принудит… Повезло, женщина передумала, перестала его преследовать.
    Впрочем, один человек на корабле был особенный. Пилот Ярослава – только её он мысленно называл по имени – отличалась от всех людей, с которыми Виктору приходилось сталкиваться. В её присутствии он не ощущал давления на свой разум. Это было странно и… приятно. Он не брался судить, красива Ярослава как женщина, или нет, – не считал себя знатоком в подобных вещах, а мнения мужчин на корабле были диаметрально противоположны. Но если бы ему позволили выбирать себе женщину, он бы выбрал эту. К сожалению, Ярослава была не из тех, кого выбирают, – она выбирала сама. И она уже выбрала.
    А ещё она наверняка догадывалась, какую Задачу пытается решить кибернетик. Да он бы и сам рассказал – если бы она пришла и спросила. Ярослава не спрашивала, это ей было не интересно. Она решала собственную. Какую? Виктор не знал.

    Спустя три с половиной часа координаты точки выхода были проверены и перепроверены. Коновалец вызвал рубку.
    – Да, Витя, я слушаю, – в рубке дежурила Ярослава, навигатора видно не было. Поэтому Виктор осмелился улыбнуться.
    – Расчёт по реперным квазарам закончен, – ему показалось, что женщина напряглась, готовясь услышать результат. – Корабль находится в локальном пространстве G00010496. Вышли согласно полётному заданию.
    Он продолжал улыбаться, ожидая улыбки в ответ, – урок ведь сделан правильно. И Ярослава улыбнулась. Только улыбка у неё получилась какой-то… вымученной, ненастоящей.

Степан Маслов

Локальное пространство G00010496, 4 день экспедиции
    Степан терпеть не мог эти первые сутки в чужом локальном пространстве.
    Во-первых, потому что страшно. Бортинженер знал, как устроен м-двигатель до последнего микрона, наизусть помнил принцип его действия. И не доверял этой чёртовой технике ни на грош. Это Коцюба по своей наивности может задирать беличий носик – «па-ду-ма-ешь!» Степан-то знал, что масс-информационное преобразование не только красивый термин. Он проверял настройки двигателя перед разгоном. Да что настройки! Он чуял двигатель и корабль нутром – потому что был инженером от бога. А после гиперперемещения всё шло коту под хвост за одно мгновение. Потому что в другом локальном пространстве это был другой двигатель, другой корабль. И он, Степан Маслов, – не тот, кто был прежде. Понимать это было не то, что страшно – жутко!
    Во-вторых, пока та же Коцюба отсыпалась в стасисе, ему приходилось пахать. Чуть ли не в буквальном смысле пахать – заново перебрать и перепроверить чёртов двигатель и чёртов корабль, чтобы задействовать то знание, которое не в голове, а в руках, чтобы снова почуять их своими. Чтобы у команды твёрдая уверенность была: случись что, двигатель не подведёт, системы жизнеобеспечения не откажут, корабль вернёт людей к родной Земле. Жизни их зависели в первую очередь от него, бортинженера Степана Маслова.
    И в-третьих – неприятно было, что Буланов становился капитаном на это время. Не нравился ему этот сыч надутый, гориллоид, кичащийся своей принципиальностью, и всё тут! А кому понравится чмо такое? Губы бантиком, глазки маленькие, как у поросёнка, на голове ёжик неопределённого цвета. Чувство юмора атрофировано, полчаса думает, прежде чем что-то скажет. Закроется у себя в каюте и сидит там, неизвестно чем занимается. На голографию жены дрочит, не иначе, – такой же, как и сам, замухрышки. А скопидом, каких поискать! На кой он эти деньги коллекционирует? Тысячу лет жить собирается, что ли?
    Причины ненавидеть первые сутки в чужом пространстве у Степана были основательные. Но в эту экспедицию он пошёл именно ради них, ради этих суток.

    Много лет назад, юным балбесом, Степан пристрастился к Игре. Той самой, которую тысячи лет вели Мужчина и Женщина. Игре в обольщение, игре в любовь. Что может быть увлекательнее, когда вокруг сотни и тысячи карих, голубых, зелёных, золотистых глаз, глядящих на тебя с интересом, с ожиданием, с вожделением? Он был создан для этой Игры – высокий, стройный, умный, обаятельный, красноречивый. Белокурая голубоглазая бестия. Он умел добиться расположения любой женщины. Единственное, чего не хватало для полного счастья, для окончательной и безоговорочной победы в Игре… серебряных шевронов на лазорево-синем парадном мундире. Что поделаешь, если довелось жить в век, когда человечество таращится на звёзды, вместо того, чтобы смотреть по сторонам!
    Разумеется, шевронами Степан тоже обзавёлся. И сразу стал полубогом. Даже искать предлог, чтобы познакомиться, больше не требовалось. Подойти к стойке бара, присесть за столик в кафе, продефилировать по вечернему бульвару, одарив мимолётной улыбкой прекрасную незнакомку. Девять из десяти побегут следом, а оставшаяся будет стоять соляным столбом, в надежде, что улыбка полубога не пригрезилась, что обернётся. Оборачивался, почему бы и нет?
    Жаль только, отпуск у косморазведчиков коротковат – два месяца. А в экспедиции с женщинами туго. Маленькие экипажи на нуль-кораблях, потому что и сами корабли большими не построишь – условия марковского преобразования не позволяют. Но Игра есть Игра, поблажек себе Степан не давал. Раз пришёл в экипаж, то обязан «уложить» всех имеющихся в наличии самочек. После этого он писал рапорт о переводе. Обычно хватало одной экспедиции, от силы – двух.
    Пристинскую он «уложил» в первом же совместном полёте. Честно говоря, там и усилий прилагать не пришлось. Корабельный врач относилась к самой «покладистой» разновидности женщин – «восхищённые». Для них хватало белозубой улыбки и дежурного набора анекдотов. Он бы и Коцюбу «уложил», да писатель некстати вклинился. Внешностью потягаться с Масловым тот, конечно, не мог, но лапшу на уши вешал профессионально. И вся экспедиция обернулась охами да вздохами по «любимому Андрюшке». Ничего, Маслов знал, что подобная романтичная влюблённость долго не держится, особенно у таких девиц, как Коцюба. Во-первых, она входила в категорию «скучающих», то бишь тех, кого можно подловить, сыграв на настроении. Во-вторых, она была явной «перехватчицей», – смириться, что лишена удовольствия, которого у подруги в избытке, не могла ни в коем разе. А Пристинская наверняка не молчала, расписала все Степановы мужские достоинства в лучшем виде. Во второй экспедиции Коцюба «уложилась». И пусть теперь сколько угодно мелет о «случайностях», Степан добился, чего хотел.
    На «Колумбе» оставалась одна «не охваченная внимание» женщина. Медведева была ему не симпатична ничуть, но загвоздка заключалась не в этом. И не в том, что командиром корабля был её гражданский муж – подумаешь! – прецеденты имелись. Круминь может обижаться сколько захочет – Степан по любому уйдёт в другой экипаж. Однако Медведева относилась к редкой породе женщин, на которых обольщение не действовало. Степан мог хоть наизнанку вывернуться, она всё равно не поверила бы. Самым правильным в таких обстоятельствах было отступить, признать проигрыш. Но как это било по самолюбию! И треклятое самолюбие пересилило, Степан пошёл на «Колумбе» в третью экспедицию. У него оставалась единственная надежда – хоть Медведева и не поддавалась обольщению, но всё же была «сострадалицей». И попытаться использовать свой шанс Маслов мог лишь, пока Круминь спал в стасисе. Он даже помолился, чтобы гориллоид-навигатор «ламернулся» несколько ряд подряд. Молитва пропала втуне – к точке назначения они вышли с первого раза. И значит, у Степана оставался один вечер.

    Коридор жилой палубы изгибался дугой. По правую руку – служебные помещения, по левую – каюты экипажа. Маслов занимал вторую, Медведева – четвёртую. Всего то двадцать шагов от двери до двери. И нажать кнопочку на панели интеркома. Степан и это нажатие тщательно выверил – чтобы сигнал прозвучал просительно.
    Дверь распахнулась почти тотчас – Медведева не спросила, зачем это она понадобилась бортинженеру в такое, явно неурочное время. Что ж, хороший признак.
    Степан осторожно, бочком вошёл в каюту.
    – Можно? – как будто и так непонятно, что можно, раз отворили.
    Медведева кивнула, уставилась вопросительно. Этого взгляда Степан терпеть не мог – как будто лазерами прожигает. Попробуй тут соврать! Он врать и не собирался. Разве что самую малость.
    Он потупился и опустил плечи.
    – Слава, я… в общем, я не знаю, к кому подойти с этим… И в себе держать больше не могу.
    Славой Медведеву называл только Круминь, да и то, в неофициальной, так сказать, обстановке. Степан попробовал несколько раз это имя, – когда никого рядом не было, естественно. Прокатило, женщина не возмутилась и не удивилась вроде бы. И он записал это в свой актив.
    – Стёпа, да ты садись, – пригласила Медведева.
    Маслов глаза не поднимал, потому не видел, кивнула она ему на кресло или нет. Очень показательно не видел, потому замялся, не зная куда сесть, – сама-то хозяйка каюты сидела на кушетке. Наконец, после мучительно раздумья и он опустился рядом.
    – Слава, понимаешь, я, разумеется, мог бы подождать Нику, и ей рассказать. Но пугать её не хочу. А к командиру… не хорошо как-то. Подумает, что бортинженер того… списывать пора.
    – Стёпа, я слушаю, слушаю. Что у тебя случилось?
    Он помолчал, собираясь с мыслями. Вдохнул побольше воздуха. Поднял и чуть повернул голову – очень аккуратно, чтобы не встретиться взглядами. Смотрел как бы в лицо собеседнице, но в тоже время – мимо.
    – Не у меня, у нас всех! Как из гиперпространства вышли, так и…
    – Ты… что-то почувствовал?
    Краем глаза Маслов заметил, как женщина вздрогнула. Пронялась – чертовщинка всякая, это ж по её части! Стало быть, тактику он выбрал верную.
    Степан вдохновенно продолжил:
    – Слава, ты ведь знаешь, я хороший инженер. Я этот корабль до последнего винтика знаю, не головой, руками знаю. Ты меня с завязанными глазами на любую палубу, в любой отсек заведи и позволь пальцами переборки коснуться, – определю, где нахожусь. А сейчас…
    Раньше ему не приходилось бывать в каюте пилота, лишь из коридора мельком заглядывал. Теперь мог рассмотреть её в подробностях. Каюта как каюта, стандартная обстановка. Кушетка с тумбой в изголовье, квадрат столешницы с выдвижным терминалом, кресло, дверь утопленного в переборку шкафа. Жилое пространство в нуль-кораблях ужато до предела, но люди даже в такой аскетичной обстановке умудряются добавить своему обиталищу индивидуальности и комфорта. У Степана, например, все стены оклеены… не порнографией, само собой! Репродукциями пейзажей, земных, умиротворяющих, идеально подходящих для релаксации. А на кушетке – целая горка маленьких подушечек. Хоть под голову подложи, хоть под… А у Пристинской с полдюжины плюшевых медвежат-зайчат-«фиг-знает-ковят» по каюте разбросаны. И фотка дочуры её, естественно.
    В каюте Медведевой не было ничего, как будто хозяйка только сегодня в неё заселилась. Единственное исключение – к дверце шкафа приколота магнитной булавкой картинка. Лист белой бумаги с нарисованной грифельным карандашом птицей. Чайка парила над морем, а внизу, среди волн, угадывались мачты, паруса. Пропорции соблюдены не были: чайка на пол листа, кораблики же изображались несколькими штрихами, не понять, насколько успешно они боролись со штормом. Верхнюю часть картинки занимала зловещего вида чёрная туча, прорезанная зигзагами молний. Только до корабликов молнии не могли дотянуться – распластанные крылья чайки преграждали им путь.
    – …сейчас так не получается, – Степан облизнул пересохшие от волнения губы. Пальцы его то сжимались в кулак, то разжимались, рука дрожала. И в конце концов соскользнула на кушетку, нечаянно задела бедро женщины. – Не чувствую я корабль. Как будто подменили его. Или нас?
    Рука лежала, касаясь бедра женщины, а Медведева на это никак не реагировала. Слишком захвачена была рассказом? Взглянуть ей в лицо, чтобы проверить, Степан не отважился.
    – Слава, ведь невозможно такое, чтобы с информационным пакетом что-то случилось во время перемещения, правильно? Наука опровергает, да? Это у меня нервы шалить начали, да? Скажи, ты же ничего странного не заметила? Ты же разбираешься в разных поту… необычных штуках?
    Степан не врал, только слегка преувеличивал. Описанное им ощущение возникало после каждого гиперперехода и, разумеется, никакого отношения к «ошибкам информпакетов» не имело. Индивидуальная реакция организма на масс-информационное преобразование. В лечении не нуждается, проходит в течение суток. И в этот раз уже почти прошло. Но это «почти» и отличало ложь от преувеличения, позволяло быть правдивым в сегодняшней Игре.
    Маслов вновь облизнул губы. Самое время было повернуться к женщине, податься вперёд всем телом, схватить за руки… Повернуться Степан не мог. А Медведева молчала, будто не слышала его сбивчивых, взволнованных, на грани истерики вопросов.
    Он мысленно скрипнул зубами. Вот кукла деревянная! Но заданный темп нужно выдерживать. Рука бортинженера дёрнулась было и безвольно упала. Накрыла сложенные в замок руки женщины. И на это Медведева никак не отреагировала. Даже не вздрогнула. Требовалось сказать ещё какую-нибудь полуправду, повысить градус. Поймёт же она когда-нибудь, что мужчина слаб, в одиночку не справится с навалившейся бедой. Что его нужно успокоить, приголубить, дать выплакаться в жилетку.
    – Я ещё на Земле предчувствовал… Да нет, что я говорю! Как раз всё на оборот. Ты ведь знаешь, я ни на одном корабле больше чем в две экспедиции не хожу, правило у меня такое. А здесь… Сам не знаю, зачем я остался. Как будто тянуло что-то. Эх, не нужно было идти в эту экспедицию!
    Руки Медведевой неожиданно разжались. Мягко, но решительно она подхватила ладонь бортинженера, убрала в сторону.
    – Ты прав, не нужно было идти в эту экспедицию. Но теперь ничего не исправишь.
    Голос её звучал так спокойно и холодно, что на несколько секунд Степан поверил во весь тот бред, который только что нёс. Желание продолжать Игру улетучилось мгновенно и бесповоротно. И так же мгновенно и бесповоротно он понял – да, в эту экспедицию не нужно было идти.

Иван Круминь

Локальное пространство G00010496, 5 день экспедиции
    Круминь вышел из стасис-сна с привычной лёгкостью. Будто проснулся утром, а впереди ждёт пусть напряжённый, но вполне обыденный рабочий день. Двадцать девять лет стажа в косморазведке даром не проходят, человек привыкает ко всему. Вот и он к стасис-капсулам привык, ездит на работу бесчувственным чурбаком. Мог бы конечно во время гиперперехода сидеть в ходовой рубке на почётном месте. Но, честно говоря, не любил он этого – ощущение, что сознание вдруг отделяется от тела, и будто призраком становишься, бесплотной тенью. Всего несколько минут длится, но впечатлений надолго потом хватает. Говорят, у всех по-разному это, некоторые даже оргазм испытывают после каждого перехода. Иван таким «счастливчиком» не был, к тому же пользы от командира во время Манёвра никакой, не разбирается он, физик-планетолог, во всей этой навигаторской кухне. Зачем географию учить? Извозчик довезёт! А извозчик у него надёжный, в профессионализме Буланова за десять лет совместных полётов он убеждался не единожды. Да, некоторые черты характера навигатора ему не нравились, но кто он такой, чтобы судить? Командир обязан уметь находить общий язык с каждым из подчинённых. Круминь возглавлял экипаж «Колумба» тринадцать лет, со дня схода корабля со стапелей, и в разведке считался хорошим командиром. Сам он это мнение коллег и начальства разделял – четырнадцать экспедиций «Колумба» под его руководством прошли успешно. А если посчитать, сколько всего налетал, то эта будет тридцатой. Юбилейной. И, пожалуй, последней.
    Летом Круминю исполнилось пятьдесят четыре, а это означало, что через год он получит право выйти в почётную отставку. Можно бы и ещё поработать, строгих ограничений в космофлоте полвека как нет, лишь бы здоровье позволяло. Ивану здоровье позволяло, и друзья говорили, что выглядит он лет на десять моложе, а то и на все пятнадцать. «На семнадцать» – поправлял всегда Круминь. И те, кто знал, какая именно у них со Славой разница в возрасте, кивали понимающе. Мол, да, вы прямо как ровесники. И Ярослава всегда смеялась этой шутке. А он…
    Официально брак они не оформляли. Это никого не удивляло – зачем, если люди и так всё время вместе, и на Земле, и в Космосе? Главное, чтобы любили друг друга. Любили…
    Когда-то давным-давно у молодого косморазведчика Ивана Круминя была жена – первая и единственная его любовь. Он был счастлив, предвкушая каждую встречу долгими месяцами разлуки, и лишь посмеивался над коллегами, заводившими «полётные романы», – они ничего не знали о настоящей Любви… А затем его Единственная ушла к другому, сказав, что устала жить с вечным разведчиком, романтиком-неудачником, не способным сделать карьеру. Не говоря уж о ребёнке. Да, она была права во всём. И с детьми не сложилось в жизни, и по карьерной лестнице не смог подняться выше командира косморазведки. А после того развода, той моральной оплеухи, он и любить разучился так искренне и самозабвенно, как умел в молодости. Решил, что всё это: семья, дети, любимые женщины, – не для него. Ему нравился космос, нравилось высаживаться на только что открытых планетах, нравилось всё новое, неизвестное, таинственное. Круминю нравилась его профессия, а всё остальное он из своей жизни попросту вычеркнул.
    И вдруг появилась Медведева. Нет, «появилась» – неподходящее слово для этой женщины. Ярослава вошла в его жизнь, не спрашивая разрешения. «Я здесь, и делайте, что хотите».
    Они познакомились шесть лет назад, на маленьком островке посреди тёплого моря. Круминь проводил там очередной отпуск, пилот-испытатель Медведева тоже любила море, солнце и пальмы. Курортный роман завязался незаметно и естественно. И так же естественно закончился, когда Круминь улетел в очередную экспедицию. А вернувшись, очень удивился, встретив прошлогоднюю знакомую на космовокзале.
    Медведева оказалась не только умной, начитанной, интересной в общении, обаятельной. Она была чертовски упряма. Во-первых, поступила в Академию Космофлота, с первой попытки пройдя отборочный тур, хоть конкурс на специальность «Пилотирование и навигация» был просто-таки дикий. Во-вторых, Иван ей понравился, и она решила, что будет его любить. Как это «решить любить» Круминь не понимал. Но применительно к Ярославе эти слова означали отнюдь не какие-то там абстрактные возвышенные чувства. Это были действия, вполне конкретные и осязаемые. Ему было хорошо рядом с этой женщиной, и одновременно…
    Когда Круминь снова прилетел на Землю, то узнал, что Медведева закончила Академию и ушла в свою первую экспедицию. «К лучшему», – подумал он и постарался выбросить из головы всё, что успело их связать. Но год спустя, когда воспоминания начали тускнеть, они встретились вновь. Неожиданно встретились… Для Круминя неожиданно. Маликов, пилотировавший «Колумб» начиная с первой экспедиции, был списан медкомиссией космофлота вчистую, и на тренировочную базу прилетел новый член экипажа.
    Когда она вошла в командирский кабинет, поздоровалась и, улыбнувшись, села в кресло, Иван понял, что в его жизни начинается новый этап. «Я здесь, и делайте, что хотите». «Почему ты выбрала именно меня? Чем я лучше других?» – он решился спросить лишь через год их супружеской жизни. «Ты не похож на большинство людей, ты редкость. На тебе нет железной скорлупы, только тонкая корочка из окалины. А прямо под ней – душа. Таких как ты надо беречь и любить. Без любви вы пропадёте». – «Но я ведь не один такой?» – «Не один. Но на всех моей любви не хватит. Поэтому я решила любить тебя». Что он мог сказать ей в ответ? Этой странной женщине, самой непонятной и таинственной из открытых им планет? Если бы он умел так же «решить любить», он бы не сомневался ни минуты. Но он не умел, хоть очень, очень старался научиться! Ведь брать, не отдавая взамен, – это неправильно. Это подло!

    Круминь открыл люк стасис-капсулы, выбрался наружу. Воспользовавшись тем, что в отсеке пока никого нет, от души потянулся, расправил суставы. Вынул из шкафчика комбинезон и застыл, рассматривая себя в зеркале. Ростом маловат, но плечи не сутулятся, мускулы накачаны, живот подтянут, прямо как у молодого. Лоб высокий. Злопыхатель увидит в этом начинающую проявляться лысину, ну да не страшно, его это не портит…
    Зашуршала дверца открывающейся стасис-капсулы, и шкафчик пришлось поспешно захлопнуть. Елена Коцюба, первый разведчик экспедиции, выпрямилась, сладко зевнула, сделала несколько поворотов влево-вправо. От движений этих её объёмные груди подпрыгнули двумя упругими мячиками. «Вот чертовка!» – Круминь быстро отвёл глаза. Когда он впервые увидел разведчицу в таком виде, то, естественно, сделал замечание. «А мне так удобнее, майка жмёт во сне», – невозмутимо парировала девушка. – «Инструкция это не регламентирует. Вы тоже в одних шортах спите». На том разговор и закончился. Нравоучений Круминь не любил и всячески избегал соваться в подробности чужой личной жизни. Он слышал, как друг-писатель называл Елену Белкой. В лице Коцюбы, и впрямь, было что-то беличье. И в повадках. Такая маленькая, дотошная и любопытная белка. Излишне любопытная. И слишком самоуверенная для косморазведки.
    Коцюба улыбнулась командиру:
    – Доброе утро!
    – Доброе. Как спалось? – Не удержавшись, он поддел: – Не замёрзла без майки?
    – Неа, я закалённая. И спится в стасисе мне всегда превосходно. Жалко, сны не снятся.
    – А Вероника где? Не проснулась ещё?
    – Проснулась, я, проснулась.
    Люк на верхнем ярусе открылся, и второй разведчик «Колумба», экзобиолог и корабельный врач Вероника Пристинская спрыгнула на пол. Короткие светлые волосы её были взъерошены, лицо заметно опухло. Докторша, в отличие от подруги, хорошим самочувствием после стасис-сна похвастаться не могла.
    – Вот и отлично, – кивнул Круминь. – Одевайтесь, умывайтесь и поднимайтесь наверх. Посмотрим, куда нас наш «извозчик» привёз.
    По пути в рубку он заскочил на жилую палубу, наскоро принял душ. Остатки сна мигом улетучились под холодными струями, полосующими со всех сторон. В каюту заходить не стал, наверняка в ней ничего не изменилось за два дня. «Надеюсь, что прошло два дня, что никакого ЧП у нас не случилось» – мысленно поправил он себя по привычке. И начал подниматься по ведущему к ходовой палубе трапу.
    ЧП не случилось. Круминь поздоровался с навигатором и пилотом, уселся в приготовленное кресло. «Надо было Ярославу поцеловать» – мелькнуло в голове. – «А то сухое какое-то приветствие вышло». Он тут же отогнал эту мысль. Успеют нацеловаться и наобниматься – позже, когда останутся вдвоём. Во время работы они командир и пилот, и ничего более. Сам такие правила установил, негоже их нарушать теперь.
    Он повернулся к Буланову:
    – Итак, что мы имеем?
    – Манёвр Перехода успешно завершён. Точка выхода соответствует расчётной. Координаты звёздной системы занесены в бортовой журнал. Разрешите сдать полномочия капитана корабля?
    – Спасибо, Алексей.
    На этот раз в заданное локальное пространство они вышли с первой попытки. Хорошо, не пришлось ребятам возиться с юстировкой м-двигателя… Плохо! В косморазведке такая удача считалось дурным предзнаменованием. «Если сначала всё хорошо, то потом уравновесится», – закон сохранения пропорции везения-невезения. Новичкам на голубом глазу рассказывали, что закон этот открыт был Витольдом Мережем и строго засекречен Службой Безопасности Космофлота. Конечно, это было шуткой. Но работа в Дальнем Космосе делала людей суеверными.
    Круминь включил внутреннюю связь.
    – Бортинженер, доложите результаты диагностики.
    – Доброе утро, командир!
    Голос Маслова был неподдельно довольным. Радуется, что капитанство навигатора позади. Эти двое прямо таки на дух друг друга не переносят. Как же, у каждого свои жизненные принципы, своя система ценностей… Тьфу! А вроде взрослые, умные люди.
    – Разбалансировка м-двигателя в пределах нормы, – продолжал докладывать бортинженер. – Система антиастероидной защиты работает в штатном режиме. Внешняя оболочка корабля повреждений и деформаций не имеет. Система жизнеобеспечения в норме. Всё благополучно у нас!
    Последнюю фразу Маслов сказал явно для самоуспокоения. Он тоже был косморазведчиком со стажем. А значит, суеверным человеком.
    – Хорошо, Степан. Начинай проверку планетарных двигателей.
    – Есть, мой капитан!
    – Кибернетик, как там у вас дела?
    – Бортовой компьютер работает в штатном режиме. Программа расчёта координат точки выхода завершена. Идёт обработка предварительных данных о звёздной системе.
    Иван повернулся к Медведевой:
    – Что ж, Ярослава, давай посмотрим, что нам здесь приготовили.
    Пилот пробежала пальцами по сенсор-панелям, выводя на большой экран картинку звёздной системы.
    – Данные предварительные. Звезда спектрального класса G1 V. Масса… Радиус… Светимость… Эффективная температура… Вот спектр излучения. Стандартные полосы.
    Солнышко Круминю понравилось. Больше земного, ярче и горячее, но, в общем, похоже.
    – Планетарная система?
    – Пять планет, две земного типа и три газовых гиганта. Все, кроме четвёртой, лежат в одной плоскости эклиптики. Предварительные данные по планетам… – на боковых экранах побежали столбцы информации. – Первая… Параметры орбиты… Расстояние от солнца… Эксцентриситет… Наклонение к плоскости среднесистемной эклиптики… Сидерический период вращения вокруг оси… Орбитальная скорость… Угловая скорость вращения… Наклон экватора к орбите…
    – Что по самой планете?
    – Вот фотографии.
    – Не густо.
    – Масса… Радиус… Соответственно, средняя плотность… Напряжение гравитационного поля… Альбедо… По первой пока всё.
    – Что-то похожее на наш Меркурий? – предположил Буланов.
    – Меркурий размером с Венеру. Там, наверное, настоящее пекло.
    – Разрешите войти?
    Дверь со стороны пилотского ложемента отворилась – разведчицы, наконец, добрались до рубки. Судя по мокрым волосам, задержались они в душевой.
    – Заходите, – кивнул Круминь, – фильм как раз на самом интересном месте.
    Девушки по очереди «цёмкнули» Медведеву в щёчку и пристроились за её креслом. Иван в который раз подивился, насколько женские правила общения отличаются от мужских. Целуются, и никому в голову не придёт, что за этим кроется нечто эдакое. А попробовал бы он Буланова так «цёмкнуть»? Навигатор с кресла бы упал, не иначе. А после возвращения по всему космофлоту слушок пошёл бы…
    – В принципе, на Первую высадиться можно, только смысла я в этом не вижу, – нарушила возникшее было в рубке молчание Медведева. – Разве что ножки помочить в свинцово-оловянных реках.
    – Так горячо? – Елена пробежала взглядом по столбцам параметрии. – Ого, с таким солнышком там и медно-цинковые реки потекут.
    – Да, смысла соваться туда нет, – согласился Круминь. – Ярослава, давай Вторую.
    – Вторая… Параметры орбиты… Фотографии. Тоже неважные, далеко.
    – Во всяком случае, какие-то детали поверхности различаются.
    – Масса… Радиус…
    – Да, вторая интереснее будет.
    – Маловата, – с сомнением заметил Буланов.
    – На сестричку Земли не тянет. Скорее, на наш Марс похожа.
    – Марс, на котором температура в пределах плюс пятьдесят – плюс сто пятьдесят по Цельсию, – уточнила Ярослава.
    – Это если там атмосфера, как на Марсе, – покачала головой Коцюба. – А цвет планеты местами странный.
    – Синеватый? Я думаю, это вода.
    – Вода при ста пятидесяти? Капитан, почему же она не выкипела? И тогда отсутствие облаков как объяснить?
    – А кто сказал, что это окончательные данные по температуре на поверхности? К тому же смотрите, какой наклон экватора, там климатическая поясность должна быть выражена сильнее, чем на Земле. А у нас температура в Антарктиде, между прочим, минус пятьдесят, а двести лет назад наблюдали и минус восемьдесят.
    – Если там вода есть, то могут и органические формы быть? – неуверенно предположила Пристинская.
    – Возможно, но не обязательно, – пожал плечами Круминь. – Узнаем состав атмосферы, тогда будем предполагать.
    – Переходить к гигантам? – оглянулась Медведева.
    – Да. Но я думаю, и так ясно, что высаживаться будем на Вторую. А ты как считаешь?
    Спросил и увидел вдруг, как задрожала рука пилота, лежащая на сенсор-панеле пульта. Очень сильно задрожала. Впрочем, длилось это секунды две-три, никто и не заметил. Медведева быстро справилась со своим непонятным приступом. Кивнула:
    – Раз ты решил, то пусть так и будет.

Вероника Пристинская

Локальное пространство G00010496, 10 день экспедиции
    Вторая лежала в афелии, и «Колумбу» понадобилось пять стандартных суток, чтобы подойти к ней. Все эти дни Вероника места себе не находила. Было из-за чего переживать! По всем расчётам получалось, что выход на орбиту тютелька в тютельку выпадает на Вероникин день рождения. Тем самым этот её личный праздник отменяя – сначала маневрирование, затем орбитальная разведка, обработка полученных зондами данных… И ладно бы, обычный день рождения пропадал, а то юбилей, можно сказать! Тридцать лет.
    Однако Круминь об этой дате тоже помнил. И накануне неожиданно выяснилось, что пяти суток кораблю не хватило, что до выхода на орбиту остаётся почти целый день. Правда, праздничный ужин придётся заменить праздничным завтраком, но это такие несущественные мелочи!
    Светлая полоса если уж начинается, то начинается. Вслед за Круминем позвонил Буланов, извинился и сообщил, что на застолье не попадает – как раз его вахта по графику. Да и посчитать оптимальный курс выхода на орбиту нужно. Вероника огорчённо кивала, с трудом сдерживая восторженный вопль. Буланова не будет на её дне рождения! Нет, против навигатора она ничего не имела. Наоборот, уважала и как профессионала, и как глубоко порядочного человека. Но… боялась. Под взглядом серых, спрятанных глубоко под кустистыми бровями глаз, ей становилось стыдно. За развод с мужем, за то, что Мышонок по полгода с хвостиком мамы не видит. И вообще… необъяснимым, иррациональным стыдом было стыдно. Будто навигатор знал о ней что-то мерзопакостное и в любую минуту мог уличить. Так что после его звонка радость от предстоящего праздника если не удвоилась, то… почти удвоилась.
    Удержать внутри эту почти двойную радость Вероника не смогла. Едва Буланов отключился, взвизгнула от восторга и метнулась в соседнюю каюту, – к Коцюбе.
    – Ленка, что я сейчас скажу, ты не представляешь! – закричала, как только порог переступила.
    Коцюба возлежала на кушетке, подперев спину подушкой. Слушала музыку. Улыбнулась снисходительно на радостный вопль подруги, сняла с головы обруч вилора, положила на тумбочку.
    – Представляю. Круминь всех оповестил, что у нас праздник намечается.
    – Да что Круминь! Буланов не придёт! У него как раз утром вахта по графику, – Вероника плюхнулась на кушетку. – Фух! А я боялась, что завтра не до меня будет. По первоначальным расчётам мы же должны были утром маневрирование начинать.
    – Стал бы Круминь тебе праздник портить! Он же тебя любит, такую ма-аленькую, хоро-ошенькую.
    Коцюба придвинулась к ней и погладила по голове, словно котёнка. Уши Вероники тут же вспыхнули.
    – Перестань! Глупости какие говоришь.
    – Почему это глупости? Круминь, конечно, мужчина в возрасте, но весьма неплохо сохранился…
    – Ленка!
    – Да шучу я, шучу! – захохотала Коцюба, откидываясь обратно на подушку. – Я хотела сказать, что он тебя как дочь любит. Но мужчина интересный…
    – С ним Ярослава.
    – И что? Я же не о замужестве говорю, а просто из интереса.
    – Просто – нехорошо. Нельзя.
    – Да ну? А тебе со Стёпкой, выходит, можно?
    – Это совсем другое. Ой, Ленка, как будто ты сама не понимаешь!
    Коцюба только хмыкнула в ответ, и на минуту в каюте повисло молчание. Пока Вероника не вспомнила, из-за чего, собственно, она пришла.
    – Ой! Это ж если завтра утром… Это же пораньше встать нужно, приготовить всё. Или лучше с вечера, как думаешь?
    Елена закинула руки за голову. От размашистого этого движения полурасстёгнутый комбинезон её разошёлся на груди. Майку она, как обычно, игнорировала.
    – Ярослава просила предупредить, чтобы ты не суетилась с застольем. Она всё приготовит, и пирог испечёт. Тот самый, который ты любишь.
    – А это хорошо будет?
    – Конечно хорошо. Ты не умеешь пироги печь, и я не умею, а она умеет. Значит, всё правильно, пусть печёт.
    – Нет, я не о том. День рождения у меня, а ей возиться.
    – Она тебя тоже любит – как младшую сестру. Тебя все у нас на корабле любят.
    – Угу, любят… особенно Буланов.
    – Ну ты сказанула! Чтобы Буланову понравиться, ты должна, как минимум, к мужу вернуться. Потом родить ещё двух-трёх и сидеть с ними, воспитывать.
    – Нет, к Филиппу я не вернусь. Да он и сам не согласится. А дети… думаешь, это так легко – родить?
    – Дурное дело не хитрое, – Коцюба снисходительно скривила губы.
    – Дурное?! Чего ж сама не попробуешь? Вы же с Андреем любите друг друга?
    – При чём тут одно к другому? Да, мне с Андреем интересно – на Земле. Но работать-то я хочу в Космосе! Карьеру хочу сделать – в Космосе. Например, стать командиром нашего «Колумба» после Круминя, – не век же ему летать. Да мало ли! Здесь полно перспектив. Кем были Швейцер, Вилья, Колотов? Командирами косморазведки. А кем стали? Ого-го! Нет, Земля – это вчерашний день, оставаться там смысла нет. Да что я тебе объясняю! Ты же сама оттуда сбежала, даже Мышонка своего оставила, хоть как его любишь. На три года всего и хватило этой «радости материнства».
    Вероника съёжилась, словно от пощёчины. И глаза сразу защипало.
    – Зачем ты так… Да, знаю, я плохая мать… но зачем напоминать каждый раз?
    Коцюба опомнилась. Прильнула к ней, обняла.
    – Ника, прости, прости, пожалуйста! Я иногда ляпну что-нибудь, не думая, по губам бить надо. Не обижайся, пожалуйста.
    Вероника макнула тыльной стороной ладони выступившие слезинки.
    – Я не обижаюсь. Я на тебя никогда не обижаюсь.

    Пристинская решила, что станет космонавтом, ещё когда в школе училась. Почему – и сама толком не понимала. Модная профессия. В истории человечества был век, когда все девочки мечтали выйти замуж за принца, и век, когда все хотели стать актрисами или моделями. Теперь наступил век космоса. Теперь стало принято думать, что Земля – это скучно и неинтересно, что будущее человечества там, среди звёзд.
    Пока добраться до звёзд удавалось далеко не всем. Но Вероника была девушкой умной и трудолюбивой, и раз повезло ей родиться в семье потомственных биологов, то это тоже следовало использовать. Биофак она окончила с отличием, параллельно – курсы ургентной терапии, но с первого раза поступить в Академию Космофлота всё равно не удалось. Вероника не отступила, год отсрочки тоже постаралась обратить в свою пользу. Устроилась работать микробиологом на Лунную базу, туда, где вдали от Земли проходили двухнедельный карантин все возвращающиеся из межзвёздных экспедиций космонавты. И этот маленький дополнительный плюсик сработал!
    С Еленой Коцюбой Вероника познакомились в тот же день, когда увидела свою фамилию в списке зачисленных. Кроме того, что цели своей она достигла и является курсантом академии, значила эта строчка в списке ещё и то, что пора было озаботиться жильём в Столице на ближайшие два года. Снимать квартиру на двоих дешевле и веселее. К тому же Пристинская прекрасно знала о своём секретном изъяне – она панически боялась одиночества. Ей обязательно нужен был кто-нибудь рядом, чтобы посоветоваться в трудную минуту. Да просто выговориться! Энергичная, решительная Елена на роль старшей подруги подходила вполне, хоть и была на год младше.
    Они наняли уютную и светлую квартирку в одном из самых тихих районов города. Здесь трудно было поверить, что вокруг бурлит жизнь многомиллионного мегаполиса. Как будто живут они вдвоём где-то далеко-далеко от мира других людей. Особенно сильным это ощущение становилось длинными зимними вечерами, когда гасишь весь свет, кроме крохотного ночника, и комната погружается в полумрак, и такой же полумрак за окнами. И можно болтать о чём угодно, делиться мечтами, фантазировать…
    …А потом Вероника влюбилась. Влюбиться в собственную подругу – подумаешь, что в этом особенного? Не она первая, не она последняя. Просто не ожидала, что это случится с ней. В школе и в университете она слыла пусть не первой красавицей, но девушкой симпатичной, недостатка внимания со стороны парней не испытывала никогда. Некоторым отвечала взаимностью. Но там получалось всё легко и понятно. А здесь…
    Ленка была напористая и нетерпеливая, резкая и прямолинейная, самолюбивая и высокомерная, жёсткая, иногда жестокая и несправедливая. Ленка была самой лучшей на свете! И слепой, как крот. Она не видела взгляды, которые украдкой бросала на неё подруга, не слышала вздохи и обмолвки. Она была полностью погружена в учёбу и планы на будущее.
    Вероника терпела долго. Сначала старалась выбросить эту блажь из головы. Когда поняла, что не блажь, – всё равно терпела. Но перед самым окончанием курса, накануне выпускных экзаменов, она решилась. В конце концов, что это за «односторонняя» любовь такая получается? Почему она должна стесняться своих чувств? Не в двадцатом же веке живём!
    Объяснения в любви не получилось. Несколько фраз, исподволь, издалека, и Вероника поняла – не было в обширных, далеко идущих планах Коцюбы места для возлюбленной. Там и близкая подруга едва умещалась.
    И Вероника бросилась в омут любовных приключений – с кем попало, лишь бы забыть, лишь бы не думать! Как экзамены сдала, непонятно. Но когда дошло дело до распределения, выяснилось, что она беременна, и ни о какой косморазведке речи пока быть не может. Потом – короткое невнятное замужество, потом…
    А потом Коцюба вернулась из своей первой экспедиции и заглянула к ней в гости. Ничего не прошло и не забылось! И следующие семь месяцев – столько длилась вторая экспедиция Елены – стали для Вероники временем томительного, невозможно томительного ожидания новой встречи. И когда подруга улетела от неё в третий раз, она поняла, что не выдержит так. Что должна быть рядом с Ленкой, просто рядом, без всякой надежды на что-то большее. Пусть это подло и гадко, но Мышонок не смог удержать её на Земле.

    …Пирог получился именно таким, какой нравился Веронике. Какой попробовала впервые год назад, когда приехала в большой белый дом на берегу моря, – на «смотрины» к Круминю. Пышный, румяный, поблёскивающий шоколадной глазурью. В этот раз его украшал целый лес разноцветных свечечек. Вероника бросилась считать их, едва вошла в кают-компанию и увидела это чудо. Свечек было… восемнадцать.
    – Маловато? – спросила, неуверенно оглянувшись на гостей, толпившихся в дверях.
    – Маловато?! – тут же возмутился Маслов. – Смотри, какой огромный!
    – Свечей маловато!
    – В самый раз, – качнул головой Степан. И тут же распорядился: – Дуй!
    – Дуй! – поддержали все хором.
    Вероника дунула, что было силы. Пламя на свечах заметалось, погасло… На всех, кроме одной. Сердце нехорошо ёкнуло.
    – Ой, одна не потухла! Счастья не будет…
    Ярослава быстро шагнула вперёд, наклонилась к пирогу, дунула, гася свечу:
    – Это тебе показалось. Все погасли!
    – Ну если так… Прошу за стол!
    – Командир, а можно по такому случаю слегка нарушить сухой закон? – подмигнул Степан, вынимая свёрток из-за спины.
    – Если слегка, то нарушай.
    Семейные праздники в косморазведке отмечали по-разному. На «Христофор Колумб» Круминь принёс традицию праздничного застолья. А какое застолье без бутылочки хорошего сухого вина? Так что вопрос бортинженера был чисто риторический – для соблюдения субординации.
    – Тогда подставляйте фужеры. Токай Фриулано шестого года, никто не возражает? Эй, Витёк, ты куда свою посуду прячешь?
    – Я не пью вино.
    – Что, «патриот»? Сейчас расскажу анекдот в тему, слушайте. Однажды встретились Капитан Мереж и Капитан Хаген. Капитан Хаген и спрашивает: – «Витольд, а сколько ты водки за экспедицию выпить можешь?» – «Не знаю, не проверял». – «Десять бутылок выпьешь?» – «Десять выпью». – «А двадцать?» – Капитан Мереж задумался. Потом говорит: «Пожалуй, и двадцать». – «А сто?» – «Если экспедиция удачная, то и сто одолею». – «А по-взрослому? В галактическом, скажем, масштабе?» – «Нет, так я не могу!» – «Почему?!» – «Я же патриот! Пью исключительно „Старокиевскую“. Где ж её в галактическом масштабе-то взять?»
    – Ой, Стёпа, успеешь ты с анекдотами, – остановила его Ярослава. – Скажи лучше тост. Что-нибудь хорошее для именинницы.
    – Это запросто и с превеликим удовольствием! Никочке я готов хорошее говорить не только по поводу, а хоть и каждый день!
    Степан поднялся. Открыл было рот, но неожиданно засмеялся.
    – Ты чего? – Коцюба подозрительно уставилась на бортинженера.
    – Думал что-нибудь остроумное сказать, но ведь всегда успеется. Ника, будь вечно такой молодой и счастливой, как сегодня!
    – Это тост? И всего-то? – презрительно скривилась Елена. Хотела выдать что-то особо язвительное, но не успела. Остальные дружно зазвенели фужерами.
    – Спасибо, – Вероника улыбнулась. – Я постараюсь. Хотя не представляю, как это у меня получится.
    – А что, здорово навсегда остаться молодой, – фыркнула Коцюба. – Я бы не отказалась! Вы представляете, это же вечная…
    Дзан! – звон разбившегося хрусталя оборвал её. Медведева виновато развела руками:
    – Извините.
    – Ничего, посуда бьётся на счастье, – заверил её Степан. И обернулся к Круминю: – Командир, я за второй бутылочкой смотаюсь, да?
    – Не нужно за второй, работы впереди много. Нам ещё рандеву с прекрасной незнакомкой предстоит, не забывайте.
    – С Горгоной. – Все удивлённо повернулись к пилоту, и Медведева поспешила пояснить свою реплику: – Имя для планеты.
    Маслов хмыкнул удивлённо:
    – Однако мрачная у тебя фантазия.
    – Я не настаиваю. Не нравится – не надо…
    – Почему же? – остановил её оправдания Круминь. – Имя как имя. Пусть будет Горгона.

Андрей Лесовской

Земля, пансионат «Сосны», 29 июля
    Котлеты Белка не любила категорически.
    – Опять эта гадость!
    Андрей, успевший отправить содержимое вилки в рот, нерешительно пожевал, прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Нет, всё нормально. Котлета свежая, из натурального мяса.
    – Почему гадость? Нормальная котлета и нормальные макароны.
    – Именно поэтому! На этой неделе нас уже кормили макаронами с котлетой! И на прошлой, и на позапрошлой! И так далее!
    – Нет, на этой неделе была котлета с гречневой кашей, а макароны были с ромштексом…
    – Какая разница?! Всё равно примитив. Тебе самому это есть не надоело?
    Лена отковырнула кусочек от котлеты и отправила его в рот с таким видом, будто вынуждена была глотать личинок майского жука. Андрей настороженно огляделся по сторонам. Нет, за соседними столиками пока что не обратили на них внимания. Отдыхающие спокойно обедали.
    – Мне котлеты нравятся, – миролюбиво пояснил он. – А макароны, они и на Луне макароны. Чего это ты так возмущаешься? Неужели на «Колумбе» какими-то изысканными блюдами кормят?
    – Так в том то и дело! Экспедиция есть экспедиция, там выбирать не приходится. Прилетишь на Землю, а тут то же самое!
    Андрей неуверенно пожал плечами.
    – Давай вызовем такси, слетаем в город, в ресторан.
    Кислая гримаса на лице Белки стала ещё выразительней.
    – При чём тут ресторан?! Дело не в еде! Понимаешь, на «Колумбе» восемь месяцев полного однообразия. Одни и те же лица – туды-сюды, туды-сюды! В карантине – почти то же самое. В отпуск летишь, надеешься – там то уж точно всё по-другому будет! Ан нет – опять заточение. А мне на людей посмотреть хочется, повеселиться. Мне общество нужно.
    Андрей опустил глаза:
    – Я думал, тебя моё общество устраивает.
    Елена запнулась на полуслове:
    – Андрюшка, извини. Я не хотела тебя обидеть.
    – Это ты извини. Я так ждал тебя, надеялся, что когда ты прилетишь, мы будем вдвоём. Только вдвоём! Не хотел тебя ни с кем делить.
    – Андрюшка, я тоже по тебе соскучилась. Просто… человек я такой, понимаешь? Экстраверт.
    – Да понимаю я.
    На какое-то время за их столиком установилась тишина. Наконец Андрей отважился поднять глаза:
    – Так что, летим в ресторан?
    – А ну его, – Елена решительно пододвинула свою тарелку к мужниной и вытолкнула туда котлету. Пояснила: – Это не за так. Меняюсь на йогурт.
    Андрей прыснул от неожиданного перехода.
    – Разве белки любят йогурт?
    – Ещё как любят! Давай, доедай скорее, и пойдём о Горгоне дорасскажу. А вечером обсудим, куда дальше отдыхать двинем. А то мне эти «сосенки» в печёнках сидят.

    Андрей не понимал, как могли наскучить сосны. Высокими колоннами они обступали тропинку, тянулись вверх, переплетаясь где-то там кронами, и лишь редкие лучики послеполуденного солнца добирались до земли. Воздух казался густым от аромата смолы и хвои, и каждый вздох был словно большой глоток. Просто дышать, медленно, глубоко, и идти, никуда не спеша, по мягко пружинящей подстилке, ощущая в ладони пальцы любимой…
    Белка величественной красоты леса не замечала. Увлеклась собственным рассказом о Горгоне:
    – …после недельной серии в северном океане я думала, что мы сворачивать будем экспедицию. Но Круминь сжалился над Никой, и мы две недели ныряли в южных. Это вообще мелочь, большие солёные лужи. Солёность воды, кстати, довольно низкая, тринадцать-пятнадцать промилле[7], я ожидала гораздо выше. Но водичка прозрачная-прозрачная и спокойная, до невозможности. Вечный штиль – ни штормов, ни ураганов. Да там и ветров-то сильных не бывает. Прямо спящая красавица, а не планета. Когда мы первый раз приводнились посреди океана – берегов не видно, а внизу дно, как на ладони. Камешки разноцветные лежат, красиво. Даже не верилось, что до него почти двадцать метров… Но органики там тоже не обнаружилось. – Белка замолчала ненадолго. Добавила: – Ну, в общем, и всё о Горгоне. Рассказала обо всех наших высадках в подробностях и с впечатлениями. Все двадцать три недели полевых исследований, по одной в каждой точке высадки, в соответствии с инструкцией. Теперь доволен?
    – Ладно, будем считать, что рассказала, – смилостивился Андрей. – Не очень удачная вышла у вас экспедиция.
    – Почему это?! Мы же обследовали планетную систему – согласно полётному заданию. И никаких ЧП.
    – Это замечательно, что у вас без происшествий обошлось. Но для приключенческого романа такой сюжет не годится.
    – Ну извини, что мы вернулись живыми и здоровыми! Надо чтобы половина экипажа там полегла, да?
    – Боже упаси! Но понимаешь, в глазах землян вы, – косморазведчики, звёздопроходцы, – вы все герои. А герои должны совершать подвиги, работа у них такая.
    – А Круминь говорит – за подвигами только клинические идиоты гоняются.
    – Правильно он говорит. Со своей точки зрения. Он начальник экспедиции, он за людей отвечает, ему эти подвиги – одна головная боль. Но в вашей профессии самая будничная работа в чём-то героическая. Честно говоря, я и пытался это уловить в твоих рассказах. Хоть что-то.
    – Ага, а месяц на экваториальном плато, это тебе не подвиг? Сниться эти базальтовые плиты начали. Едва глаза закрываешь – красно-бурая каменная пустыня до горизонта, и миражи в раскалённом воздухе.
    – Может и подвиг, но какой-то он очень уж однообразный получился. Высадились, установили регистрирующую аппаратуру, собрали образцы… Рутина!
    – Рутина, значит? Конечно, куда уж нам до вашей, полной интересными приключениями и подвигами писательской жизни!
    Белка отвернулась, надула губы. Обиделась. Андрей прикусил язык – зачем ляпнул? И слово какое противное выскочило, «рутина». Где только выкопал такое?
    Теперь они шли молча, почти в полной тишине. Только изредка хрустнет веточка, попавшая под ногу, да дятел где-то вверху выбивал раскатистую барабанную дробь. Краем глаза Андрей засёк движение – рыжая белка разбирала упавшую на землю шишку. Заметила людей, застыла, повернув навстречу удивлённую мордочку. И вдруг молнией взлетела по стволу, исчезла в ветвях. Андрей осторожно потеребил ладонь подруги.
    – Ну чего ещё? – недовольно буркнула та.
    – Видела, как твоя родственница по деревьям скачет?
    – Ой-ой-ой, остряк доморощенный! Сейчас я твоего родственника найду!
    Она покрутила головой, но никакой живности больше не наблюдалось. Отчаявшись увидеть в густых ветвях хоть что-то, поинтересовалась ехидно:
    – А какая это птичка поёт?
    – Дятел.
    – Сам ты дятел! Прислушайся! Слышишь? Соловей?
    – Нет, не похоже… Хотя… Нет, не знаю. Определённо могу сказать, что это не кукушка!
    – Да уж, соловья от кукушки любой отличит. А я думала, ты по голосам птиц определить можешь.
    – С чего бы? Я не орнитолог.
    – Но ты ведь пишешь в своём романе: «Он услышал, как синички в кустах начали о чём-то ожесточённо спорить». А может там совсем не синички были?
    – Так то в романе!
    – Вот так и верь вам, писателям! Я думала, пишут о том, что знают.
    Андрей, протестуя, взмахнул руками:
    – Нельзя же знать всё!
    – Да, всё знать невозможно. Но то, чем занимаешься, нужно изучить в совершенстве. Я, например, знаю химию и планетологию. И косморазведку.
    – Косморазведку и я знаю!
    – Ха! Это ты о тех трёх неделях на базе? Хорошее знание! Помнишь, как ты тогда шлюпку сажать учился? «Леночка, мы почему-то слишком быстро снижаемся!» Повезло, что я успела управление перехватить, а то так бы и пришёл шлюпке трындец с капремонтом.
    Возразить было нечего, инцидент имел место быть. Но сдаваться Андрею не хотелось, а лучшая защита, как известно, это нападение. К тому же Белка, кажется, забыла о решении обидеться на «рутину».
    – Между прочим, госпожа косморазведчица, ты в своём рассказе о Горгоне кое-что перепутала. Вы там были не двадцать три, а двадцать две недели, если на каждую точку высадки ровно неделю тратили, согласно инструкции.
    – Ага, ты лучше меня знаешь! Наверное, это ты там по экваториальному плато лазил.
    – Считай сама. Первая высадка на южном полюсе. Затем архипелаг. Четыре высадки на полярные равнины. Два в прибрежных районах. Итого восемь. Семь высадок в горные районы. Четыре на экваторе. Итого ещё одиннадцать.
    – И что?
    – И три в океанах. Получается двадцать две недели, элементарная арифметика.
    – Стой, ты что-то пропустил, – Лена нахмурилась и начала сосредоточено подсчитывать в уме. – Архипелаг считал?
    – Разумеется.
    – В горах… Да, не сходится. Это что ж, у меня старческий склероз начинается?
    – Ладно, забудь, какая разница, позже вспомнишь.
    Андрей не рад был, что затеял подсчёты. Попытался сменить тему разговора, но не тут то было. Елена ни о чём другом больше и думать не хотела, раз за разом пересчитывала высадки, загибая пальцы. И, наконец, облегчённо вздохнула:
    – Северный магнитный полюс! Всё правильно, двадцать три недели полевых исследований. Не путай меня.
    – Я и виноват остался! Сама же забыла.
    – Странно, но и правда, забыла. Это же наша последняя точка, Круминь почему-то решил на неделю задержаться… А, там какая-то аномалия была, он на снимках увидел и решил проверить. В районе магнитного полюса обнаружился кратер идеально круглой формы.
    Леночка вновь повеселела, и Андрей успокоился. Спросил:
    – И что там интересного, в этом кратере?
    – Ничего, одни камни растрескавшиеся… – Лена замолчала. А закончила притихшим, каким-то осипшим голосом: – И «облако»…
    Она вынула пальцы из ладони Андрея, засунула руки в карманы шортов, пошла вперёд. Подивившись такой резкой смене настроения, Лесовской поинтересовался осторожно:
    – Какое облако? Лена, что-нибудь случилось? Там, в этом кратере? Какие-то неприятности?
    – Нет. Но странно – как это я могла забыть? До старческого склероза вроде далеко. Что касается кратера, то ничего там экстраординарного не было, обычный метеоритный кратер. Но в центре его постоянно висело облако необычного цвета – алое, как артериальная кровь. Пробы показали, что это обычный туман – какие-то тектонические процессы, водяной пар сквозь разломы на поверхность просачивается и конденсируется. Что его в красный цвет окрашивает, мы определить не смогли. Да, ещё в том месте – если смотреть с орбиты – видно, что кратер лежит в середине более тёмного, чем остальное плато, круга. И там, где круг касается горного хребта – прямо на границе, – тянется неглубокое ущелье. Мы его обследовали, но ничего не… – она опять сбилась. Помолчала, затем выдавила едва слышно: – …только в последний день.
    Андрей насторожился. С Леночкой явно что-то происходило, что-то непонятное.
    – Что «в последний день»? – переспросил.
    – В последний день я нашла.… Там пещера была, я спускалась в неё на лебёдке. Я там увидела… – Она растерянно посмотрела на него. – Чёрт, а что я там увидела?.. Потом Маслов начал кричать в шлемофон. У них что-то случилось в кратере…
    – У вас было ЧП?!
    – ЧП? Нет, не ЧП. Закончили высадку, вернулись на корабль. Как обычно.
    – А что же…
    Под ногу Андрею попала шишка. Взглянув на неё мимоходом, он снова повернулся к Белке. И застыл, чувствуя, как противный холод пополз по коже. Елена смотрела куда-то остекленевшими от ужаса глазами. Представилось вдруг ни с того ни с сего, что не в земном домашнем лесу они стоят, в ста метрах от человеческого жилья, а на далёкой таинственной Горгоне…
    – Лена! Что с тобой?!
    Он схватил её за плечи, рванул к себе. Будто очнувшись, Коцюба взглянула на него, нетерпеливо высвободилась, развернулась и быстро пошла к пансионату.
    – Да что стряслось?!
    – Всё нормально. Была обыкновенная высадка. Собрали оборудование и улетели. Все живы-здоровы, как видишь.
    – А что ты увидела в пещере?
    – Не было никакой пещеры! И вообще, давай больше не будем об этом! У меня голова раскалывается от твоих вопросов!
    Лесовской не настаивал, шёл молча сзади. Сбивчивый рассказ подруги и всё, что сегодня случилось в лесу, ему очень не понравились. Но он решил, что к этому разговору успеет вернуться позже.

Иван Круминь

Горгона, объект «Кольцо»,
211 день экспедиции
    Экспедиция заканчивалась. Как ни обидно, но удачной назвать её язык не поворачивался. Возможно кто-то другой прекратил бы изыскания после первой дюжины высадок, но Круминь был не «другой», его команда сделала всё, что требуется от разведчиков. Карта поверхности, данные сейсмических, гравиметрических, магнитометрических исследований, химический состав атмосферы, океанической воды, горных пород. Конечно, если отбросить чисто прагматический подход, нашли они немало интересного. Но Круминь не питал иллюзий. Время, когда космические экспедиции будут снаряжаться ради удовлетворения научного любопытства, наступит не скоро. Пока же человечество решало задачу куда более насущную. Оно расширяло ареал своего обитания. И Горгона при всей своей интересности для колонизации не подходила ни по каким меркам. Да, в полярных областях можно построить закрытые города – вода, довольно мягкий и предсказуемый климат, отсутствие тектонической активности, позволяли сделать это быстро и недорого. Но чем будут заниматься жители этих городов? За счёт чего колония окупится? Разведэкспедиция не нашла месторождений, пригодных для промышленной разработки, ничего, сколько-нибудь полезного, – везде пустые кварциты. Пожалуй, такое однообразие тоже одна из загадок Горгоны. Но кому такие загадки нужны… Круминь предвидел реакцию Совета по космическим исследованиям – категория «C». То бишь, дальнейшие исследования отложены на неопределённый срок. Пустышка.
    Оставалось утешать себя тем, что поставленную задачу экспедиция выполнила добросовестно. Очередная планетная система вычеркнута из списка потенциальных претендентов на колонизацию. Работа косморазведчиков в чём-то сродни работе древних старателей. Приходится перемывать центнеры песка, чтобы выявить крупинку золота. А уж найти самородок, такой как Рияд, Сакура, Остин или Новая Европа, везёт далеко не каждому. Командиру Круминю не повезло. Не нашёл за всю свою долгую карьеру звездолётчика ни одной землеподобной планеты. И пора на этом поставить точку. Написать рапорт, выйти в отставку, поселиться с Ярославой в её большом, светлом, с атриумом и мраморной террасой доме на берегу моря. Писать мемуары… и стареть потихоньку.

    Экспедиция заканчивалась. Нужно было собрать экипаж, официально объявить о завершении работ на Горгоне, дать добро навигатору на подготовку к Манёвру Перехода. Домой, на Землю.
    Круминь сидел в рубке, просматривал сделанные с орбиты снимки планеты, сопоставлял их с картой. Проверял, не пропустили ли чего-то интересного. Не потому, что могли пропустить, а скорее, для очистки совести. Последняя его экспедиция, как-никак.
    На экране проплыл северный океан. Здесь разбилась надежда Вероники найти какую-нибудь живность. Сам Круминь не верил в подобное после базальтовых плато и бесконечных равнин, засыпанных кварцевым щебнем. Но где-то в глубине души… Он мысленно хмыкнул: «Да, не получилось у вас лебединой песни, командир Круминь! Не заслужили видать. Великий Дух Космоса, или кто там есть, не посчитал достойным».
    Океан уплыл с экрана, узкая полоска побережья сменилась унылой рыжеватой равниной. Отдельные скалы, горная гряда, маленький кратер, снова равнина…
    Стоп. Круминь очнулся от отупляющего однообразия снимков.
    – Степан, ты видел?
    – Что? – встрепенулся начавший дремать в своём кресле вахтенный.
    – Глянь-ка на экран, ничего не замечаешь? – Круминь медленно прокрутил картинку назад.
    – Чего там замечать? Пустыня, как везде на Горгоне.
    – А ты смотри внимательно. Вокруг кратера.
    Маслов помолчал с минуту, рассматривая изображение.
    – Да, забавно.
    На фоне рыжеватой пустыни еле заметным оттенком выделялось идеально круглое пятно с кратером в середине. А в центре пятна алела точка, будто след от укола.
    – Ну-ка, какие у нас тут координаты? – Круминь наложил на снимок масштабную сетку. – Диаметр круга – тридцать четыре километра. Диаметр кратера – четырнадцать с половиной. И находится это «колечко» где-то в районе магнитного полюса… – Он добавил сетку магнитных линий: – Ого! Полюс прямо в этой точке и находится.
    – Бывает же! Планетке метеоритом точно по кумполу заехали.
    – Нет, Стёпа, я в такие меткие попадания верю с трудом.
    Маслов покосился на командира.
    – Так что, будем высаживаться?
    Энтузиазма в голосе инженера не было ни капли. Устал, на Землю хочет. Все устали. А в этом «колечке», скорее всего, ничего интересного нет. Ну да не велика беда. Слетают, проверят, и домой.
    Круминь включил общую связь:
    – Просьба экипажу собраться в рубке.
    Сказал и сообразил – наверняка люди решат, что он о завершении экспедиции объявить намерен. Поэтому добавил:
    – Завтра начинаем исследовать новую точку. Координаты – северный магнитный полюс. Условное название – «Кольцо».

    «Кольца», так хорошо различимого с орбиты, видно не было. Круминь сверился с картой – где-то здесь и должна проходить его внешняя граница. Но под брюхом шлюпки по-прежнему проносилась однообразно-бурая каменистая пустыня.
    – Ярослава, опусти шлюпку до двухсот метров и сбрось скорость.
    Коцюба тут же высунулась из десантного отсека, заглянула поверх плеча командира на навигационную панель.
    – И где же оно?
    – Где-то под нами. Но увидеть «колечко» можно, выходит, только с орбиты. Странно.
    – И что будем делать?
    – Летим дальше.
    Сегодня они прилетели на Горгону втроём. Для первой высадки на точку, особенно такую, от которой неизвестно чего ждать, много людей не нужно. Много людей – много суеты, много излишних слов, мешающих уловить главное. Сегодня Круминю нужно было профессиональное мнение планетолога. И мнение Ярославы – потому что точка была необычной.
    Из-за близкого горизонта вынырнула зубчатая гряда кратера. Высота едва ли больше ста метров, Ярослава даже шлюпку поднимать не стала… А дальше, километрах в пяти, клубилось огромное алое облако. Сначала Круминь решил, что это дым. Но облако не рассеивалось, граница его, хоть и подвижная, была чётко очерчена. Облако казалось каким-то вязким, клейким, тяжёлым. Наверное, из-за того, что никак не могло оторваться от грунта.
    – Вот она, наша «точечка», – пробормотал он. – Узнать бы, из чего эта штука состоит.
    – Может, это пена? – тут же предположила Коцюба. – Жидкость и газ выбрасываются под давлением, перемешиваются, в итоге получается такая шапка пены. А цвет – из-за минеральных красителей, например, сульфид ртути.
    – Хм… Ладно, выводы делать не будем. Ярослава, давай-ка к этой «пене», но не ближе, чем на триста метров.
    Вблизи облако выглядело зловеще. Живая кроваво-красная стена в добрых пол километра высотой.
    – Не слабо, – восхищённо прошептала Коцюба.
    – Возникает ощущение довольно плотной массы, – заметил Круминь. – Ярослава, поднимаемся выше и пробуем пролететь над этой штукой.
    Сверху облако и вовсе выглядело твёрдым, застывшим.
    – На какой высоте пройдём? – спросила Медведева.
    – А какой у нас ветер за бортом?
    – Штиль.
    – Тогда поднимись выше.
    На высоте около восьмисот метров штиль сменился лёгким юго-восточным ветром.
    – Теперь пошли, – скомандовал Круминь.
    Шлюпка медленно полетела над алой бугристой поверхностью.
    – А давайте медленно-медленно попробуем на него сесть, – азартно предложила Коцюба. – Вдруг оно действительно затвердело?
    – Вот не люблю я поспешных решений, – Иван отрицательно качнул головой. – Радаром прощупаем.
    Самый простой в исполнении способ, к сожалению, не всегда действенный. Луч радара вошёл в поверхность и исчез, не отразившись.
    – Хочешь, чтобы мы поверили, что дна у тебя нет… – удивлённо протянул Круминь. – А как ты выглядишь в инфракрасном свете?
    Облако не выглядело никак. На экране инфраскопа была однородная по температуре поверхность равнины.
    – Как тебе Лена, такая «пена»? – Круминь повернулся к планетологу.
    – Взять бы пробу для анализа.
    – Завтра. Привезём киберов и будем пробовать. А пока полетаем, посмотрим, что тут вокруг делается.
    Они облетели по окружности кратер, потом внешнюю границу кольца, ориентируясь по карте. На юго-востоке кольцо упиралось в горную цепь. Вблизи это выглядело почти так же потрясающе, как «пенное облако». Будто вездеход задел колесом горку песка. Рыжая плоская равнина и рядом – грубо обрубленные, почти вертикальные скалы. Только ведь не из песка скалы сложены – гранитные монолиты… А между скалами и равниной вытянулось короткой дугой ущелье. Медведева провела шлюпку вдоль него насквозь. Луч прожектора выхватывал из густых сумерек отвесные склоны, оползни, нагромождения щебня, причудливые обломки каменных плит. Но ничего, заслуживающего внимания, они не увидели. И когда шлюпка дважды облетела по внешнему периметру «кольца», Коцюба не выдержала:
    – Командир, мы садиться будем?
    Круминь помедлил с ответом. Ох, как не хотелось ему садиться здесь, на этом неразличимом тёмном пятне! Но садиться всё равно надо. И начинать работать.

Виктор Коновалец

Земля, Киев, 28 июля
    «Вареники з сиром та родзинками» – гласила надпись на пачке. Но надпись врала. Вареников, любимых его вареников с творогом и изюмом, в пачке не было. Ни одного. Хотя, если бы один и оставался – завалялся на самом донышке, – пользы от этого не прибавилось бы. Одним вареником сыт не будешь. Виктор выудил пустую пачку из холодильника, повертел в руке. Скомкал, отправил в мусоросборник. Поступить так следовало ещё вчера, но он был слишком занят своими мыслями, сосредоточен, потому и вернул опустевшую упаковку на привычное место. Хорошо, хоть такую же пустую тару из-под сметаны выбросил.
    Он скрупулёзно оглядел содержимое холодильника. Полка, ещё полка, ещё одна. Присел, выдвинул по очереди лотки. В нижнем нашёлся контейнер из-под яиц. Пустой. Кроме полок, лотков и контейнера в холодильнике не было ничего. И означало это, что планы на после обеда придётся отложить. Потому как и обед откладывался на после похода в супермаркет.
    Разумеется, можно было позвонить в службу доставки. Девушка с приятным голосом и застенчивым взглядом примет заказ, уточнит, переспросит, поблагодарит. И через пятнадцать минут киберразносчик оставит под дверью корзину с… совсем не с теми продуктами, которые он заказывал. И бесполезно спорить, убеждать, кричать. Девушка с приятным голосом и застенчивым взглядом будет сокрушаться, кивать… и уверять, что доставленные вареники вовсе не хуже, но гораздо лучше тех, которые он заказал, а сметана обогащена специальным минерально-витаминным комплексом, необходимым человеку, так много времени проводящему в космосе. Она всего лишь вирт-бот, её так запрограммировали – блюсти прежде всего интересы оптовых поставщиков, вкладывающих деньги в службу доставки, и только потом – интересы конечного потребителя. Да, если проявить должную настойчивость, то на третий-четвёртый раз тебе доставят именно то, что ты заказал. Но сколько же сил, а главное – времени на это угробится! Виктор предпочитал закупать продовольствие сам, в ближайшем супермаркете.
    Впрочем, идти далеко ему не требовалось, супермаркет находился в соседнем квартале, как раз напротив дома-музея Витольда Мережа. Триста семьдесят шагов от подъезда, затем повернуть направо, ещё сто тридцать шагов, налево, по пешеходному переходу, и упрёшься прямо в ступени супермаркета. Виктор помнил этот алгоритм наизусть и мог проделывать автоматически, не подключая сознания, – экономил время.
    Основоположник космонавигации со своего пьедестала снисходительно поглядывал на земляка, шагающего вдоль длинной, алеющей розами клумбы. Основоположник мог позволить себе быть снисходительным – свою безумную идею он доказал.
    Триста семьдесят шагов были отсчитаны. Бронзовый Мереж удивлённо приподнял брови. Насторожился. Его широкий, размашистый жест сделался предупреждающим. Коновалец не видел этого. Не смотрел на знаменитого земляка – он с головой погрузился в собственный микрокосмос…
    …Громкий визг тормозов впился в уши, в мозг. Выдернул Виктора из мыслительной лаборатории. Заставил оглянуться…
    Оглянуться он не успел. Его ударили. В левый бок, по рёбрам. Больно. И сильно. Очень сильно – внутри отчётливо хрустнуло. На мгновение весь мир – дома, облака, деревья, серый каплевидный капот – завертелся перед глазами. А потом Виктор понял, что лежит, и прямо в нос ему тычется обломанное соцветие розы, колючее и ароматное. Второй куст он с размаху проутюжил спиной и тем, что пониже спины.
    Несколько секунд было тихо. Затем в тишину прорвались шум останавливающихся и стучащих распахивающимися дверцами машин, испуганный гул человеческих голосов. Виктор почти сразу сообразил, что случилось. Его сбили. Алгоритм, опробованный сотни раз, дал осечку. Вместо того чтобы повернуть направо, к переходу, он сразу же пошёл через дорогу. Досадно.
    – Вы… вы живы?
    Белые облака, медленно плывущие по небу, заслонило встревоженное женское лицо.
    – Фух…. счастье какое, что вы живы. Я боялась, что вы…
    Виктору стало неловко – по его ведь вине случилась авария.
    – Извините, – смущённо улыбнулся он. – Я не хотел. Это нечаянно получилось
    – Не разговаривайте! И не двигайтесь, вам вредно. Сейчас я неотложку вызову.
    Женщина была чем-то похожа на его маму. Такая же добрая и мнительная. Виктор сел. Женщина, успевшая достать визифон из сумочки, нервно сглотнула.
    – В… вы… вам помочь? До больницы…
    – Нет, я в супермаркет иду. У меня вареники кончились. И сметана. Не знаете, «Ласунка» сегодня есть в продаже?
    Спросил и смутился ещё сильнее. Откуда ей знать? Она же совсем с другой стороны ехала, не от супермаркета.
    Виктор встал, отряхнулся. Сзади явно что-то было не так. Кривясь от ноющей боли в рёбрах, он повернул голову. Худшие опасения подтвердились – рубашка на спине превратилась в клочья, да и кровью была перемазана. Рубашку не жалко, он сам купил её в прошлом году. А вот брюки, новенькие, подаренные всего неделю назад мамой, какие-то специальные, очень модные брюки, было жалко. Они хоть пострадали и не так сильно, как рубаха, но для носки, видимо, больше не годились. Огромная прореха обнажала чуть ли не половину его левой ягодицы.
    Какое-то время Виктор колебался – пристойно ли в таком виде идти в супермаркет? Может, лучше вернуться домой и переодеться? Но это снова трата времени! Он уже проделал половину пути, значит, если идти переодеваться, то дорога удлинится на пятьдесят процентов. И вдобавок время на переодевание!
    Рассудив, что супермаркет – не театр, и киберпродавцам индифферентно, как одеты покупатели, Виктор выбрался с клумбы на тротуар и повернул в сторону пешеходного перехода.
    – Эээ….
    Он оглянулся на звук. Женщина теперь сидела на бордюре между дорогой и клумбой. Несколько человек, выскочивших из остановившихся машин, стояли поодаль. Все они смотрели на него, и у всех были удивительно круглые, большие глаза. Даже у бронзового Витольда Мережа.
    – Эээ…
    Рот женщины начал открываться. Виктор подумал, что она собирается о чём-то спросить, но челюсть достигла крайне-нижнего положения и остановилась. Он ещё раз извинился за невнимательность и отправился покупать вареники.

Степан Маслов

Земля, Санкт-Петербург, 28 июля
    Степан провёл ладонью над алой полоской сенсор-панели, затем – над жёлтой. Горячие струи, бившие со всех сторон, тут же оборвались, отмытое, раскрасневшееся тело начали обволакивать волны тёплого воздуха. Маслов зажмурился от удовольствия, развёл в стороны руки, помогая воздуху сушить себя.
    Через минуту от влаги в душевой кабине не осталось и следа. Степан шагнул на подогретый кафель, потянулся было за халатом. И остановился, зацепившись взглядом за своё отражение в зеркале. Из зеркала смотрел высокий, прекрасно сложенный мужчина в самом рассвете лет. Красавец, северная версия Аполлона.
    Красавец в зеркале улыбнулся. Степан улыбнулся ему в ответ – был бы женщиной, влюбился бы, как есть влюбился.
    – Стёпушка, ты скоро? Я соскучилась… – донеслось из спальни приглушённое плотно закрытой дверью воркование.
    – Иду, кисенька!
    С места он однако не сдвинулся, продолжал любоваться. А куда спешить? «Кися» не убежит.
    Сегодняшний вечер Маслов отвёл на Игру, а завтра надо будет приниматься за дело. Узнать, какие экипажи сейчас на Земле – в отпуске или на тренировочных сборах, – и чьё прибытие ожидается в ближайшее время. Пора выбирать себе новый корабль и писать рапорт. Хорошо бы на «Беллинсгаузена», где год назад командиром стала Василина Скурките. Дама весьма и весьма аппетитная, а главное – пока не «опробованная».
    Мелькнула мысль, что с таким командиром и «корабельную семью» организовать можно, по примеру Круминя. А что, правильно мужик устроился – хороший регулярный секс полезен, особенно после пятидесяти. Конечно, жену Круминь выбрал не очень удачную. Черты лица слишком резкие и крупные, телосложение далеко от «золотой пропорции». Если сзади смотреть, не сразу и разберёшь, мужик или баба. Не красавица пилот «Колумба», это точно. Так и сам Круминь внешностью блеснуть не может, ростом так и вовсе не удался. То ли дело Степан! Вот у него будет выбор, так выбор. Та же Василина ни в какое сравнение с Медведевой не идёт. С ней не зазорно под ручку по бульвару продефилировать…
    Он прогнал глупую мысль. Молодой ещё, чтоб о жене думать! Ближайшие десять лет покуролесить можно – столько женщин вокруг. Даже на космофлоте не до всех пока добрался!
    Степан постарался представить командира Скурките в интимной обстановке. Например, в душевой кабинке корабля. Такой узкой, что если вдвоём туда войти, то тесно будет. Но можно, проверенно.
    Подтянутая, мускулистая Василина, мокрая, раскрасневшаяся после душа, представлялась весьма соблазнительной. Но… что-то было не так. С полминуты Степан размышлял – что не так в яркой, отчётливой картинке? Голой он Скурките не видел, но опыт позволял без труда дорисовать недостающие подробности. Затем, поняв, боязливо скосил глаза вниз.
    С Василиной всё было в порядке. А вот его естество, всегда надёжным барометром отмерявшее привлекательность женщин, в данном случае оставалось на нулевой отметке.
    – Это как понять? – спросил он строго.
    Разумеется, «естество» ответить не могло, приходилось самому выдвигать гипотезы. Чего-то отвратного в облике командира «Беллинсгаузена» Маслов не замечал, эта версия отпадала. Неужто вообще перестали интересовать зрелые дамы? Нехорошо.
    – Стёпушка, ты где?
    – Иду, кися, иду.
    Он хмуро снял халат с вешалки, набросил на плечи. Ладно, так, значит так. Займёмся старлетками. Типа той, что ноет из спальни.
    Белокурая, длинноволосая и длинноногая «кися» возлежала на его широкой тахте. Пока хозяин принимал душ, она успела избавиться от лишней одежды и теперь тоже походила на греческую богиню. Увидев своего долгожданного Аполлона, улыбнулась:
    – Стёпушка, иди скорее. Там такое показывают…
    Она игриво кивнула на экран ти-ви, занимающий добрую половину стены. Маслов взглянул мельком, улыбнулся. Комедия для взрослых – кодированный канал. Останавливаясь в гостинице, он всегда просил подключить. Незаменимая штука! Девяносто девять процентов женщин – включая тех, кто в этом не признаётся, – «заводится», наблюдая со стороны… нет, не сам процесс! Это как раз рассчитано на мужчин. Подготовку к процессу. Так что просмотр подобной киношки позволял сократить прелюдию, рационально использовать время и силы.
    Степан позволил шёлковому халату соскользнуть на пол. Сделал шаг, ещё. Медленно, неторопливо. Девушка приподнялась навстречу. Судя по блеску в глазах, по напрягшимся шишечках сосков, по тому, как розовый язычок облизывал губы, долгой подготовки ей не требовалось.
    Взгляд девушки опустился ниже, остановился выжидающе. Степан знал, куда она смотрит и чего она ждёт. «Кися» была сногсшибательно красива, её поза, её жесты, голос, могли соблазнить любого. Но «барометр» считал иначе.
    Ох, как блондинка старалась! Какие чудеса изобретательности и трудолюбия демонстрировала! Но задолго до того, как «кися» опустила руки, и в прямом и в переносном смысле, Степан понял – бесполезно. Он был не смущён, не обескуражен – испуган. Никогда прежде не случалось с ним такого постыдного конфуза. Главное – непонятно из-за чего!
    – Стёпушка, ты не переживай, – смущённо упрашивала блондинка. – Это не страшно, с каждым может случиться. Ты наверное перенервничал в экспедиции. Устал, а силы восстановить не успел. Давай поспим, а утром всё будет хорошо. Утром у мужчин всегда лучше получается.
    Да, утром лучше… Степан не возражал. Что он мог возразить? Оставалось надеяться, что блондинка права.
    И они легли спать.

    – Ааа!
    Степана подбросило от истошного, душераздирающего вопля. И тут же в комнате вспыхнул свет. Он растерянно уставился на девушку, забившуюся в самый дальний угол. Хотел спросить, что случилось, и не смог.
    «Кися» не только орала. Она таращилась округлившимися от ужаса глазами на их кровать. И это было так жутко, что у Степана волосы зашевелились на затылке. Там, за его спиной…
    С минуту он сидел неподвижно, уверенный, что сейчас нечто неведомое схватит его за горло, обрушится на голову, вцепится в спину…
    Девушка захлебнулась криком, закашлялась. И Степан, зажав в кулак всю свою волю, медленно обернулся.
    За спиной было пусто, только смятая простыня в углу кровати. Полные ужаса глаза девушки смотрели на него.

Вероника Пристинская

Земля, Львов, 28 июля
    – Спокойной ночи, Мышонок.
    – Спокойной ночи… Ма! А мы, правда, завтра пойдём на карусели?
    Вероника вновь склонилась к кроватке дочери. Шелковистые локоны разметались по подушке, среди звёздочек и комет, и сами казались золотыми протуберанцами на тёмной синеве наволочки.
    – Конечно правда.
    – И бабушка с дедушкой пойдут?
    – Да.
    Карусель в Луна-парке – самое раннее её детское воспоминание. Смех отца – тогда ещё не ректора университета, – испуганно-радостный визг мамы – тогда ещё не знаменитого на всю Еврόссию микробиолога. Четверть века назад её родители были так молоды… чуть старше неё, нынешней. И так любили друг друга, и своего Мышонка-Нику. А каким останется самое раннее воспоминание её Мышонка-Леночки?
    Год назад, вернувшись из своей первой звёздной, она жутко боялась, что дочь её не узнает. И в этом году боялась… Родители не сказали ни слова, когда она решила вернуться к полученной в академии специальности. Они – профессиональные учённые, наука для них была превыше всего. Они считали, что понимают её… Ничего они не понимают! Никто не понимает.
    Её «незапланированная» беременность, скоропостижное замужество многих удивили в своё время. Но объяснение нашлось быстро – женщина молодая, девчонка почти, влюбилась, голова закружилась. Влюбилась… Только вовсе не в Филиппа! Когда она поняла, что Лена навсегда останется только подругой, это единственное было, что смогла придумать. Родить себе собственную Леночку, которую никто не помешает любить. И которая её полюбит! А муж… нужен ведь донор спермы? Умный, талантливый, красивый – дочь профессора генетики кое-что смыслила в наследственности и скрещивании.
    С Леночкой-маленькой Вероника рассчитала всё верно – дочь росла именно такой, как хотелось. Но… оказывается, если любишь двоих людей одинаково сильно, любовь эта не уравновешивает сердце. Она рвёт его пополам! И теперь она металась между Леной-большой и Леночкой-маленькой и не знала, как быть.
    – Ма, а потом ты опять улетишь на свою звёздочку?
    Вероника вздрогнула.
    – А ты не хочешь, чтобы я улетала?
    Девочка энергично замотала головой, и золотистые протуберанцы вспыхнули солнечной короной. Вероника решилась.
    – Тогда я останусь с тобой. Ты моя самая лучшая звёздочка.
    – Я Мышонок, а не звёздочка, – тут же возразила та.
    – Правильно, Мышонок. Спи.
    Она ещё раз поцеловала дочь. Уменьшила яркость ночника, тихонько пошла к своему дивану, легла. Вот так – завтра отправить рапорт в управление, и готово. Уговаривать остаться её не будут. Тоже мне, косморазведчица выискалась! Да на её место вмиг сотню претендентов найдут. И пусть себе летают. А она останется дома. Устроится к маме в лабораторию… или преподавать в университете. Это она позже решит. В любом случае, она каждый день будет рядом с Мышонком, с Леночкой-маленькой… И потеряет навсегда Лену-большую.
    Потеряет? Чтобы терять, нужно иметь.

    – …Мама… Мамочка…
    Кровавое облако наваливалось на неё всей своей многометровой громадой, душило, но она не сдавалась, карабкалась, протискивалась сквозь его вязкую толщу.
    – Мамочка!..
    Сил не было никаких. Вероника стиснула зубы, упрямо рванулась вперёд. Туда, где отчаянно звал её Мышонок…
    Наконец получилось разлепить веки. И почти в тот же миг в комнате вспыхнул свет, заставив на секунду снова зажмуриться. Вероника с трудом перевела дыхание, села.
    В распахнутой настежь двери застыли родители, а рядом с диваном стоял Мышонок, одной рукой дёргал за рукав маминой пижамы, другой тёр зарёванные глаза.
    – Что… Что случилось?!
    – Леночка кричала…
    Вероника схватила дочь за руки.
    – Маленькая моя, что такое?
    – Мама, не умирай, пожалуйста!
    Похолодев от ужаса, Вероника соскользнула на пол, на колени. Прижала к себе дочь.
    – Что ты такое говоришь?! Тебе приснилось что-то нехорошее?
    – Не приснилось…
    Леночка проснулась посреди ночи оттого, что хотелось пить. Сначала думала – похочется и перехочется. Затем – что хорошо бы пойти в столовую и выпить водички или сока. Она ведь уже не маленькая, ей целых пять лет исполнилось! Но в столовую нужно спускаться по тёмной длинной лестнице. Нет, Леночка не боялась темноты. Но бабушка не разрешает ночью ходить по лестнице, потому что можно упасть. Если бы с мамой…
    Будить маму Леночка не хотела. Вдруг мама обидится, передумает и улетит на свою звёздочку? Так и лежала, мучилась жаждой и боязнью обидеть маму.
    А потом Леночке показалось, что в комнате не один её ночник горит. Ещё что-то светится – там, возле маминого дивана. Что если мама не спит, светит зачем-то фонариком? Позвать? Но позвать, это значило разбудить.
    Леночка осторожно слезла с кровати. Тихонько, на цыпочках, пошла к дивану. Она не станет будить, только посмотрит, спит мама или нет…
    Это не фонарик горел. Мама, странно неподвижная, непохожая на себя, чужая, – светилась! Леночке стало страшновато. Позвала, сначала тихо, затем во весь голос:
    – Мама… Мама!
    Мама не шевельнулась даже. Леночка осторожно коснулась её руки. Холодной и твёрдой, будто сделанной из камня.
    Леночка никогда не была трусихой. Но сейчас она испугалась, сильно, по-настоящему. Не за себя испугалась – за маму. И закричала:
    – Мамочка!

    Через полчаса Лену успокоили общими усилиями, уложили спать. А взрослые собрались внизу, в столовой. Бабушка капала валерьянку для перенервничавшего дедушки и размышляла вслух:
    – Не нравится мне этот сон. Ох, неспроста он. Может, стоит психоаналитику ребёнка показать?
    Она волновалась за внучку. И дедушка волновался. А Вероника…
    – Мама, не сгущай краски. Ничего страшного не случилось ведь? Перерастёт.
    – Не знаю, не знаю. Ты конечно мать, решать тебе, но я бы задумалась.
    Вероника и задумалась. Только что пережитый кошмар, странная слабость… И сны – тот, трёхнедельной давности, в лунном челноке, и сегодняшний. Всё выстраивалось в один ряд. Не с Мышонком происходило что-то нехорошее – с ней!
    Горгона добралась таки до неё. Или никогда не отпускала?

Иван Круминь

Горгона, объект «Кольцо»,
217 день экспедиции
    Экспедиция заканчивалась. Теперь окончательно и наверняка. Последняя серия полевых изысканий почти ничего не добавила к отчёту. Кратер оказался обычной грядой гранитных скал. И каменные россыпи внутри тёмного круга были такими же кварцем и полевым шпатом, что и за его пределами. И спуск на дно ущелья не дал новых результатов. И сейсмограммы показывали, что «кольца» и нет никакого – заурядный участок полярного щита. Никаких тайн, никаких загадок…
    Разве что «облако» стоял особняком в этом ряду. Объяснить его природу не получилось, странное вышло с забором проб. Киберзонд уверенно погрузился в клубящуюся массу, не оставив следа на её поверхности… и связь с ним тут же прервалась. Круминь мысленно простился с автоматом, но минут через пятнадцать тот выкатил обратно, вполне исправный и управляемый. Исправный то исправный, однако во время «прогулки» кибера внутри облака ни с одного датчика сигналы не записывались, а пробосборники оказались до верху заполнены дистиллированной водой несколько необычного изотопного состава, но без малейших следов красителя. Облако будто издевался – хотите, мол, верьте, что я из водяного пара состою, хотите, нет. Коцюба верила и рвалась заглянуть за алую завесу. Круминь не верил и не пустил. Скрывалось за всеми этими находками что-то неправильное, необъяснимое. И не только объект «Кольцо» был неправильным – вся планета.
    Приказ о завершении экспедиции экипаж выслушал с облегчением. Устали люди, вымотались за двадцать три недели полевых изысканий. Последняя, сверхплановая серия особенно тяжко далась. Вроде бы и не происходило ничего необычного, но алая стена, маячащая на горизонте, давила на психику. Даже Коцюба не возражала, что изыскания пора сворачивать. Смирилась с тем, что разгадать загадку этой планеты с наскока не получится. В конце концов, пусть учёные на Земле головы сушат. Они у них большие, много ума вмещают. Для разведэкспедиции задерживаться на Горгоне смысла не было.
    И лишь в глазах Ярославы Круминь увидел вопрос. Но на него ответить он мог только наедине. Если вообще мог ответить…

    Он зашёл в каюту пилота, когда по корабельным часам был поздний вечер, почти ночь. Молча присел на кушетку. Ярослава стояла спиной к двери, расчёсывала волосы. Спросила, не оборачиваясь:
    – Значит, завтра последний день?
    – Да, завтра сворачиваем лагерь и уходим с орбиты.
    – И каково твоё мнение обо всём там, внизу?
    Круминь помедлил. Вот и прозвучал тот вопрос.
    – Оно покажется странным, моё мнение.
    – Боишься высказать?
    – Скорее не решаюсь.
    Ярослава закончила с волосами, связала их в хвост и присела рядом.
    – Помочь? Ты думаешь, что объект «Кольцо» может иметь искусственное происхождение.
    Вместо ответа он тихонько погладил её сильную и нежную руку.
    – Слава, я хочу, чтобы ты завтра осталась на корабле.
    – Почему?
    – Я обещал Степану взять его вниз, «ножки размять» перед Манёвром. У них снова с Булановым трения. Поговорила бы ты с Алексеем, нельзя же быть до такой степени…
    – Это не причина, – она отмела его объяснение. – Ты боишься, что завтра что-то случится. Ты думаешь, что если там, внизу, в самом деле что-то есть, то сможем ли мы уйти так легко? Отпустят ли нас?
    Она вслух говорила то, что Круминь не решался произнести даже мысленно. Поморщившись, он качнул головой:
    – Зачем так категорично? Приборы ведь не фиксируют никаких отклонений…
    – Приборы – это костыли для наших органов чувств. Человек – самый точный прибор.
    – Так что, бросить лагерь и улетать сегодня?
    Ярослава заглянула ему в глаза. Два ярких, тёплых солнца.
    – Я не знаю, Ваня. Я не знаю, что должно произойти. И поэтому тоже боюсь.
    Он обнял её за плечи, притянул к себе.
    – Слава, оставайся на корабле. Я обещаю вернуться и никого не потерять внизу. Но если завтра что-то случится… Тогда мне останется надеяться только на тебя.

Елена Коцюба

Земля, пансионат «Сосны», 30 июля
    Лена проснулась резко, как от удара. Села в постели. В коттедже было темно, светящийся циферблат часов показывал час сорок две. Андрей мирно посапывал рядом, вокруг были знакомые, земные вещи: подушка, одеяло, кровать, тумбочка, часы. В глубине комнаты угадывались шкаф, столик с лежащим на нём компом, стул, тиви-панель на стене. За окном поблёскивало серебристой лунной дорожкой озеро. «Всё хорошо. Я дома, я на Земле» – эта мысль почему-то оказалась хрупкой и ненадёжной, как соломинка, за которую хватается утопающий. «Всё хорошо. А то был всего лишь плохой сон. Ночной кошмар».
    Нет, обманывать себя бесполезно. Она вспомнила то вчера в лесу, и тогда она не спала. Теперь оно вторглось в сон яркими, отчётливыми до мельчайших подробностей картинками…
    …Пологие склоны кратера проносятся под днищем шлюпки. Надвигающаяся стена жутковато-алой пены. Три изломанные фигурки в скафандрах лежат на камнях, среди разбросанного оборудования. Изображение наплывает, приближается. Самая маленькая фигурка прямо перед глазами. Она упала на спину, голова запрокинулась назад, свесилась с камня. Сквозь прозрачный щиток гермошлема видны короткие светлые волосы, закушенные губы, тёмная струйка, бегущая из уголка рта вверх по щеке, к виску. А в широко распахнутых серых глазах – такая боль…
    Холод заставил очнуться. Холод, и мерзкая, не унимающаяся дрожь. Пижаму бы в самый раз… Нечего и мечтать! Уже и не вспомнить, когда у неё в последний раз была пижама, – «Я закалённая!» Лена приподнялась, дотянулась до стула, нащупала Андрееву майку. Всё лучше, чем ничего. Натянула, забралась с головой под одеяло.
    «Что же это я вспомнила? Не было же такого! А что было?» Она постаралась с подробностями прокрутить в памяти завершение экспедиции.
    Последний день на орбите Горгоны. Суматоха, как обычно… Дальше! Они в стасис-отсеке. Последний дружеский поцелуй, и Вероника закрывает за собой люк… Дальше! Они в пространстве Земли, проверяют отчёты, упаковывают личные вещи. Ника прыгает как маленькая от радости – по видеосвязи говорила со своим Мышонком. Ждёт, не дождётся, когда сможет подхватить дочь на руки… Дальше! Орбитальный док, санитарный патруль… Дальше! Лунная база, карантин. Две недели безделья и ежедневных медицинских процедур… Дальше! Лунный челнок, космовокзал, довольное до безобразия лицо Андрея. Ника, убегающая к вагончикам монорельса. Живая и здоровая. «Пока! До встречи!».
    Всё правильно, именно так и было. Как же это стыкуется с тем, что она вспомнила? И вновь – удар изнутри. Запрокинутое застывшее лицо, тёмная струйка, широко распахнутые глаза. Остановившиеся, невидящие… Мёртвые.
    Елена куснула щёку. Стоп, нельзя давать волю эмоциям, нужно сосредоточиться. Итак, последний день на Горгоне. Их пятеро: она, Круминь, Вероника, Медведева и Коновалец. Командир торопится, хочет быстрее разобрать оборудование и вернуться на корабль. Пока шлюпка снижается, распределяет обязанности. Пристинская, Маслов и Коновалец… А откуда там Маслов? У него ведь вахта на корабле, в паре с Булановым. Он всю неделю встречал и провожал их с кислой миной. Нет, всё правильно, в последний день Круминь взял Маслова вместо Медведевой. Здесь всё в порядке, это она помнит отлично. Пристинская, Маслов и Коновалец остаются демонтировать лагерь в кратере. А они с командиром летят за сейсмодатчиками к ущелью. Круминь аккуратно сажает шлюпку на дно. Они собрали приборы, загрузили их и…
    Нет, медленнее, в ущелье что-то случилось. Конечно, она сильно дёрнула крепление, каменная крошка посыпалась и вдруг отвалилась целая плита. Елена успела отскочить, но Круминь всё равно ругался… А на месте плиты открылась расщелина. И она спустилась вниз на лебёдке. Отверстие было узкое, еле протиснулась, но за ним начиналась настоящая пещера. А на дне…
    Что бы там она не нашла на дне, вспомнить это не удавалось. Хуже – Лена знала со стопроцентной точностью, что никакой пещеры она не находила. Ни в одном отчёте пещера в районе объекта «Кольцо» не упоминалась.
    От напряжения начала болеть голова. Ладно, чёрт с ней, с пещерой. Крутим дальше.
    Голос Маслова в динамиках: «Командир, давайте скорее сюда!» – «Что случилось?!» – «Не знаю… Но плохо… Скорее!» Рывок лебёдки, полёт на предельной скорости к кратеру, попытки вызвать хоть кого-нибудь из группы Вероники. Тишина в шлемофоне. Склоны кратера под днищем шлюпки, неожиданно близкая стена пенной шапки…
    Стоп! – оборвала она себя. Остальное вспоминать не нужно. Это она проходила, это и так всю жизнь стоять перед глазами будет. Попытаемся зайти с другой стороны. Должен же где-то быть этот чёртов разрыв, нестыковка воспоминаний.
    Итак, последний день на орбите… Раньше! Утро, она просыпается у себя в каюте, натягивает шорты идёт в душ… Раньше! Вечер, Ника уходит к себе. «Пойду, хоть нормально высплюсь. Завтра спать в стасисе, а для меня это одни мученья»… Раньше! Вероника стягивает гермошлем: «Неужели закончили? Прямо не верится. Я, по правде говоря, подустала»… Раньше! Громада «Колумба» надвигается на шлюпку. Круминь направляет машину в створ внешнего шлюза. Вероника на заднем кресле, улыбается и украдкой показывает язык… Раньше!.. Бах! Вспышка, запрокинутое лицо…
    Вот она, эта точка, в которой не действуют причинно-следственные связи, в которой воспоминания будто склеены. Склеены наспех, небрежно, как попало. И никаких чрезвычайных происшествий. Вообще никаких происшествий за всю экспедицию! Что же это такое?!
    В памяти всплыло слово – «шизофрения». Оно было земным, домашним. Лена повертела слово на языке, перекатывая его из стороны в сторону. «Шизофрения. Самая обыкновенная шизофрения, с кем не бывает? Разуметься, в экспедиции больше ходить не придётся, из космофлота спишут вчистую. Жалко… Ну, и пусть! Буду с Андреем зато всегда рядом. Ника станет в гости приезжать во время отпуска – как я к ней когда-то. Как она там говорила? Ребёночка? Рожу ребёночка. Ничего страшного, подумаешь, шизофрения. Крыша немного поехала».
    Слово было не страшное. Но не хотело оно подходить по размеру к её склеенным воспоминаниям. А подходило что-то совсем другое. Чему не было названия, а только маленькая закорючка. Буквочка, «сигма». Откуда взялась эта буквочка? А, ну да, разумеется. Когда-то давно, ещё в академии, Вероника рассказывала о своей работе на Лунной базе. Сектор «сигма» – там изолировали космонавтов с неизвестными земной медицине болезнями. Часто – навсегда.
    Как же такое могло произойти? В памяти всплыла громада алого пено-облака. Радовалась как девчонка, когда кибер дистиллированную воду оттуда привёз, чуть ли не язык Круминю показывала. А ты, подруга, все меры предосторожности соблюдала, когда анализ этой водички проводила? Не тогда ли и подцепила какую-то гадость?
    Какая разница, когда и как? Сейчас главное – решить, что делать. Инструкция предписывала ясно и недвусмысленно: «Если, после выхода из карантина, космонавт заметит отклонения в своём здоровье, он должен немедленно поставить об этом в известность медицинскую службу космофлота».
    Всё просто. Встать, набрать номер, который каждый космонавт помнит наизусть, надеясь, что никогда не придётся им воспользоваться. И через несколько минут здесь будут ребята из медслужбы, которые сразу решат все твои проблемы. Коцюба представила, как спецназовцы, похожие на киношных инопланетян из-за скафандров высшей биозащиты, оцепляют дома. Коттеджу каюк. И всему пансионату, вероятно, тоже. Как говорится, полная дезинфекция, деактивация и дезинтеграция. А с ней что сделают? Усыпят, запакуют в контейнер… и очнётся она в этой самой «сигме».
    Дрожь не унималась и под одеялом. Лена едва сдерживалась, чтобы не застучать зубами от мерзкого озноба, колотившего тело. Что теперь делать? Рассказать Андрею? А чем он поможет? Испугается только – это ведь не в книжке придумано, это по настоящему. Нет, решать надо самой. И прежде всего выяснить, не происходит ли чего-то подобного с остальными членами экипажа.
    Легко сказать, «выяснить»! Стоит позвонить, начать расспросы – мигом примчатся ребята из медслужбы, сунут в мешок и ту-ту. А как иначе? Устав есть устав. Разве что у Вероники спросить… Станет Пристинская ради неё нарушать устав? Пожалуй, да.
    Елена выпростала голову из-под одеяла, взглянула на часы, прикинула разницу. Во Львове – час тридцать пять. Нет, не самое лучшее время для звонка. Придётся подождать до утра.

    Утро начиналось как всегда в этом чёртовом пансионате, «замечательное». Синицы – или кто там ещё? – разбуженные первыми лучами, противно верещали за стеной коттеджа, у самых ушей. Солнечный блик, пробившись сквозь дыру в занавеске, бесцеремонно прошёлся по щеке Андрея, упёрся ему в глаз. Лесовской моргнул, чихнул и проснулся. Улыбнулся.
    – Доброе утро!
    Елена кивнула в ответ, продолжая кутаться в одеяло. Улыбка на лице Лесовского тут же погасла.
    – Лен, ты не заболела? Как себя чувствуешь?
    – Нормально чувствую. Ночью что-то прохладно стало, потому и укрылась.
    – Правда, нормально? Ты не обманываешь?
    Привязался! Знал бы, как «нормально», удирал бы отсюда, только пятки сверкали, – подумала она с неожиданной злостью. Захотелось и сказать что-нибудь эдакое, резкое. Но Андрей смотрел так испуганно и участливо, что стыдно стало за собственные мысли. Елена постаралась выдавить из себя улыбку.
    – Да успокойся, всё хорошо.
    Окончания завтрака она еле дождалась. И отправив Андрея погулять, заперлась в туалете, подальше от посторонних ушей.
    Первая попытка связаться с Вероникой закончилась неудачей – её личный виз почему-то не отвечал. Спит она до сих пор, что ли?! Ждать ещё хоть минуту не было никаких сил, и Лена, отключив передачу изображения, набрала домашний номер Пристинских.
    На этот раз ответили сразу же, – мама Ники. «Нет, Вероники нет дома, вчера уехала в Крым, к Ярославе». Зачем, мама не знала. Что-то срочное, связанное с работой. «Нет, уехала сама, Леночку-маленькую не взяла».
    Разговор получился вполне обыденным. И Вероника вполне могла уехать к Медведевой – погостить. Но она не оставила бы своего Мышонка ни при каких обстоятельствах! Только если…
    Елена набрала номер Медведевой, включила изображение, – прятаться бесполезно, та всё равно догадается по голосу.
    Ярослава ответила почти сразу:
    – Здравствуй Лена.
    – Привет! Ника у тебя?
    – Да.
    – Что-то случилось?
    Можно было и не спрашивать. Настолько измученной, измождённой Елена её прежде не видела. Даже на маленьком экране виза были заметны тёмные круги под глазами.
    Отвечать на вопрос Медведева не стала. Вместо этого попросила… или потребовала?
    – Приезжай сюда. Чем скорее, тем лучше. Я сама собиралась тебе позвонить, – губы её дрогнули в горькой улыбке. – Не хотела разрушать твою идиллию, но…
    Какая уж к чёрту, идиллия…
    Андрея она нашла в полусотне шагов от коттеджа. Лесовской послушно прогуливался по дорожке, ведущей к столовой. Такой вот послушный, терпеливый… Никчёмный!
    – Я уезжаю к Медведевой, в Крым. Ты как?
    Он растерянно заморгал своими светло-карими глазками.
    – Почему так неожиданно? Мы же собирались вместе обсудить, где дальше отдыхать будем. Что случилось?
    – Что ты заладил – «случилось, случилось»! Ничего не случилось! Просто мне надо, срочно. Я беру мобиль и еду на станцию.
    – А вещи?
    Лена нетерпеливо отмахнулась.
    – Вещи пусть остаются пока здесь, ничего с ними не станется. Так что? Едешь со мной или остаёшься?
    – Еду, естественно.

Елена Коцюба

Земля, Крым, 30 июля
    На дорогу от пансионата до дома Медведевой уходило слишком много времени. Уже сидя в удобном кресле вагончика монорельса, Елена начала жалеть, что не полетела самолётом, и теперь каждая минута оборачивалась кошмарной пыткой. Самой страшной из пыток – ожиданием неизвестного. Она старалась отвлечься, не думать, не вспоминать. Следила, как за окном проносятся леса, реки, города, листала какой-то модный журнал, пробовала смотреть фильмы. Даже задремать попыталась, но сразу отказалась от этой идеи. Стоило закрыть глаза, как начиналось: запрокинутое лицо, струйка крови на щеке… Она должна была немедленно отыскать хоть какое-то объяснение, чтобы не сойти с ума. И не могла. Вдобавок, мысли всё время уносились вперёд, в Крым. Что стряслось с Вероникой? Что происходит в доме у Медведевой? Дорога была нестерпимо долгой, скоростной поезд тащился медленней черепахи. Это раздражало. И раздражал Андрей, то лезущий с глупыми вопросами, то пытающийся говорить о чём-то неважном, постороннем. Зря разрешила ему поехать!
    В Симферополь они прибыли спустя восемь часов, а Елене показалось, что путешествие заняло не менее суток. На то, чтобы переться до ЮБК рейсовым бусом никакого терпения не оставалось, и она побежала к площадке аэротакси.

    Дом Медведевой стоял над самым морем. «Гнездо чайки» – шутливо называла его Ярослава. Здесь всё было, как полтора года назад, когда Коцюба увидела дом в первый раз. Белые стены с широкими проёмами окон, забор из дикого камня, решётчатая калитка, кнопка звонка. Едва надавила кнопку – калитка отворилась. Их ждали.
    К крыльцу вела засыпанная белым гравием дорожка. Прошлый раз Елена шла по ней зимой, в Рождество, когда в Крыму серо и слякотно, а теперь вокруг всё цвело и благоухало. Пламенели сальвии и канны, белые и розовые соцветия олеандра наполняли ароматом воздух, в углу двора раскинул пушистые ветви маленький кедр, а из-за дома выглядывали старые маслины. Всё мирно, спокойно, всё по земному. Но тревога, не покидавшая весь день, и вовсе обернулась каким-то необъяснимым, иррациональным ужасом.
    Полтора года назад (две экспедиции назад – Елена привыкала считать время не годами, а экспедициями) Медведева и Круминь пригласили друзей на новоселье. Дом у них был огромный, двухэтажный, гостей мог вместить впятеро больше, чем отлетало народа на «Христофоре Колумбе» за все годы со дня схода корабля со стапелей. Так что многие приехали с жёнами или мужьями – Буланов, например. А Елена притащила с собой Лесовского и Пристинскую. Вернее, Андрея «тащить» не требовалось, после месяца в тренировочном лагере он считал себя чуть ли не космонавтом-дублёром. Зато Вероника отбивалась отчаянно. Но Елена была неумолима – от этого мероприятия зависела реализация её хитрого тактического плана, позволявшего устроить подругу в экипаж. Ярослава была в прекрасном расположении духа – строители наконец-то восстановили её «замок». Безусловно, она не могла отказать, когда Коцюба попросила замолвить словечко Круминю. А Круминь не мог в такой день отказать Медведевой, так что дипломатическая операция прошла успешно. Да, приятное тогда получилось Рождество. И, прощаясь, все обещали приезжать в гости… Кто же знал, что приехать заставят такие обстоятельства.
    Медведева ждала их на крыльце:
    – Добро пожаловать! Как дорога?
    Пожалуй, сейчас она выглядела лучше, чем утром, во время разговора. Может, ничего страшного и не случилось? Елена поспешила ухватиться за эту надежду.
    – Жарко и долго. Жалею, что не полетели самолётом.
    – Проходите в дом, отдохнёте.
    В холле было прохладно. Коцюба сняла тёмные очки и панаму, упала в мягкое глубокое кресло рядом с аквариумом. Одежда противно липла к потному телу, хотелось стащить с себя блузку и шорты, а заодно и то, что под шортами и бежать в душ. Но душ подождёт. Душ очень даже подождёт. С немым вопросом она уставилась на хозяйку.
    Медведева взгляд поняла. Повернулась к Лесовскому:
    – Андрей, извини пожалуйста, нам с Леной поговорить нужно. Ты можешь пока в душевую сходить.
    – Спасибо.
    – Это прямо по коридору, в самом конце, помнишь? И чувствуй себя, как дома. Здесь вот телевизор. Не знаю, что по программам, но наверняка можно найти что-нибудь интересное.
    – Не беспокойся, я найду себе развлечение. – Андрей неуверенно посмотрел на подругу: – Так я пошёл?
    Елена кивнула нетерпеливо. Может, Лесовской и рассчитывал услышать что-то вроде: «у меня от мужа тайн нет, обсудим всё вместе», но для мелодрамы обстоятельства были неподходящими.
    Медведева молчала, пока где-то в глубине дома не хлопнула дверь душевой. И когда вновь взглянула на гостью, даже подобия улыбки на её лице не осталось.
    – Пошли, подруга, пройдёмся.
    Елена только вздохнула, когда поняла, что из приятной прохлады комнат её опять ведут в летний зной. Но раз надо, то надо, не до удобств. Они обогнули дом, прошли к беседке в дальней части маслиновой рощицы. Беседка висела над самым обрывом, и ветер с моря делал жару не такой нестерпимой.
    Медведева кивнула на скамейку, села сама, пристально посмотрела на подругу.
    – Ты ведь неспроста позвонила Веронике. Ты вспомнила?
    – О чём?
    – О том, что случилось на Горгоне. Что на самом деле случилось на Горгоне.
    Елена ощутила, как пружина, которая начала закручиваться где-то внутри едва она переступила порожек калитки, тихо хрустнула и порвалась.
    – Почему ты так решила? – прошептала вмиг пересохшими губами.
    – Так ты ведь не одна там была.
    – Ника? Она тебе рассказала? Что она вспомнила?
    Медведева качнула головой, не поймёшь, то ли соглашаясь, то ли нет.
    – Веронике не до воспоминаний было.
    – С ней что-то случилось? Что-то плохое?
    – Думаю, хуже, чем мы можем представить.
    Елена вскочила.
    – Где она?!
    – Спит, – Медведева повелительным жестом остановила рванувшуюся, было, из беседки гостью. – Не надо, пусть поспит.
    Взглянув на наручные часы, добавила непонятное:
    – У неё ещё минут сорок есть. Потом поздороваешься.
    – Ты можешь по-человечески сказать, что с Никой?!
    – Не кричи. Не нужно кричать, Лена. Конечно, я тебе всё расскажу. Передам слово в слово то, что она мне сама рассказала.
    Рассказ получился коротким. И жутким.
    – Собственно, это и всё, если отбросить эмоции, – закончила его Медведева. – Объяснять родителям она ничего не стала, чтобы не пугать раньше времени. Дождалась утра, собралась и прилетела сюда.
    – Почему же она мне не позвонила? – жары Елена больше не ощущала. Ей было холодно. До дрожи холодно.
    Ярослава только плечами пожала. Елена и сама понимала – на Медведеву Ника надеялась больше, чем на неё. На мгновение кольнула обида. Но лишь на мгновенье – всё происходящее было слишком страшным для этого мелкого чувства.
    Она облизнула губы:
    – И что было дальше? Что выяснилось?
    – А всё так и есть, как увидела девочка. Примерно через два часа после того, как Вероника засыпает, на её коже проступают алые пятна, будто кровь сочится сквозь поры. Но это не кровь, а нечто бесплотное, фосфоресцирующий свет. Вскоре всё её тело начинает светиться тускло-алым. Температура при этом опускается, я так понимаю, до температуры окружающей среды, пульс исчезает…
    – Но это невозможно! У тебя же получается описание трупа.
    – Я не закончила с симптомами. Вероника не ест с самого приезда, при этом голода не испытывает. В «нормальном» состоянии температура у неё тридцать два градуса, и продолжает понижаться. Пульс – тридцать шесть ударов в минуту. Временами останавливается дыхание…
    – Что значит: «останавливается дыхание»?
    – Она иногда перестаёт дышать во время разговора, как будто забывает это делать, а надобности в кислороде не испытывает. Создаётся впечатление, что обмен веществ у неё в организме остановился. Хотя, согласна, это кажется невозможным. Я бужу её до того, как она впадает в «летаргию». Но я не уверена, что от этого будет хоть какая-то польза.
    Медведева помолчала, внимательно посмотрела на собеседницу:
    – А у тебя как дела?
    Елена нервно сглотнула.
    – Слава богу, ничего такого за собой не замечала. Никаких симптомов.
    – Сегодня ночью проверим, если не возражаешь.
    Внизу плескалось море, волны с тихим шорохом накатывали на берег и отступали, оставляя после себя клочья пены. Тихий ветерок шевелил листья маслин за беседкой. Да, всё было мирно, привычно, по земному. И никак не вязалось с кошмаром, который затягивал, словно гигантская воронка.
    – Ярослава, что же это такое? Ведь это не может быть связано с нашей экспедицией? Нас же проверяли в карантине!
    – Карантин называется, – Медведева презрительно скривила губы. – Несомненно это связано с Горгоной, других объяснений нет.
    – И что нам делать?
    – Что делать – каждый решает за себя. Я – решила, Ника решила. А ты?

Андрей Лесовской

Земля, Крым, 30 июля
    Контрастный душ смыл не только пот и усталость, но и тревога отступила. Что бы там не вспомнила Белка, это наверняка относилось к её работе. Скорее всего, забыла что-то в отчёт об экспедиции вставить, потому и примчалась к командиру. Правильно, Круминь мужик умный и знающий, он придумает что делать. В конце концов, главная ответственность на нём лежит, а не на разведчике-планетологе. Андрея же всё это вообще не касалось ни каким боком.
    С такими мыслями он вышел из душевой, вернулся в холл, уселся перед экраном. С такими лениво гонял программы каналов, похожие друг на друга, словно близнецы. И когда пришла Белка, спросил вполне благодушно:
    – Что, поговорили? Всё нормально?
    Спросил и осёкся – во взгляде Лены было столько злости…
    – Слушай, мне нужно здесь на несколько дней остаться.
    – Хорошо, – Андрей растерянно пожал плечами, – давай останемся.
    – Ты не понял – мне нужно остаться. А тебе – не нужно.
    Он всё ещё не понимал, о чём она говорит. Благодушное настроение пока не улетучилось окончательно. Он пытался услышать в её словах какой-то подвох, розыгрыш.
    – И что мне теперь делать?
    – Ну… можешь в посёлке пожить пока. Ярослава говорит, там гостиница есть. Спасибо, что проводил, но мне одной побыть нужно.
    – Одной? Здесь? И как долго?
    – Да почём я знаю?! – Лена сорвалась на крик, но тут же спохватилась. – Извини. Давай, завтра созвонимся и всё обсудим. Сегодня мне не до этого, честное слово.

    Вызывать такси Андрей не стал – посёлок находился прямо над домом Медведевой, выше по склону. Если подниматься по тропинке, то минут за сорок управишься. К тому же солнце опустилось за горы, жара начала спадать даже внизу, на открытом месте. А когда тропинка нырнула под кроны дубов, запетляла между зарослями жёлтой акации, между замшелыми валунами, и вовсе стало прохладно.
    Андрей не понимал, что случилось между ним и Белкой. Ладно, предположим, что у неё неприятности на работе. Но почему она ничего не захотела объяснять? Пусть он не смог бы помочь, но морально поддержал бы однозначно! Белка совершила что-то неправильное, неэтичное? Должностной проступок какой-то? Устав нарушила? Что-то такое, чего нужно стыдиться? Но кто, если не он, постарался бы понять? Кому, как не любимому человеку, нужно рассказать об этом в первую очередь?
    Вот и ответ на вопрос… Любимому рассказала бы. А с чего он решил, что любим? Что он на самом деле знает об её чувствах? Кто он для неё? Они проводили вместе два месяца отпуска, и потом Елена отправлялась в свои экспедиции. Именно там, в космосе, была её жизнь, её планы, её цели. Экипаж корабля – вот её друзья, можно сказать, семья. Потому и примчалась она сюда за советом и помощью. А он… Ей удобно иметь постоянного любовника на Земле, человека для приятного времяпрепровождения. Какая уж тут, к чёрту, любовь…
    Тропинка, по которой он шёл, неожиданно упёрлась в тротуарную плитку. Андрей поднял голову, огляделся по сторонам. Вокруг были домики посёлка, а он и не заметил, как поднялся сюда! Медведева сказала, что надо идти прямо и прямо, улица ведёт к центру, где на площади и стоит эта их гостиница. «Что ж, пойдём прямо. Куда глаза глядят». Он достал из кармана носовой платок, вытер мокрые от непрошеных слёз глаза, высморкался.
    Гостиница стояла в дальней части площади, а ближе расположился местный автовокзал. В единственный бело-голубой бус садились люди. Бус был большой, а людей мало. «Наверное, свободных мест полно», – мелькнула мысль. Андрей обошёл бус и прочёл табличку над лобовым стеклом: «Симферополь». Это было словно намёк. Не нужен он здесь никому. Он давно надоел, и Елена нашла повод, чтобы избавиться от ставшего обузой любовника.
    «Ну и пусть», – Андрей криво усмехнулся и направился к кассе.

Елена Коцюба

Земля, Крым, 30 июля
    Вероника спала, по-детски свернувшись калачиком. Кулачок под подушкой, маленький рот слегка приоткрыт, острые худые плечики выпирают под ночной сорочкой. Всё это выглядело так безмятежно, что не хотелось верить услышанному несколько минут назад.
    Медведева шагнула к кровати, мягко, но настойчиво потормошила спящую. Губы той тихо причмокнули, реснички задрожали. Вероника вздохнула, открыла глаза… и сразу же лицо её сделалось испуганным.
    – Что?
    – Всё хорошо. Смотри, кто приехал.
    Медведева отодвинулась в сторону, пропуская Елену. Глаза Ники тут же широко распахнулись.
    – Ленка! – взвизгнула она радостно, попыталась вскочить навстречу… пошатнулась и села.
    Елена быстро обняла её, прижала к себе, поцеловала в висок. Висок был до жути холодный.
    – Вы поговорите, а я пойду, ужин приготовлю, – предложила Медведева и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
    Они остались вдвоём, наедине. Теперь можно было поговорить обо всём. Елена присела на край кровати.
    – Ну как ты тут?
    Она старалась, чтобы голос звучал весело и бодро. Но Вероника эту её попытку не заметила.
    – Видишь, никак. Ярослава тебе рассказала, что со мной творится?
    – Да.
    – Представляешь, как Мышонок испугалась, когда увидела… Лена, мне страшно. Я не знаю, что это. Я ведь врач, но о таком никогда не слышала. Вдруг я умру… – она не удержалась, всхлипнула. – Мышонка жалко. Как она останется без меня? Не надо было улетать, бросать её…
    Сердце Елены болезненно сжалось. Это было неправильно, несправедливо – то, что происходило с Никой. И то, что, видимо, могло произойти с ней самой…
    – Перестань! – захотелось успокоить не столько подругу, сколько себя. – Мы что-нибудь придумаем, вот увидишь. Главное – нужно понять, что именно случилось. Откуда это взялось? Давай я буду спрашивать, а ты говори всё, что помнишь, договорились? Ты помнишь нашу последнюю высадку на Горгоне? Объект «Кольцо»? Когда мы лагерь сворачивали?
    Пристинская перестала всхлипывать, посмотрела озадаченно. Кивнула.
    – Да, конечно помню.
    – Расскажи всё подробно. Представь, что прокручиваешь в голове свои воспоминания. И проговаривай вслух всё, что видишь.
    – Ну… спуск в лагерь проходил, как обычно.
    – Это пропустим. После того, как мы с Круминем улетели к ущелью, что было?
    – Мы проверяли показания приборов, отключали их и упаковывали. Что ещё? Стёпа всё время анекдоты рассказывал…
    – Дальше!
    Пристинская замолчала, наморщила лоб. Затем беспомощно посмотрела на Елену и призналась:
    – А это всё.
    – Как – «всё»?! Ты помнишь, как мы с Круминем вернулись, как грузили в шлюпку оборудование, как возвращались на корабль?
    Вероника виновато улыбнулась.
    – Должно быть, я заснула. Я, честно говоря, очень устала там в последние дни. Точно, вспомнила! Я заснула прямо в шлюпке, когда мы летели назад. Ты меня начала тормошить, я открыла глаза и увидела, что шлюпка уже в шлюзе. Ты ещё сказала: «Доброе утро, соня!». А Ярослава помогала мне костюм снять, а то у меня совсем сил не осталось.
    – Ника, это ты вспомнила предпоследнюю высадку. А что было в последний день?
    – Разве? Да, правильно, в последний день Ярослава никак не могла оказаться в шлюзе.
    Вероника задумалась. Снова заговорила:
    – Мы начали упаковывать оборудование, затем… – она внезапно дёрнулась, скорчилась, из глаз брызнули слёзы.
    – Что?! – Елена чуть не подпрыгнула на кровати. – Что с тобой?
    – Не знаю… – Пристинская перевела дыхание, выпрямилась. Испуганно посмотрела на неё: – Не знаю, что случилось тогда. Больно было. Даже сейчас больно, когда я вспомнила. Я сознание потеряла, да? Когда вы прилетели, я была без сознания? Скажи, да?
    Коцюба не ответила, куснула щёку, чтобы не позволить собственной памяти вернуть ту страшную картину из сна. Они с минуту просидели молча, прежде чем Елена решилась снова спросить:
    – Ника, давай теперь попробуем в обратном порядке. Ты помнишь, как мы готовились к переходу?
    – Помню. Ты опять специально тянула время, ждала, пока Круминь заснёт в стасис-капсуле. Потом сняла майку и показала ему язык.
    – Так и было, – невесело улыбнулась Елена. – А сам день, перед тем как мы пошли спать в стасис?
    Здесь в воспоминаниях Пристинской пробелов не было. Она прекрасно помнила, как готовилась к Манёвру Перехода, как архивировала данные мониторинга, наводила порядок в биолаборатории и медотсеке, проверяла аварийные комплекты. Помнила, как утром завтракали в кают-компании, как радовался Маслов, что экспедиция закончена, что с каждой секундой увеличивается расстояние между кораблём и планетой. Всё время предлагал тост: «чтобы больше никогда не видеть Горгону!» Помнила, как проснулась, встала, сделала разминку на тренажёре, умылась, и остальное – по распорядку. С этим днём никаких недоразумений не было. А с предыдущим…
    Вечер они провели вдвоём, в каюте Коцюбы, и вспомнить всё в подробностях для Вероники оказалось не трудно. Как и отчёт, составленный перед этим. Тот самый, официальный отчёт экзобиолога о последней высадке, которая прошла без происшествий. Гладенький, аккуратный отчёт. Такой же гладкий и аккуратный, как отчёт химика-планетолога…
    – Ника, забудь об отчёте. До того, как ты пошла его составлять, ты что-то помнить?
    Не только лоб, но и острый носик Пристинской наморщился, так старалась она выловить что-нибудь из оказавшейся ненадёжной памяти.
    – Помню, как прилетели на корабль, как вылезали из шлюпки, переодевались. Только всё обрывками и словно в тумане. И ещё… Нет, что было раньше, не вспоминается почему-то. Выходит, всё так и есть – я в кратере потеряла сознание, а в шлюпке очнулась. Лена, что там случилось? Это тогда я заболела? Это какое-то обучение, да? А почему вы сразу не сказали? И в карантине промолчали… – Голос Пристинской задрожал: – Лена, это ведь космическая болезнь, понимаешь? Разумеется, не биологическая инфекция, её бы сразу выявили. Да и откуда – на стерильной планете. Это что-то другое, никому неизвестное. Значит, со мной всё кончено…
    – Ну что ты глупости говоришь? – вскинулась Коцюба.
    – Лена, я сама там работала, я знаю правила. Если способ лечения неизвестен, то назначается полная изоляция до тех пор, пока этот способ не найдут… Мне точно не дожить.
    Она замолчала. С испугом и надеждой смотрела на Елену – может та скажет, что это неправда, что болезнь вполне заурядная, земная, и нужно просто позвонить в медслужбу. Врач космофлота, экзобиолог Пристинская прекрасно понимала, что подобная надежда – глупость. Но девочка Ника цеплялась за неё, потому что другого ей ничего не оставалось.
    А Коцюба внезапно заметила, что подруга не дышит. Мгновенной вспышкой встала перед глазами всё та же страшная картина – упавшая навзничь фигурка, остановившиеся глаза… Сходится! Её воспоминания и воспоминания Ники совпадают. Они обе вспомнили о том, что случилось на Горгоне. Нет, это не шизофрения. Совсем не шизофрения, нечего было и надеяться…
    Мысль, чёткая и беспощадная, ударила, будто ножом в сердце: «Ника, ты не потеряла сознание в кратере. Ты там умерла… А может быть, и я».
    Мягкая кровать, на которой они сидели, и эта комната, и дом над морем, и само море, – вся Земля, такая понятная и надёжная, – вдруг растворились, и Елена рухнула в бездну. В бездну, где не было ничего, кроме рыжевато-бурой раскалённой пустыни и надвигающейся алой стены…

Часть II. Под взглядом Горгоны

    Мы заблудились в этом свете.
    Мы в подземельях тёмных. Мы
    Один к другому, точно дети,
    Прижались робко в безднах тьмы…
Максимилиан Волошин

Рихард Берг

Земля, столица Еврόссии, 31 июля
    Город встретил Берга привычной повседневно-деловитой суетой. Сорокадвухмиллионный мегаполис, столица державы, раскинувшейся от Атлантики до сибирской тайги, ото льдов Арктики до тёплого Средиземного моря, всегда, с самой первой их встречи, когда он, двенадцатилетний мальчишка, приехал с классом на экскурсию, поражал Рихарда невероятным сочетанием монументальности и лёгкости, почти воздушности. Белые шпили небоскрёбов и широченные бульвары, многоуровневые эстакады и тенистые парки с голубыми озёрами, – всё здесь было прекрасно. Самый лучший город лучшей страны на Земле.
    Город начали строить в последней четверти XXI века, вскоре после того, как Ларсен подарил человечеству источник неисчерпаемой энергии. Тогда у города было имя, Аркадия, и роль ему была отведена – стать столицей Единой Европы. Однако, как говорится, не срослось. Тогда люди ещё не подозревали о своём будущем. Тогда казалось, что золотой век наконец-то пришёл, что покончено с войнами и терроризмом, бедностью и болезнями. Тогда люди были наивными…
    Вместо золотого века человечество получило хаос. Мировые системы энергетического, финансового, продовольственного влияния рухнули почти в одночасье. Потеряли своё значение энергоносители и средства их доставки, стали рентабельными опреснение морской воды и рекультивация земель, синтез белков и углеводов. Внезапное осознание, что никто ни от кого не зависит, что самый маленький царёк может построить для себя отдельно взятый рай, стало глобальным наркотиком для цивилизации. И в этом новом мире единственным весомым аргументом оказалась грубая военная сила, а единственным поводом для войны, – нетерпимость и различие мировоззрений. Зато этот повод был ох как хорош! Ведь в эпоху биологического, кибернетического и нуклонного оружия побеждает не более сильный, а менее уязвимый, маленький, умеющий прятаться и бить исподтишка. Вместо золотого века человечество получило технофеодализм.
    В хаосе «нового мира» рушились империи, исчезали народы, сгорали города и вымирали континенты. И уже никто не верил, что удастся остановить это самоуничтожение, что кто-то найдёт способ договориться в мире, где никто договариваться не хотел. Где каждый был прав своей собственной, отдельно взятой правдой.
    На счастье, решение нашлось – в Дальнем Космосе. Третья европейская звёздная экспедиция под командованием Рольфа Хагена наткнулась на планету, сила тяжести, состав атмосферы, климат, периоды обращения и все остальные параметры которой были удивительно близки к земным. Хаген назвал свою находку Новой Европой. А менее чем через два года был открыт Остин. Затем – Рияд. Оказалось, что в Галактике полно планет, где каждый сможет жить, как ему заблагорассудится. И рядом не будет соседа, который говорит на другом языке, молится другому богу и носит другую одежду. Полно свежих, девственных планет, с нетерпением ждущих своих хозяев. Так зачем же цепляться за одну-единственную, осквернённую и изуродованную? Впервые в своей истории люди, – все люди одновременно! – подняли глаза к звёздам.
    На смену века хаоса пришёл век космической гонки. «Космоконкиста» – название, прозвучавшее впервые в романе Глеба Лебедева, основоположника космореализма как литературного направления, оказалось весьма удачным и прижилось. Космоконкиста вернула на Землю пусть хрупкий, но мир. Войны, и обычные, и кибернетические, стали непозволительным растранжириванием ресурсов. Вновь начали вестись переговоры, подписываться соглашения. Вновь, после четвертьвекового перерыва, собрался Всемирный Совет. Бывшие противники старались выиграть время, успеть найти как можно больше подходящих планет, «застолбить» локальные пространства, построить якорные станции для переброски людей и техники, начать терраформирование, колонизацию, переселение. Мир начал преображаться. На западе, за океаном, на руинах Североамериканских Штатов возник Консорциум Свободных Корпораций. На востоке воспрянул выживший, хоть и потерявший треть населения Китай. На юге расширялась Арабская Лига и восстанавливалось Индийское королевство. В 2161 году Германия, Франция и европейские осколки поменьше объединились с тем, что уцелело от Российской Федерации. Возник Европейско-Российский Союз, чаще называемый Еврόссией. И столицей новой державы после недолгих дебатов стала заброшенная когда-то Аркадия. Теперь это название никто не употреблял, слишком уж оно напоминало о несостоявшемся золотом веке. Город, не мудрствуя лукаво, называли по его «должности» – Столица. Лучший город лучшей страны на Земле… Существовать которому оставалось от силы полвека.
    Впрочем, пока что ничего не указывало на предстоящее запустение. Столица работала и отдыхала, управляла и веселилась. Рихард любил этот город. Восхищался им, когда в детстве приезжал на экскурсии, позже, когда доводилось бывать здесь в командировках, и сейчас, когда стал его жителем. Огромный город давал ему ощущение собственной значимости и необходимости. Это могло показаться странным, но это было так. Когда он бродил по вечерним бульварам и площадям, среди толп смеющихся, о чём-то разговаривающих друг с другом или погружённых в личные проблемы людей, он ощущал, что не зря живёт в этом мире. Он был одним из тех, кто оберегал его.
    Рихард Берг, старший офицер Службы Безопасности Космофлота, инспектор по особо важным делам, воинское звание полковник. Тридцать четыре года, женат, дочь четырёх лет. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят восемь килограммов, атлетическое телосложение, глаза серые, волосы светлые. Особые приметы – шрам на левом виске. Всё это было записано в досье Берга. Шрам он заработал десять лет назад, когда служил в тайной полиции, во время ликвидации группы Алима. Мирная, толерантная Еврόссия то и дело становилась мишенью для террористов всех мастей, «революционеров» любых идеологических раскрасок. Хотя какая идеология у террористов? Сбесившиеся шакалы больше заслуживали права называться людьми, чем эти подонки. Во всяком случае, Рихард был в этом уверен. Шайку Алима, на которую он вывел полицию, работая под прикрытием, накрыли удачно, без шума и суеты. Но главарь успел таки понять, кто их «сдал», выхватить пистолет и выстрелить. Он был метким стрелком – с двадцати шагов, навскидку, попал Рихарду в висок. Но пуля по какой-то прихоти судьбы не раскроила оперативнику голову, а, срикошетив от височной кости, завязла в стене. В госпитале врачи лишь качали головами и бормотали что-то невнятное о чудесном везении. Берг отделался контузией и шрамом на том месте, где пуля содрала плоть с черепа.
    Если бы он и дальше служил полевым агентом, то пришлось бы сделать пластическую операцию, – уж очень заметной была «особая примета». Но Рихард неожиданно получил приказ о переводе, а офицерам СБК работать под прикрытием не приходится. Так что шрам на виске остался воспоминанием о молодости.
    Ещё в досье говорилось, что инспектор Берг увлекается многоборьем, в свободное время любит играть в шахматы и читать, преимущественно классику. Только свободного времени у инспектора Берга почти не было. Ребята из тайной полиции искренне считали службу в СБК синекурой. После перевода Рихард очень быстро убедился, что такие представления, мягко говоря, не соответствовали действительности. Какие там шахматы! На жену и дочь времени часто не хватало. Только и оставалось, что успокаивать себя надеждой, – ещё год-два оперативки, а там перейдёт на кабинетную работу, будет каждый вечер возвращаться домой, как нормальный человек. И займётся таки воспитанием Кариночки. Но пока не получалось. Пока все домашние заботы лежали на плечах Лилия. Пусть жена его и не была писаной красавицей, зато обладала двумя незаменимыми качествами – умением терпеливо ждать и не задавать вопросов.

    Рихард поставил мобиль на стоянку Главного Управления Космофлота, захлопнул за собой дверцу и огляделся по сторонам. Летом здесь было особенно хорошо. Белая тридцатиэтажная башня Управления стояла в двух сотнях метров от реки. Эти две сотни метров были тоже подведомственной территорией: ухоженный сквер с лесенками и аллеями, клумбами и фонтанчиками, беседками и рощицами берёз. В самом низу, у воды, сквер заканчивался старыми плакучими ивами, а противоположным торцом упирался в нижний ярус транспортной магистрали, отгораживаясь от неё несколькими рядами каштанов.
    Стоянка мобилей располагалась как раз напротив главного входа. Налево, ближе к реке, – места для сотрудников, направо, в сторону выезда на магистраль – для посетителей. Места слева были пронумерованы, и нумерация эта могла сказать посвящённому о внутренней иерархии учреждения больше, чем штатное расписание. Мобиль инспектора Берга стоял на двенадцатой площадке. И означало это ровно то, что он был двенадцатой персоной в табеле о рангах Космофлота Еврόссии. Очень не плохо для тридцатичетырёхлетнего инспектора. Учитывая, что первым был Председатель Совета по Космическим Исследованиям, вторым – начальник Управления, а третьим – шеф Берга, руководитель Службы Безопасности Космофлота.
    Над парадной дверью висели часы – круглые, архаичные, с двумя массивными стрелками. Рихард взглянул на циферблат и крякнул невольно. Двенадцать – двадцать три. Значит, из самолёта он вышел два часа четыре минуты назад. Планировалось, что визит домой займёт не более часа, но не уложился. В конце то концов, что ж, человеку и с семьёй повидаться нельзя?! Всего и успел, что немного повозился с Кариночкой, а потом принял наскоро душ. «Наскоро», правда, не совсем верно сказано, потому что душ они принимали вдвоём с Лилией. Но не мог же он отказать ей после трёх недель разлуки? Это свинство настоящее получилось бы!
    Да, три недели в командировке у чёрта на куличках (иначе орбитальную базу Энцелада и не назовёшь), а три дня назад – срочный вызов к шефу и приказ сдать неоконченное дело помощнику. Это могло означать всё, что угодно, вплоть до незапланированной аудиенции у Папы Римского. Но вероятнее всего означало, что где-то в их ведомстве случилось ЧП. А ведала СБК всем космосом, ближним и дальним, всеми космическими кораблями и орбитальными станциями, всеми планетами, лунами и астероидами. Короче, всем, что находилось вне пределов Земли.
    В центре аллеи стояли гранитные монументы – памятники Мережу и Хагену, легендарным капитанам прошлого века. Рихард покосился на них, сложил фигу и незаметно показал капитанам. В среде космонавтов бытовало поверье, что это помогает от любых напастей. А капитаны не обидятся. Были они мужики весёлые и остроумные, недаром о них столько анекдотов сложили.
    Охранник с короткоствольным бластером через плечо чуть слышно прищёлкнул каблуками, когда Берг шагнул во вращающуюся стеклянную дверь. Вряд ли парень знал фамилию прошедшего мимо человека, и уж тем более – должность. Но службу он нёс не первый год, «стояночный табель о рангах» изучил. Рихард остановился у турникета, склонился к сканеру сетчатки. Довольно заурчав, сработала система распознавания. Вернее, система сработала беззвучно, а заурчали, открываясь, двери лифта.
    Эта дорога внутрь здания предназначалась для сотрудников. Посетители сразу за дверью сворачивали направо, к бюро пропусков. Там находился второй лифт. И число кнопок на панели того лифта было меньше – количество этажей в здании, которое ПОСЕЩАЛИ не совпадало с тем, в котором РАБОТАЛИ. Управление охранялось по схеме «А», так же, как Президентский Дворец, Дворец Собраний и ещё несколько правительственных учреждений. Ребята из Государственной СБ – то бишь службы безопасности, ведавшей делами внутриземельными, – даром хлеб не ели. Парень с бластером у входа – это так, символ, настоящая охрана была незаметна. Рихард знал, что где-то по периметру здания и на крыше спрятаны системы дальнего обнаружения и лазерные пушки, способные в секунду испарить ядерную боеголовку мощностью в сотню мегатонн на расстоянии от нескольких километров до сотни метров.
    Лифт поднимался до двадцатого этажа. Здесь процедура со сканированием повторялась, только уровень допуска был иной. То, что находилось выше двадцатого этажа, не касалось и рядовых сотрудников Космофлота. Например, на двадцать первом этаже располагался кабинет инспектора Берга. А на двадцать третьем – руководителя СБК. Именно туда Рихард сейчас и шёл.
    На двадцать третьем этаже лифт выходил прямо в приёмную. Удобные кресла для посетителей, журнальные столики, много зелени, приятная прохлада. Даже небольшой бар с напитками и закусками имелся. И посередине – хозяйка всего этого изобилия, секретарь шефа Лана. Тщательно подобранный, а потому кажущийся едва заметным макияж подчёркивал строгую классическую красоту женщины, и невозможно было определить, сколько ей лет. Двадцать пять? Тридцать? Сорок? Как всегда ухоженная, одетая с безукоризненным вкусом, приветливо-доброжелательная и одновременно – строго-официальная. Ею можно было любоваться – издалека, – но никому и в голову не приходило с ней сблизиться.
    – Добрый день, Лана. Как тут у нас дела? – направился прямо к ней Берг.
    Женщина с готовностью улыбнулась.
    – Здравствуйте, Рихард. У нас всё в порядке.
    – Шеф?
    – Ждёт вас. Проходите, пожалуйста.
    Ещё бы не ждал! Берг открыл массивную дверь и вошёл.
    Размеры кабинета подчёркивали значимость должности его хозяина. Ковровая дорожка, ведущая от двери к столу, панорамное окно во всю стену, мебель из натурального ореха. И сам руководитель СБК, в прошлом известный косморазведчик, изрядно поседевший и полысевший, но по-прежнему подтянутый и энергичный.
    Шеф стоял спиной к Бергу, смотрел в окно. Прямо под этим окном находилась площадка номер двенадцать и припаркованный на ней тёмно-серый «фольксваген-круиз». Рихард, конечно, был далёк от мысли, что шеф всё утро провёл у окна, ожидая его появления. Но театральные позы начальник любил.
    – Здравствуйте. – Шеф не поворачивался, потому Рихард остановился у двери: – Инспектор Берг прибыл.
    – Зачем же так официально? Здравствуй, Рихард. Как долетел?
    – Спасибо, хорошо.
    – Как семья, дочь?
    – Семья в порядке, дочь подрастает.
    – Подрастает – это замечательно. Надёжный тыл в нашей работе очень важен. Опора, так сказать. У тебя надёжная опора?
    Что шеф хотел этим сказать? Иногда понять ход его мыслей становилось довольно сложно.
    – Да, у меня надёжная опора, – подтвердил Берг на всякий случай.
    – Скоро она тебе пригодится. Чтобы равновесия не потерять. – Шеф резко повернулся и, улыбнувшись, спросил: – А ты чего в дверях-то застрял? В ногах правды нет, пошли к столу. Ты, наверное, и не завтракал, времени не хватило? Понимаю, дочку три недели не видел, и жена заскучала. Это мы сейчас исправим.
    Он подошёл к столу, нажал кнопку селектора:
    – Лана, принеси нам, пожалуйста, кофе и бутерброды.
    Затем опустился в кресло, кивнул Рихарду на место напротив:
    – Садись, садись. Разговор у нас будет не короткий и не простой.
    Лана, казалось, предвидела распоряжение шефа. Не успел Рихард присесть, как она вкатила столик с двумя чашечками натурального кофе и тарелкой с бутербродами. Берг предпочитал сладкий кофе со сливками, шеф всегда пил чёрный, без сахара. Лана каким то непонятным способом узнавала вкусы посетителей, даже если те оказывались в кабинете начальника СБК впервые. Местные шутники уверяли, что Лана вовсе не женщина, а хитро запрограммированный биоробот, созданный в какой-то секретной лаборатории. Впрочем, инспектор по особо важным делам Берг последние три года был здесь частым гостем.
    Шеф подождал, пока Лана закроет за собой дверь, взял кофе, длинно, неторопливо вдохнул его аромат. И поставил чашечку на место.
    – Ты пока налегай на бутерброды, а я буду вводить тебя в курс дела. Уже сообразил, что вызвал я тебя не поздороваться, и не о семье расспросить? Дело у нас неожиданное обрисовалось, как раз по твоему профилю – особо важное. Ты ведь у нас человек от косморазведки далёкий, со стороны, так сказать? Это и к лучшему. Значит, нет там у тебя приятелей, приятельниц, личных интересов.
    Он выдвинул нижний ящик, достал и положил на стол маленький прозрачный кубик.
    – Знаешь что это? Правильно, стандартный голографический кристалл марки ВР-5, используется на кораблях косморазведки для записи текущих отчётов. Догадайся, что на нём? Опять правильно, отчёт о высадке. Стандартный кристалл, стандартный отчёт. Только способ, которым он сюда попал, несколько нестандартный.
    Шеф пригубил кофе и начал рассказывать.
    Корабль-разведчик «Сёгун», принадлежащий фонду «Генезис» – одной из самых богатых и таинственных структур Консорциума, – вошёл в локальное пространство G00010496 и к своему неудовольствию запеленговал там чужой маяк. Им следовало тут же убраться подальше, но капитан «Сёгуна» пренебрёг формальностями, в данном конкретном случае – на счастье СБК Еврόссии. «Амеры» задержались в локальном пространстве, а потому услышали SOS-сигнал. Капитан очень удивился такому обстоятельству, а ещё больше удивился, когда его люди выявили источник сигнала – прикреплённый к корпусу маяка магнитный контейнер со шлюпочным передатчиком и голокристаллом. Капитан – кто б сомневался! – распорядился взломать код доступа, просмотрел отчёт… и приказал немедленно покинуть звёздную систему. Причём не просто уйти из локального пространства, а прервать экспедицию и вернуться на Землю.
    – Неделю назад «Сёгун» вошёл в орбитальный док и, едва добравшись до карантина, капитан попросил передать кристалл начальнику СБК Еврόссии. Двадцать седьмого утром мне привёз его представитель фонда, некто господин Нанаши. Заметь – представитель «Генезиса», а не секретарь посольства Консорциума. Я очень сильно сомневаюсь, что в Консорциуме даже знают об этом отчёте. Скорее всего «Генезис» решил вести собственную игру. Во всяком случае, комментировал свой визит господин Нанаши крайне скудно. Отдал мне кристалл, порекомендовал ознакомиться незамедлительно и откланялся. Я, естественно, ознакомился. Подумал-подумал, и вызвал тебя. Вот такая предыстория нашего дела, – шеф закончил рассказ.
    Рихард дожевал бутерброд с ветчиной, вытер салфеткой пальцы. Осторожно взял кубик, повертел перед глазами. Да, обычный ВР-5, на служебной грани видна маркировка. Он положил кристалл обратно на стол, поднял глаза на шефа:
    – Это действительно голокристалл с нашего разведчика, насколько я понял? Не подделка?
    – Подлинник, экспертизу я провёл, уж не сомневайся, пожалуйста. Отчёт командира корабля «Христофор Колумб» Ивана Круминя о последней высадке.
    – Но «Колумб» вернулся два месяца назад, правильно? И отчёты всех участников экспедиции переданы в СКИ. А здесь, вероятно, записано нечто иное, то, что в Совет по космоисследованиям не попало. Хотя я пока не понимаю, с какой целью отчёт мог быть оставлен на маяке оповещения.
    Шеф улыбнулся.
    – Интересно будет услышать твои рассуждения после того, как ты ознакомишься с содержимым этого кристалла. Но не буду торопить. Бери отчёт, внимательно читай, думай. Поговорим, когда у тебя идеи появятся. В общем, начинай расследование. Здесь коды доступа, – он вынул из нагрудного кармана чип-пластину и положил рядом с кубиком. – Гриф «С-0», уровень «А-1».
    Рихард чуть не поперхнулся на последней фразе шефа. Гриф «С-0», высший уровень секретности! Засекречиваются не только будущие результаты, но и сам факт расследования. Но это пол беды, на то он и инспектор по особо важным, чтобы заниматься вещами, о существовании которых и знать никому не положено. Но уровень доступа «А-1»! Теоретически это означало, что он имеет доступ в любую точку, находящуюся под юрисдикцией Еврόссии, может востребовать и использовать любую информацию, задействовать все имеющиеся ресурсы государства, вплоть до организации персональной межзвёздной экспедиции. Берг никогда не слышал, чтобы кто-то работал на таком уровне. «А-0» – это код доступа шефа СБК и, очевидно, начальников ГСБ и тайной полиции. Лишь они могли давать коды уровня «А». Даже Президент, не говоря уж о членах правительства и сенаторах, не имели в этой стране таких неограниченных полномочий, какие только что получил он, пусть и не рядовой, но всё же только инспектор Рихард Берг! Что же там такое, в этом отчёте? Выходит, кое-что пострашнее ядерного устройства, которое Отто Шульц пытался провезти на якорную станцию, или ампулы с мутировавшим вирусом лихорадки денге, случайно обнаруженные в почтовой посылке, адресованной на Новую Европу.
    Рихард непроизвольно потёр висок. Старая привычка. И шрама почти не видно, а от привычки не избавишься. Шеф проследил за его реакцией, улыбнулся.
    – Что, вопросы есть? Правильно, вопросов нет. Тогда доедай бутерброд, допивай, что там у тебя в чашке, и с богом!

    Десять минут спустя инспектор СБК по особо важным делам Рихард Берг шёл по коридору двумя этажами ниже. Шёл и буквально кожей чувствовал, как обжигает маленький кубик в кармашке рубахи. Как жжёт нечто, неизвестное пока ему, но, несомненно, способное раз и навсегда разрушить существующий миропорядок. И от этого жжения шаг ускорялся помимо воли.
    На третьей слева двери скромная табличка извещала: «Инспектор Р. Берг». Ничего лишнего, просто и изящно. Таким же был и кабинет. Маленький по сравнению с апартаментами шефа, но достаточно просторный. Удобный для работы. Стол, кресла, шкафы. Позади стола – скрытая в стене дверь в комнату отдыха. Иногда случалось так, что он не успевал выбраться не то, что поспать, а и поесть. Потому ни диван, ни холодильник, ни умывальник в комнате отдыха лишними не были. Не роскошь, а предметы первой необходимости. Но это так, к слову.
    Рихард включил компьютер, выложил на столе кубик и чип. Подумал и опустил жалюзи на окнах, включил электронную блокировку помещения – всё же гриф «С-0». Затем поудобней устроился в кресле перед экраном – сидеть ему, по всей видимости, предстояло не один час. Вставил голокристалл в порт считывателя. По экрану пробежали полоски, исчезли, уступая место тёмной синеве. Высветилась личная электронная подпись автора: «Иван Круминь». И вслед за этим появилось лицо немолодого уставшего человека. Уставшего не от работы – от жизни. Зазвучал глухой надломленный голос:
    «Отчёт записан командиром экипажа корабля-разведчика «Христофор Колумб» Иваном Круминем.
    Место записи: орбита планеты Горгона, звёздная система G00010496.
    Дата записи: 221 день экспедиции.
    Время начала записи: 12:43 по корабельному времени.
    Содержание записи: отчёт о седьмой высадке на планету Горгона системы G00010496 в точке с условным названием «Кольцо». Отчёт включает видеоматериалы, полученные во время высадки…»

Елена Коцюба

Земля, Крым, 31 июля
    Лена проснулась от мягких прикосновений. Нежные пальцы притрагивались к её волосам, щеке, гладили плечи, опускаясь всё ниже. Прикосновения были приятны, она лежала, не раскрывая глаз, отдаваясь ощущениям. Пальцы решились-таки, коснулись груди. Осторожно, едва уловимо, будто проверяли, что произойдёт. Лена улыбнулась: «Бесстыжая девчонка. Я так и знала, что этим закончится!» Но останавливать подругу не хотелось. Она медленно положила руку на худенькую спину Вероники и удивилась – кожа той была странно холодная. «Отчего это она так замёрзла?».
    Елена открыла глаза. В комнате царил багровый полумрак. Удивилась было – откуда такой свет? И тут же увидела.
    Рядом с ней лежало светящееся чудовище…
    …Елена проснулась и рывком села, огляделась быстро вокруг. Она сидела на мягкой удобной кровати, одетая в лёгкую льняную ночнушку, явно чужую – такого белья она отродясь не носила. У изголовья кровати стояла тумбочка, на ней – ваза с живыми цветами. На стене над цветами – картина: белоснежный корабль с гордо поднятыми парусами летел, рассекая волны, к горизонту. В углу комнаты разместился туалетный столик с огромным зеркалом, рядом – стул с небрежно брошенной одеждой, дальше – шкаф, кресло.
    Елена повернула голову к окну. Там, за окном, цвели кусты олеандра, виднелся забор из дикого камня. Она наконец вспомнила, где проснулась, – это же дом Медведевой!
    Обрывки ночного кошмара ещё клубились в голове, и она потёрла руками лицо, стараясь прогнать его поскорее. Но явь была ничем не лучше. Сон – всего лишь её тень… Она вдруг вспомнила, что Медведева должна была остаться здесь на ночь, проверить, не происходит ли и с ней, Еленой, то же самое, что с Вероникой. Но сейчас хозяйки дома в комнате не наблюдалось. Что это означает? Да или нет?!
    Она вскочила с кровати и, не переодеваясь, босиком выбежала в коридор. Где может быть Медведева? Её спальня – тут же, на втором этаже, через одну комнату. Елена кинулась туда, распахнула дверь, не спрашивая разрешения.
    Хозяйка стояла перед зеркалом, расчёсывала мокрые волосы. Как всегда подтянутая, в аккуратно выглаженной блузке оливкового цвета и прямой юбке в тон. Увидела в зеркале немой вопрос на лице гостьи, улыбнулась:
    – Доброе утро! Как спалось?
    – Ну что? – выпалила Елена вместо ответного приветствия.
    – Всё нормально. Просидела с тобой всю ночь, пока рассвет не забрезжил. Спишь ты, как и положено человеку. Не светишься, не остываешь, дышать не перестаёшь.
    Облегчённо выдохнув, Елена упала в кресло.
    – Что, вчера вечером сильно боялась? – участливо поинтересовалась Медведева. – Долго ворочалась, не засыпала.
    – Боялась. А ты разве не боишься?
    – Боюсь, а как же. Мне же за всех бояться приходится. – И тут же перевела разговор на другое: – Море сегодня хорошее, тихое. Я уже поплавала, сходи и ты окунись, пока я завтрак приготовлю.
    – А где Вероника?
    – Внизу, возле бассейна, – Медведева вдохнула. – Она тихая стала, как мышка. Забьётся куда-нибудь в уголок и сидит молча часами.

    Столовая у Медведевой располагалась на первом этаже. Эта комната была угловой, так что одно окно выходило на море, а два других – в садик за домом, тот самый, что заканчивался беседкой над обрывом. Окна были распахнуты, и за ними шелестел узкими листочками маслин утренний бриз.
    Протянувшийся от стены до стены обеденный стол был такой длинный, что за ним запросто разместилось бы человек двадцать. Но в этот раз здесь завтракали лишь трое. Вернее, двое – Елена и Ярослава. Вероника сидела рядом «за компанию». Бифштекс с яйцом, жареный картофель, салат из огурцов и помидоров, апельсиновый сок – Елена только вздыхала, разглядывая тарелки. Завтракать она привыкла сэндвичем и чашечкой кофе, но как говорится, в чужой монастырь… К тому же пахло всё это изобилие весьма аппетитно и, наверняка, было не менее вкусным, чем сырники, которыми хозяйка потчевала на ужин. Елена сама не заметила, как умяла их двойную порцию – и за себя, и за Нику, – хотя очень волновалась перед ночным «экзаменом». А может, именно потому, что волновалась? Отсутствие аппетита – это ведь симптом, а у неё аппетит не пропадал, совсем наоборот. Правильно говорят: утро вечера мудреней. Утренняя свежеть, море, а главное, – «сданный на отлично экзамен», заставили вчерашние страхи отодвинуться и потускнеть. Тут же вспомнилось, каким обиженным уходил Андрей. Подумала, что надо бы ему позвонить, узнать, как он устроился в гостинице. Ладно, попозже. Это сейчас не самое важное, это успеется.
    Бифштекс и впрямь был хорош. Тщательно отбитое, в меру прожаренное мясо с ароматными специями, названий которых Елена не знала, таяло во рту. Всем известно, что Медведева хорошо готовит, на каждом корабельном празднике пилот становилась шеф-поваром. И когда они с Круминем отмечали новоселье, потчевала гостей настоящими домашними блюдами. Но одно дело готовить на праздник, и другое – заниматься этим каждый день. Елена бы так не смогла. Да она бы и на праздник так не смогла. Они были знакомы три года, и в которой раз Елене приходилось признавать, что она не знает, не умеет и малой доли того, что у Медведевой получалось с лёгкостью. Хуже всего – сама Медведева это тоже прекрасно понимала, хоть и не подчёркивала никогда. Старательно играла роль отзывчивой, доброй, внимательной старшей подруги…
    Елена терпеть не могла старших подруг!
    Она покосилась на сидящую рядом Пристинскую. Вероника задумчиво смотрела в окно, но вряд ли видела росшие в саду маслины.
    – Ника, съешь хоть кусочек, – предложила осторожно. Было не по себе оттого, что Вероника сидит и ничего не ест. Как и вчера за ужином. – Смотри, какой сочный. Открывай рот. Ам!
    – Что? – Пристинская встрепенулась, оторвала взгляд от окна. – А, нет, спасибо Лена, я не голодная.
    – Ты когда ела последний раз, хоть помнишь?
    – Последний раз? – Вероника задумалась. – Дома я завтракала, перед тем как к Ярославе уехала, чтобы родителей не пугать. Но это, наверное, не считается. Меня тошнило после еды, всё назад вывалилось… Ой, извините! Так что получается…
    – Если не хочешь, не ешь, – остановила её Медведева. – Не нужно организм насиловать.
    Заканчивали завтрак они молча. Заметив, что тарелка Коцюбы опустила, Ярослава вежливо осведомилась:
    – Как, вкусно? Добавку?
    – Ты что! Спасибо, и так много, – запротестовала Елена. И подумала: «Она что, издевается? Как ей самой удаётся не раскороветь?»
    Это был очередной укол зависти. Елена знала – месяц подобной жрачки, и она не влезет ни в одни брюки, ни в одну юбку. Проверено на практике: в юности иногда ленилась, переставала следить за талией и мигом превращалась в безобразную жирную свинью. Так что теперь – диета и постоянные тренировки!
    – Если покушали, будем убирать, – хозяйка поднялась из-за стола.
    – Я помогу! – тут же вскочила Пристинская.
    – Сама справлюсь, отдыхайте. – Медведева обернулась к Коцюбе: – Я у себя буду, вздремну часок. Так что ты остаёшься за старшую. Если что-то понадобится, заходи, не стесняйся.

    После завтрака Елена потащила Веронику к морю. Та долго отнекивалась, мол, не брала с собой купальник. Елена тоже оставила плавки вместе с прочими вещами в пансионате. Но дом Медведевой стоял в месте безлюдном и уединённом, пляж закрывали со всех сторон скалы, стесняться здесь было некого. И в конце концов Ника позволила себя уговорить.
    Они дурачились, брызгая друг в друга пеной прибоя, ловили креветок, плавали наперегонки, ныряли. Они старались забыть о вчерашнем дне, вернуть прежнюю, такую безмятежную и прекрасную жизнь!
    Когда сил плавать и нырять не осталось, выбрались из воды и растянулись на уже прогретой солнцем, но ещё не обжигающей гальке.
    – Фух, как замечательно! – Ника повернулась на бок, подпёрла рукой голову. – Молодец, что вытащила меня купаться.
    – Да, хорошее место, – согласилась Елена.
    – Ярослава бы плохого не выбрала.
    Коцюба неопределённо промычала в ответ. Перевернулась на спину, подставляя грудь и живот солнцу. Распорядилась:
    – Обсыхаем и уматываем в тень, а то солнце поднимается. Тебе ничего, а я вмиг обгорю.
    – Белоснежка. В солярий ходить надо!
    – Моя кожа загар не любит.
    Несколько минут они лежали, наслаждались теплом и тишиной.
    – Когда я была маленькая, – наконец, нарушила молчание Вероника, – мы с родителями каждый год выезжали к морю, жили в каком-нибудь пансионате. Но мне в основном запомнилось само море, золотистый песок, – мама любила, чтобы пляж обязательно был песчаным. На берегу везде яркая зелень, всё цветёт, и до самого горизонта – море. Бесконечное количество воды… Как этот цвет называется, аквамарин? Должно быть, тогда я впервые начала понимать, что такое бесконечность. А ты в детстве любила бывать на море?
    – Не очень. Отец и мама редко выбирались отдыхать вместе. У каждого свои дела, свои заботы. И свои вкусы. С отцом интереснее было, мы с ним путешествовали, полмира объездили. Даже на Луне побывали. Вот там я и правда, почувствовала бесконечность. Немерцающие звёзды над скалами, здорово. А мама предпочитала пассивный отдых. Помню, один раз она тайком от отца поехала на курорт для натуристов – посмотреть, что это такое, – и меня с собой прихватила. Ей не понравилось, а мне – наоборот. Люди не стыдятся естественной красоты человеческого тела. По-моему, это нормально.
    – Ты раньше не рассказывала об этом, – удивлённо посмотрела на неё Пристинская.
    – Как-то к слову не пришлось. Вообще-то я часто туда ездила, когда в университете училась. Приятное место. Чувствуешь себя по-настоящему свободной без всех этих глупых условностей и предрассудков.
    – А мы с тобой никогда не плавали так, голышом, – неожиданно вздохнула Ника. – Разве что в сауне, в бассейне. Помнишь, два года назад? Перед моей первой экспедицией.
    – Конечно, помню, – улыбнулась Елена. – Это ж тогда ты сказала, что больше меня не отпустишь саму.
    – Да. Лена… – Пристинская запнулась. Потом придвинулась ближе: – Я хочу тебе сказать… Я должна сказать… может, это глупо… Лена, я тебя…
    Она придвинулась ближе, по-детски ткнулась носом в плечо Елены. Нос и всё лицо её были такие холодные…
    Коцюба непроизвольно дёрнулась в сторону. Вероника замерла растерянно. И поняла… Быстро села скорчившись, подтянув колени к подбородку, обхватила руками ноги.
    – Извини! Извини, я забыла, что со мной. Сегодня было так хорошо, совсем из головы вылетело… – голос её сорвался на всхлип. И, уткнувшись лицом в колени, она зарыдала.
    Елена почувствовала, как щёки начинают гореть от стыда. Чёрт бы побрал тот сон!
    – Ника, ты что? Ну успокойся, всё нормально…
    Она попыталась обнять подругу за плечи, но та быстро отстранилась. Затем и вовсе вскочила на ноги.
    – Не надо! Сейчас пройдёт… Не обращай внимания.
    Развернулась, подхватила на ходу сарафан и побежала к террасе. А Елена смотрела ей вслед, и не знала, что делать. Обрушившийся на них кошмар только притворялся отодвинувшимся и потускневшим. Он лишь размахивался, чтобы ударить с новой силой.

    Будить Медведеву после бессонной ночи было, разумеется, свинством. Но она сама же сказала: «Если что-то понадобится, заходи, не стесняйся». А Елене нужны были ответы на вопросы, позарез необходимы! Спрятать голову в песок, словно страус, не получилось.
    Ярослава лежала с открытыми глазами. Если и спала до этого, то проснулась, как только открылась дверь.
    – К тебе можно? – Коцюба осторожно заглянула в комнату. – Не спишь?
    – Как видишь. Заходи, присаживайся.
    Эта спальня была почти такая же, как и та, в которой провела ночь Елена. Только цвет обоёв оливковый, а не бежевый, да в придачу к спальному гарнитуру – полка со старинными, ещё бумажными книгами. И картина над тумбочкой была иной. На этой бушевал шторм, волны с яростью разбивались о мрачный скалистый берег, грозились потопить утлые судёнышки. Низкие свинцово-серые тучи, подсвечиваемые далёкими молниями, закрывали небо. А между морем и небом летела белоснежная чайка…
    – Что-то хочешь спросить? – поторопила её хозяйка.
    – Да. Мне кажется, что мы вчера не договорили. Ты не сказала, что сама обо всём этом думаешь: о наших воспоминаниях, о болезни Ники. Ты даже не объяснила, почему не сообщила в медслужбу. А ты ведь не сообщила, правильно? И Нику убедила этого не делать. А если это единственная надежда для неё? Я уже не говорю, что утаивая неизвестную болезнь, мы совершаем преступление.
    – Ясно, – Медведева вылезла из-под одеяла. – Серьёзный разговор предстоит, не пристало его в таком неглиже вести. Я переоденусь, не возражаешь?
    Не дожидаясь ответа, она сбросила ночную рубашку, надела аккуратно повешенные на тремпель блузку и юбку. С сомнением окинула взглядом незаправленную постель, повернулась к Елене:
    – И говорить о таких серьёзных вещах лучше не здесь, а в кабинете. Пошли.

    Обстановка в кабинете была подчёркнуто деловой: письменный стол, компьютерный, два стула да полки с книго-кристаллами.
    – Прошу, – Ярослава кивнула на тот из стульев, что стоял у письменного стола, сама присела на второй. – Итак, для начала тебя интересует, почему в моём доме до сих пор не побывали ребята из медслужбы?
    – Да.
    – Ответ прост. Не далее как вчера ты сама возмущалась: «как же так, карантин, всех проверяли…» Я не верю, что наша доблестная медицина сможет помочь Веронике. Больше того, я не верю, что происходящее с ней можно назвать болезнью. Когда человек перестаёт есть, пить, дышать, когда у него останавливается сердце и тело остывает? Знаешь, что скажет тебе любой врач о диагнозе такого пациента? Что этот человек умер! И Вероника это понимает, только боится произнести вслух. И я понимаю, и ты понимаешь. Она умерла и в то же время продолжает жить. Как такое возможно? Я пока не знаю. Чем всё это закончится? Не знаю тем более. Может ли это быть опасным для других людей? Не исключено. Но опять таки, я понятия не имею, в чём эта опасность проявится. Это ведь не инфекция и не радиация, а что-то абсолютно непонятное. Ты согласна со мной?
    Елена неопределённо дёрнула плечом:
    – Хорошо, пусть медицина с таким не сталкивалась. Но у них же гораздо больше ресурсов, чтобы разобраться!
    – Да, и очень много научного любопытства. Разберутся едва ли, но разберут вас по клеточкам, это однозначно. А ты ведь не хочешь стать подопытным кроликом? И я не хочу, чтобы на вас экспериментировали.
    – И что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, чем всё закончится? Так я тебе скажу – сначала умрёт Вероника, потом…
    – Сидеть, ждать и думать. Ты говорила о ресурсах. Главный ресурс в этом случае – информация. У всех наших высокоучённых светил есть только отчёт, достоверность которого яйца выеденного не стоит. У нас же есть воспоминания. Я уверенна – в них ключ ко всему происходящему. Так что твоя основная задача сейчас – вспомнить. Моя – понять.
    – Ты издеваешься?!
    – Ничуть. Я серьёзна, как никогда.
    Елена куснула щёку.
    – А задача Вероники в чём? Умереть на наших глазах?
    – Задача Вероники – вести самодиагностику, собирать фактологический материал. Во всяком случае, до тех пор, пока она сможет этим заниматься. – Медведева вскинула руку, останавливая гневную отповедь: – Лена, ты не ребёнок. Ты прекрасно понимаешь, что бывают обстоятельства, в которых ничем нельзя помочь.
    Руки Коцюбы сами собой сжимались в кулаки. Ей очень хотелось стучать этими кулаками по столу, орать, брызгая слюной, доказывать… Разумеется, это была глупая детская истерика. Медведева в который раз оказалась права.
    Она глубоко вдохнула, выдохнула. Ещё раз. И когда спросила, голос её звучал вполне спокойно:
    – Ярослава, что случилось на Горгоне во время последней высадки? Ты слышала наши разговоры, смотрела видеосъёмку, которая велась со шлюпки. Тебя ведь не коснулась эта… амнезия?
    Медведева кивнула.
    – Расскажу. Но сначала я должна услышать твой рассказ. Всё, что ты смогла вспомнить.
    Елена стиснула зубы. Рассказать всё, что вспомнила… Значит снова – остановившиеся глаза и струйка крови, бегущая вверх по щеке?! На секунду ей захотелось отвернуться, вскочить, убежать из этого дурацкого кабинета, из этого дома… лишь бы не вспоминать! Но янтарные глаза не отпускали. И она начала говорить.
    – …Вот. – Коцюба закончила рассказ. И ощутила, что вспотела так, что майка прилипла к спине. – Это чушь, да? Они ведь не могли…
    – Ты правильно помнишь, всё так и было.
    – Так и было?! – Елена вновь сорвалась. – Но мы же писали отчёты – там всё по-другому! И если ты знала это с самого начала, то почему не сказала?!
    Медведева усмехнулась невесело.
    – Ещё один вопрос? Так на какой первый отвечать? Что происходило на Горгоне, или почему я молчала?
    Елена опустила глаза.
    – Рассказывай о Горгоне.

Иван Круминь

Горгона, объект «Кольцо»,
218 день экспедиции
    Вчерашний разговор с Ярославой не шёл у Ивана из головы. Скрывается ли за его предчувствиями что-то реальное, или просто начинают капризничать натянутые до предела нервы? Круминь смотрел на приближающуюся поверхность планеты и пытался найти ответ на этот вопрос. Они провели здесь неделю, обшарили кратер, прилегающую к нему долину, ущелье вдоль и поперёк. Сделали все возможные замеры. И не нашли ничего, что заставило бы насторожиться. Только алое облако, «пена», как называла его Коцюба. Анализы утверждали, что это всего лишь туман, водяной конденсат, окрашенный непонятным способом. Иван не верил бесстрастным отчётам экспресс-лаборатории. Откуда берётся эта «пена»? Почему они не могут выявить в её составе окрашивающие примеси? Что удерживает её от растекания по поверхности? Почему она непрозрачна для любого вида излучения? Вопросов, на которые он хотел бы получить ответ, но не знал как, было много.
    Теперь он принял решение завершать экспедицию. Им здесь делать нечего, пусть ломают головы другие, более умные. Сейчас его команда свернёт лагерь, погрузит оборудование и покинет Горгону. Это правильное решение, командир косморазведки обязан избегать неоправданного риска. А соваться внутрь облака – неоправданный риск. После вчерашнего разговора начало казаться, что и высаживаться на планету – тоже. Как там Ярослава говорила? «Отпустят ли нас?»
    Он ощутил, как по коже пробежали мурашки. Нет, о таком лучше не думать. Нужно просто выполнять свою работу.
    За спиной, в десантном отсеке, засмеялись, и это помогло отвлечься.
    – А вот ещё анекдот на тему дня, – Маслов как обычно развлекал девушек. – Однажды капитан Мереж и его пилот Юхан отправились на разведку. Долго летали или коротко, но время пошло к обеду. Капитан Мереж и спрашивает: «Юхан, ты сможешь найти прямую дорогу отсюда к лагерю?» – «Таа, капитан! Бес проплем!» – «И как долго мы будем лететь?» – «Если лететь отшен пыстро, то тритцат минут». – «Тогда полетели очень быстро!» – Летят полчаса, сорок минут, пятьдесят. Лагеря не видно. Капитан Мереж снова спрашивает: «Юхан, а мы летим очень быстро?» – «Таа, капитан! Отшен пыстро!» – «Где же тогда лагерь?» – Молчание. Наконец Юхан его спрашивает: «Капитан, расфе вы сказали, что нато повернут в лагер?»
    Пристинская с готовностью засмеялась, Коцюба тоже хихикнула, но тут же ядовито заметила:
    – Стёпочка, анекдот-то с бородой! Я его ещё в академии слышала.
    – Подумаешь! Может, его сам Мереж и сочинил? Зато я его рассказываю лучше всех!
    Шлюпка уже летела над поверхностью планеты. Бурые, серые, грязно-жёлтые россыпи камней проносились под днищем, а впереди маячили склоны кратера, быстро увеличиваясь в размерах.
    – Работаем по сокращённой программе: сворачиваем лагерь, грузим оборудование и домой, – Круминь начал отдавать распоряжения. – Пристинская, Маслов, Коновалец – работаете в кратере, мы с Коцюбой – в ущелье. Старшая первой группы – Пристинская. Вероника, справишься?
    – Я помогу, – с готовностью пообещал Маслов.
    – Ты, главное, не мешай, – хмыкнула Коцюба.
    – Конечно справлюсь, командир!
    Голос Вероники звучал довольно и гордо. Приятно экзобиологу, что командир доверие оказывает. Несмотря на то, что она так позорно заснула вчера в шлюпке.
    – А показания приборов проверить, или сразу отключать? – вновь напомнил о себе Маслов.
    – Уж проверьте, пожалуйста, сделайте одолжение.
    – Ох, не верится, что сегодня последний день, – вздохнул бортинженер.
    – Что, устал, бедненький? – посочувствовала язва-Коцюба.
    – Нет, соскучился.
    – Это по ком же?
    – По Земле. По большим городам, по толпам людей на вечерних бульварах. По хорошему ресторану.
    – А, рацион корабельный надоел, понятно. Желудочек ослаб на концентратах.
    Круминь едва заметно усмехнулся. Шутят, подкалывают друг друга, как обычно. Да, всё идёт как обычно, никто не чувствует угрозы, исходящей от этого странного места. Никто, кроме него. «Человек самый точный прибор. Надо доверять своим ощущениям». А что, если он сам себя накручивает? Может, и нет здесь ничего экстраординарного? Подумаешь, гора из красной пены! В Дальнем Космосе и не то встретить можно.
    Шлюпка перевалила скалы, внизу показался лагерь, и Круминь повёл машину на посадку. Свист двигателя начал стихать, выпущенные лапы-опоры мягко коснулись камней.
    – Приехали. Отряд Командора Пристинской – на выход! – бодро выкрикнул Маслов.
    – Э! «Командор» сама распорядиться сумеет, – одёрнул его Иван. Повернулся к Пристинской: – Вероника, давайте аккуратно тут, за облаком следить не забывайте. Мы через полтора, максимум два часа вернёмся. Если что, сразу вызывай на SOS-частоте. Степан, и ты не сильно расслабляйся, мы пока не на Земле. Следи за обстановкой.
    – Ясно, командир. Всё будет нормально, не волнуйтесь. Мы сейчас быстро всё разберём.
    Первая группа выбралась наружу, дверь десантного отсека захлопнулась. Шлюпка мягко оторвалась от камней, поплыла вверх. Круминь проводил взглядом стоящую посреди лагеря троицу, развернул машину на юго-восток. Правильно ли он только что поступил, или не стоило делить группу? Так получилось бы лишних полтора часа, а хотелось скорее убраться из этого непонятного места. «Да ничего не случится!», – подбодрил он себя мысленно. – Шесть дней здесь проторчали, и всё спокойно было. Почему сегодня должно что-нибудь произойти? Вероника девушка исполнительная, дисциплинированная, сделает всё по инструкции. И Степан всегда подстрахует. Будет шутить, балагурить, но когда до дела доходит, на него можно положиться. Правильно, что он тех троих высадил в кратере, их не страшно без присмотра оставлять. Вот Коцюба – девица амбициозная, того и гляди, попрёт на рожон. Её далеко с поводка отпускать опасно.
    Он покосился на сидевшую рядом разведчицу. Уловив взгляд, Елена повернулась к нему:
    – И что вы об этом думаете?
    – О чём?
    – О «кольце», о пене, вообще о планете.
    – А что мне думать? Наше дело данные собрать. На Земле найдётся, кому думать, им за то учёные степени присваивают.
    Не мог же он выложить свои соображения сидящей рядом разведчице! Кому другому, но не ей. Иван невольно задумался, с кем из экипажа он мог бы поделиться мыслями о природе этой «пены». Например, с Алексеем? Да, Буланову можно было сказать, он воспринял бы это как должное. Раз командир так считает, значит, у него есть основания. Маслов? Степан бы, естественно, не поверил, но и комментировать его слова не стал бы. Уважает. А Вероника бы поверила. Хотя ей такого говорить не стоит, а то у неё опять глазища загорятся, и будет ходить следом, выпрашивать дополнительную высадку, придумывать, что бы ещё поисследовать. Иван знал, что отказать ей не сможет. Наверное, он видел в Веронике дочь, которой у него не было. И по возрасту она как раз подходила в дочери…
    Коцюба по возрасту тоже подходила, но её в этой роли Иван не воспринимал. К химику-планетологу у него складывалось двойственное отношение. С одной стороны он признавал в ней несомненного профессионала. Но с другой – раздражала её самоуверенность и амбициозность. Очень уж явно проявлялось в ней «колотовщина».
    Сергей Колотов был давним другом Ивана, ещё с академии. Вместе они и в экспедиции ходить начинали. Но потом, после трагедии на планете Лида, где погиб их командир Станислав Тимовский, бывшие друзья отдалились друг от друга. Формально Колотов ни в чём виноват тогда не был – кто же мог предвидеть последствия попытки «исследовать любой ценой»? Но на рожон полез именно он, потому как считал себя героем и победителем. Собственно, он и был победителем по жизни – вон, до должности заместителя губернатора Новой Европы добрался. Но другом Круминя он быть перестал. Потому что Иван понял – не нравятся ему люди, всегда уверенные в своей правоте.
    Теперь вот Коцюба такая же. Тоже пришла в косморазведку удовлетворять амбиции, доказывать всем свою «суперовость». Ярослава успокаивала, когда Иван жаловался на строптивую химичку: «Не придавай значения. Девочка самоутверждается, с годами пройдёт». С годами-то пройдёт. Но пока что ему приходится отвечать за выходки каждого члена экипажа, на то он и командир. Командир отвечает за всё…
    Перед носом шлюпки поднялись гладкие, будто срезанные ножом скалы. Круминь осторожно опустил машину на дно ущелья, открыл дверь кабины, огляделся. На дне всегда царил полумрак – горный кряж загораживал ущелье от солнечного света. Только на закате слабые лучи добирались сюда, подсвечивая северный, буровато-красный склон. И делали картину ещё зловещей.
    Но пока до заката было далеко, в ущелье висели густые сумерки. Иван взял переносной терминал, спрыгнул на камни, пошёл к ближайшему датчику, блестящей оранжевой блямбой торчащему на стене ущелья. Подключил, перегоняя информацию в память терминала, пробежал глазами по итоговым данным на экране. За ночь никаких вспышек активности приборы не зафиксировали, и здесь всё оставалось спокойно. Слишком спокойная планета.
    – Лена, иди направо, снимай датчики, а я пойду налево, – распорядился он.
    – «Направо пойдёшь, коня потеряешь, налево пойдёшь…»
    – Ты так не шути, не на Земле.
    – Командир, вы что, суеверны? – хихикнула Коцюба.
    – Полетаешь с моё, станешь и ты суеверной.
    – Ладно, молчу. Сходите налево, – Лена вновь прыснула.
    Круминь решил, что лучше промолчать, и занялся датчиком. Прибор намертво крепился к стене вакуумной присоской. Нужно было отключить присоску и секунд через тридцать плавно отделить датчик от скалы. Затем пройти сто метров к следующему, и так далее. Он занимался третьим, когда Коцюба вскрикнула в сердцах: «Ах ты ж дрянь!» и следом раздался шум оползня во внешних микрофонах. Круминь резко повернулся. Бортовой прожектор шлюпки подсвечивал облако пыли, поднимающееся со дна ущелья. Коцюба стояла рядом и что-то разглядывала.
    – Елена, что случилось?
    – Всё нормально, небольшой оползень.
    Не стоило труда догадаться, чем оползень вызван. С обычной своей поспешностью Коцюба не дождалась, когда присоска отключится, и решила её «помочь». Очевидно, в скальной породе была трещина, и от рывка камни на склоне сдвинулись.
    – Лена, ты можешь делать всё не так резко? – в сердцах Круминь чуть было не выругался.
    – Командир, идите лучше сюда. Здесь что-то есть.
    – Что именно?
    – Под камнями какая-то расщелина. По-моему, глубокая.
    У Круминя ёкнуло сердце. Начинаются сюрпризы. Он оставил датчики и поспешил к планетологу.
    На месте отвалившейся каменной плиты зияла дыра. Совсем небольшая, полметра на метр. Но когда они попробовали заглянуть внутрь, дна в свете ручных фонарей не увидели. Даже шлюпочный прожектор мало помог. Мощный пучок света вырвал из тьмы стены расщелины, уходившей вниз метров на пятьдесят. А глубже стены исчезали, открывая огромную полость.
    – Вот это да! Там же пещера, громадная, – восхищённо протянула Елена. И тут же предложила: – Командир, у нас длина троса на лебёдке пятьсот метров? Давайте я спущусь.
    Вот они, эти сюрпризы! Пускать девушку вниз Круминю не хотелось, ох как не хотелось. Но и проигнорировать такую находку он не мог. Предчувствия предчувствиями, а работа работой.
    – Хорошо, я подгоню шлюпку. Но Лена – очень, очень осторожно!
    – Конечно, вы что, меня не знаете! Не первый же день я в экспедиции.
    – Потому и говорю «осторожно», что знаю. Кто обвал устроил?
    – Если бы не обвал, мы бы пещеру не нашли.
    Спорить было бесполезно, Круминь только рукой махнул.
    Они расчехлили лебёдку, закрепили конец троса на поясе у Коцюбы. Разведчица повесила на шею петрограф, присела на корточки возле расщелины.
    – Я пошла!
    – Давай, с богом!
    – Ага, – кивнула и мягко спрыгнула.
    Круминь включил лебёдку. Вскоре голова разведчицы оказалась ниже уровня свода.
    – Наблюдаю свод пещеры. Порфировая структура[8], – начала она деловито докладывать. – Цвет тёмно-бурый, со светлыми жеодами[9]. С южной стороны свод переходит в стену. Расстояние метров сорок-сорок пять. По-моему гранит, основание горного хребта. С севера… А с севера я стены не вижу. Мой фонарь не достаёт.
    – Продолжай спуск. Как увидишь дно, сразу сообщи.
    – Разумеется!
    Елена замолчала, и вскоре фигурка на другом конце троса растворилась в темноте. Круминь сидел у расщелины, сжимая в руках пульт управления лебёдкой. Пока что в пещере ничего необычного не происходило. «Может, обойдётся?» – шевельнулась робкая надежда. Счётчик выплёвывал на табло цифру за цифрой. Пятьдесят метров. Семьдесят. Сто.
    – Что там, Елена?
    – Пока всё то же. С юга гранитное основание скалы, с севера – темнота. Дна не видно.
    – Докладывай обстановку каждые две минуты.
    – Хорошо. Можете увеличить скорость.
    Иван перевёл рычажок на следующее деление.
    Сто пятьдесят метров.
    – У меня всё по-прежнему!
    Двести метров.
    – Никаких изменений!
    Двести пятьдесят.
    – Ух ты!
    – Что?!
    – На южной стене такие друзы кристаллов были! По-моему, аметисты. Но такие крупные!
    Иван перевёл дыхание. Нервы натянуты, что этот трос. Триста метров.
    – Всё по-прежнему!
    Четыреста. Эта яма что, бездонная?!
    – Стоп!
    – Что там?
    – Вроде дно.
    – Далеко?
    – А я на нём стою. Кажется…
    – Ты что, раньше не могла сказать?
    – Так я его, как бы, не видела. Не поняла, откуда оно взялось. Стекловидная чёрная поверхность. Сейчас, установлю петрограф, посмотрим, что это такое.
    – Не предпринимай ничего без моего разрешения!
    – Да всё нормально!
    Коцюба замолчала, и Круминю оставалось только ждать. Эх, не нужно было разрешать ей спуск, не нужно было в эту дыру соваться. Говорила ведь Ярослава – доверяй предчувствиям! А теперь не исправишь, события вышли из-под контроля. В тот самый миг вышли, когда Коцюба добралась до… Чёрт знает, до чего она там добралась?!
    – Елена, почему молчишь?
    – Подождите… Ого! Вот это да… Командир, вы не поверите! Тут…
    Договорить она не успела. Или успела, но Иван не расслышал? В уши ударил крик Маслова:
    – Командир, нужна помощь! Скорее!
    – Что случилось?!
    – Не знаю… плохо… Скорее!
    Сердце оборвалось в груди и покатилось куда-то, наверное, в чёрную бездну под ногами. Не пронесло… Иван тут же постарался взять себя в руки. Нужно действовать, немедленно!
    – Елена, экстренный подъём! Включаю максимальную скорость, приготовься! – не дожидаясь ответа, врубил лебёдку.
    – Петрограф! Командир, петрограф на дне остался! С замерами!
    – Потом заберём!
    Скорость он сбросил, только когда прожектор осветил летящую вверх девушку. Подхватил за плечо, выдернул из расщелины.
    – Быстро в машину – в группе Пристинской ЧП! Вызывай на всех частотах!
    Через три минуты шлюпка неслась к кратеру на предельной скорости.
    – Шлюпка вызывает Лагерь! Ответьте! Шлюпка вызывает Лагерь!
    – Вероника! Вероника! Что случилось?
    – Старший группы Пристинская! Вызывает командир! Отвечайте! Маслов, почему молчите? Виктор!
    На всех частотах была тишина. Затем склоны кратера выросли, рванулись навстречу. Круминь резко бросил машину вверх и у него перехватило дыхание. Алая стена «облака» стояла почти у самого внутреннего склона, метров сто, не дальше. И она двигалась, даже на глаз заметно, как она приближалась к скалам.
    – О боже! – вскрикнула рядом Коцюба.
    Круминь оглянулся, проследил за её взглядом. Он вывел шлюпку точно на лагерь. Собранные в кучу приборы, частично упакованное оборудование… и три лежащих на камнях человека. Он бросил шлюпку вниз, крикнул Елене: «сиди здесь!», и как только опоры ударили в камень, распахнул дверь, выпрыгнул…
    Он успел сделать два десятка шагов к лежащему ничком бортинженеру. А затем клубящаяся стена догнала его и проглотила беззвучно, как того кибера. Внутри «облако» оказалось густым, словно сметана, и липким, Круминь сразу же завяз в этой субстанции. Успел подумать «…не туман…» и голова закружилась. Сильнее, ещё сильнее…

Елена Коцюба

Земля, Крым, 31 июля
    – Вот как было на самом деле. Но я понятия не имею, что ты нашла в пещере. Никаких видеозаписей нет, только твои изумлённые восклицания. – Медведева пристально посмотрела на подругу: – Что там было, Лена?
    – Я не помню! Почему-то не могу это вспомнить.
    – Это единственный пробел в нашей информации. Кроме тебя никто не знает, что было в пещере, – янтарные глаза Медведевой налились пронзительно-ярким огнём.
    Елена невольно поёжилась:
    – Ты что, думаешь, я вру?!
    – Нет, не врёшь. Правда, не помнишь. И это очень плохо.
    Медведева замолчала.
    – А дальше что случилось? – не выдержав, поторопила её Елена. – После того, как мы вернулись в лагерь?
    Она и дышать перестала, готовясь услышать… что? Рассказ о собственной смерти?
    – Едва вы сели, и Иван выскочил из шлюпки, как лагерь накрыло «облаком». Естественно, связь сразу оборвалась.
    – И ты не знаешь, что случилось там, внутри этой штуки? А Круминь?
    Второй вопрос Медведева проигнорировала.
    – Не знаю. Рост «облака» остановился, и минут пятнадцать ничего не происходила. Честно говоря, я испугалась очень. Хотела вызывать в рубку Алексея – если с командиром что-то случилось, он становился капитаном «Колумба». Но тут из «облака» вынырнула шлюпка. «Вахта, вызывает Шлюпка. Мы возвращаемся», – я никогда не слышала, чтоб Иван говорил таким голосом. Будто деревянный. А потом оказалось, что вы не помните ни о пещере, ни о «облаке». Вы думали, что высадка прошла штатно от начала и до конца. А главное, видеозаписи шлюпки это полностью подтверждали.
    – Но это же…
    Коцюба хотела сказать «это же невозможно» и осеклась. Возможно, ещё как возможно. Именно эта запись и пошла в официальный отчёт о высадке. И Елена была твёрдо уверенна, что всё в том отчёте – правда. До позавчерашней прогулки по лесу уверенна…
    Рассказ Медведевой вроде бы всё объяснял… и ничего не объяснял! Если группа Пристинской погибла в лагере, то как они могли через пятнадцать минут оказаться живыми и здоровыми в шлюпке? Живыми и здоровыми… Точно, что не здоровыми. И живыми ли? Да что же случилось в этом треклятом «облаке»?!
    Медведева снова заговорила:
    – Теперь второй твой вопрос – почему я молчала. Когда я бросилась к Ивану с расспросами и увидела изумление на его лице, когда просмотрела видеозаписи… Первое, о чём подумала, – я сошла с ума. О, это было бы самое простое, самое лучшее объяснение!
    – Подожди, а как же контрольная запись? Запись прямой трансляции с видеокамер шлюпки? Что с ней?
    – Да, если бы не эта запись… Она там, у тебя под рукой, в верхнем ящике стола. Я не включила её в отчёт. Две различные записи одного и того же события выглядели бы странно, особенно учитывая, что обе они подлинные. Нет, не спрашивай меня о мотивах, я не смогу объяснить. Я ждала, что в карантине хоть что-то выявят. Либо мою неадекватность, либо… Эксперты не нашли ничего – мы вернулись точно такими, как улетели. Или они пока не поняли, что нашли… А затем, уже здесь, на Земле, в этом доме Иван начал вспоминать, как ты, как остальные. И тогда я показала ему запись, рассказала, что видела и слышала. В тот же день позвонила Вероника, на следующее утро – ты. Остальное сама знаешь.
    – Что сказал Круминь, когда узнал правду? И вообще, где он?
    – Он думает.
    – Думает?! Но он вспомнил, что было там, внутри «облака»? Что случилось за те пятнадцать минут?
    – Вспомнил.
    – Что?!
    – Стоп. Давай на этом притормозим, – Ярослава вдруг поднялась и направилась к двери. – Понимаешь Лена, воспоминания Ивана – это его воспоминания. Тебе нужно восстановить свои собственные. Помнишь, что такое бинокулярное зрение и для чего оно нужно? Ваши воспоминания – это всё, что у нас есть. Единственная надежда узнать, что случилось на самом деле. И, не исключено, единственная надежда выжить.

    Медведева ушла, не ответив на вопрос. Самая страшная часть тайны осталась нераскрыта. Бинокулярное зрение, видите ли! Елена сжала кулаки. Хотелось заплакать от бессилия, но плакать глупо. Плачут дети, а взрослый человек должен сосредоточиться и оценить ситуацию.
    Итак, для начала будем считать, что официальный отчёт – это фикция, подделка. Непонятно, кто и как мог подделать кодированный кристалл шлюпочного самописца, но пока это оставим. Кто и зачем внушил всей группе высадки ложные воспоминания – тоже. Это всё появилось во второй половине, после «облака». А её пока интересует, что было «до» и «во время». Нужно проследить этот грёбаный день на этой грёбаной Горгоне и сделать выводы. Проанализировать все события, случившиеся, но «вычеркнутые» из памяти.
    Первое достоверное событие – она нашла пещеру и спустилась туда на лебёдке. И до сих пор не может вспомнить, что там увидела. Значит, это воспоминание по-прежнему блокируется гипноприказом или чем там ещё. Почему? Потому что оно имеет особую важность. Уже хорошо.
    Второе достоверное событие – сигнал о помощи. А почему, собственно, их вызвал Маслов, если старшей группы назначили Пристинскую? Как там было? «Не знаю, но плохо»? А Вероника помнит только боль. Следовательно, она потеряла сознание сразу, а Маслов успел что-то почувствовать, заметить. Тоже неплохой вывод.
    Третье: когда они вернулись в лагерь, первая группа была… по крайней мере, без сознания. Елена поморщилась, недовольная подобранным термином. Лиц Маслова и Коновальца она не видела, но Вероника… Какое там «без сознания»! Вероника была мертва. Или это что-то очень похожее на смерть. Но «облако» – то не успело добраться до лагеря! Эта дрянь накрыла их позже, всех вместе. Вполне логично предположить, что с «облаком» связано «вычёркивание памяти», а то, что происходит с Вероникой – последствия случившейся в лагере неизвестной беды.
    Елена улыбнулась. Логические построения ей нравились. Они обнадёживали! Конечно, очень, очень жаль Нику, но… Да что там рассусоливать! Себе можно честно признаться – она рада, что непонятная болезнь её не коснулась. Подруги подругами, но своя рубашка ближе к телу.
    Однако логические выкладки требовали подтверждения фактами. Она должна поговорить с Круминем и Масловым. Узнать, что они помнят, было крайне важно. И ещё важнее – узнать, что с ними сейчас происходит.
    Елена встала, потянулась, расправляя плечи. Теперь у неё был план действий. Понятный и чёткий.

    Медведеву она разыскала по стрекоту домашнего кибера – хозяйка руководила уборкой дома. Поразительно, как можно заниматься повседневными делами, находясь в эпицентре таких жутких событий?!
    – Ярослава, ты мне так и не сказала, где Круминь, – Елена сразу начала брать быка за рога.
    Медведева оглянулась, посмотрела удивлённо. В глазах её так и читался вопрос: «разве наш разговор не закончен»?
    – Я думаю, надо найти всех, участвовавших в последней высадке, – упрямо продолжала Елена. – Нам нужно держаться вместе. Мы же команда!
    – Сбиться в стадо? Воспользоваться опытом наших пещерных предков, которые так защищались от саблезубых тигров?
    – Это не смешно! Вместе мы что-нибудь придумаем, а поодиночке точно загнёмся!
    – Возможно ты и права, – Медведева пожала плечами. – Действуй, тебя ведь никто не держит. Ты вольна делать всё, что считаешь нужным. Но мне некогда тратить время на поиски. Его у нас не так много.
    – Некогда?! – взорвалась Елена. – И чем же ты так занята? Ах да! Ты же пылесосишь! Готовишь завтраки и обеды!
    – И это тоже. А ты должна вспоминать, что было в пе…
    – Вспомню, когда нужно будет! Ты можешь связаться с Круминем? Его виз почему-то не отвечает.
    – Естественно не отвечает. Потому что лежит в кабинете, в верхнем ящике стола, за которым ты недавно сидела. Визифон – идеальный след для ищеек СБК.
    – СБК? Служба безопасности?
    – Да. Рано или поздно они разнюхают о происходящем. Надеюсь, что поздно, но подстраховаться никогда не вредно. Так что Ивана ты не найдёшь. А то, что ты хочешь с ним поговорить… Я передам, разумеется.

Иван Круминь

Горгона, объект «Кольцо»,
221 день экспедиции
    Круминь разлепил веки. Грудь болела, он пытался сделать вдох и не мог. С трудом перевернулся на бок, посмотрел на датчик системы жизнеобеспечения. Уровень кислорода был за красной чертой. Пришло какое-то отстранённое удивление – сколько же он здесь провалялся, что успел баллон израсходовать? Он перевёл взгляд на циферблат хронометра: сорок семь с половиной часов. Подумал, что надо бы как-то добраться до шлюпки, к резервным баллонам. Попробовал приподняться и со стоном повалился назад. Каждое, самое малое движение отзывалось взрывом боли в голове. Двадцать шагов до шлюпки были расстоянием непреодолимым. Если потерять сознание, то это навсегда. Следовало что-то придумать…
    «Кислородный баллон…» – думать было трудно. Мысль, которую он пытался ухватить, больно била в висок: – «…кислородный баллон Маслова…» Но мысль была спасительной: «…кислородный баллон лежащего в двух шагах Маслова». Если Степан мёртв, то ему кислород не нужен.
    Медленно передвигая руки и ноги, чтобы не провалится в беспамятство от разрывающей голову и лёгкие боли, Круминь прополз эти полтора метра. Наверное, бортинженер умер ещё до того, как шлюпка опустилась в кратер. Из последних сил удерживая сознание, Иван подключил воздушный шланг к его баллону. И провалился в черноту. Но теперь это было не страшно. Струя свежего воздуха хлынула в лёгкие.

    Второе возвращение было не таким болезненным. Голова не гудела, только в груди покалывало при каждом вздохе. Круминь открыл глаза и понял вдруг, что «облако» ушло. Больше того, его не было и в первый раз, иначе он не увидел бы ни шлюпку, ни тело Маслова. Но тогда не сообразил, слишком хреново было.
    Он отстегнул баллон от портупеи бортинженера, встал – с третьей попытки, – поковылял к шлюпке.
    Коцюба сидела там, где он её оставил. Он ведь сказал «сиди здесь!», вот она и сидела. На датчиках системы жизнеобеспечения – нули. Пульс, дыхание… И там же, на нулевой отметке, датчик кислородного давления. Потеряли сознание они, видимо, одновременно, но потом Круминю повезло, – он очнулся и смог добраться до кислорода. А Елене – не повезло. Задохнулась, сидя рядом с резервным запасом.
    Иван отвернулся, оглядел лагерь. И сразу же увидел остальных. Виктор лежал возле аккуратной горки наполовину упакованного оборудования, Вероника – чуть ли не под самым днищем шлюпки, в метре от посадочной опоры. Все погибли, все четверо. Все, кого он привёл сегодня, – нет, уже не сегодня, не вчера даже, – на эту чёртову планету! Все, кто верил в его опыт, знания, предусмотрительность… Все! А он-то обещал Ярославе не потерять никого… Было больно. Куда больнее, чем три с половиной часа назад. Душа и совесть всегда болят сильнее, чем голова и лёгкие.
    Он забрался внутрь машины, тяжело повалился в пилотское кресло. Включил передатчик.
    – Шлюпка вызывает Вахту! Шлюпка вызывает Вахту!
    Корабль молчал. Иван не испугался. Не удивился почти, воспринял молчание, как должное. Это было логическим завершением кошмара – корабль он тоже потерял. И Ярославу.… Оставалось закрыть глаза и умереть самому. Жить не было ни желания, ни сил…
    Тихий, монотонный голос прорвал тишину в наушниках шлемофона. Этот голос… он был страшнее, чем гром. Вернее, слова – простые, понятные, сотни раз слышанные, известные наизусть.
    Гелеоорбитальный маяк вёл непрерывное оповещение всех, находящихся в локальном пространстве G00010496, о том, что права на использование данной системы принадлежат Европейско-Российскому Союзу, что вторая планета открыта, исследована и картографирована кораблём-разведчиком «Христофор Колумб».
    Это было абсурдом. Абсурдом из абсурдов. Маяк они должны были запустить вчера, перед выходом из системы… если бы экспедиция завершилось благополучно, если бы группа высадки не погибла позавчера! Получается, с кораблём ничего не случилось? Он просто-напросто вернулся на Землю?!
    Это было невозможно, это противоречило уставу и здравому смыслу. На шлюпке имелся семидневный резерв кислорода. Если связь прерывалась, корабль обязан был ждать эти семь дней. Плюс ещё семь. Ни Буланов, ни Медведева не бросили бы группу высадки, пока оставалась хоть какая-то надежда. Ярослава не бросила бы его ни при каких обстоятельствах!
    Тем не менее, корабль ушёл. Объяснений этому не было. Круминь сидел в шлюпке, слушал сигнал маяка и не знал, что ему делать дальше…

Иван Круминь

Земля, Крым, 31 июля
    – Может быть, мне нужно поговорить с Еленой? Рассказать?
    Круминь неуверенно посмотрел на Ярославу. Солнечные зайчики проскальзывали сквозь густую виноградную листву и прыгали по её лицу, по каштановым прядям, упавшим на плечи, по рукам, лежащим на дощатом, собранном с нарочитым примитивизмом столе, по горке румяных, толстеньких оладий на тарелке, с голубой – точно в сказке! – каёмкой, по мисочке янтарно-жёлтого, густого мёда. Впрочем, по бортику мисочки прыгали не только солнечные зайчики. Здесь же ползала жёлто-полосатая элегантно узкая в талии оса, наглая и деловитая, как все осы. Ос Иван не любил. Как всех наглых и деловитых.
    – О чём ты хочешь ей рассказать, Ваня? – Ярослава качнула головой, и зайчики запрыгали резвее. – О том, что увидел, когда «облако» ушло? Она и так на грани истерики, не сегодня-завтра сорвётся и начнёт делать глупости. А ей ведь нужно вспомнить пещеру. Если мы не узнаем, что там было, то не сможем быть уверенными на сто процентов.
    – На сто процентов… – Круминь невесело улыбнулся. – Ты оптимистка.
    Они сидели на лавочке под виноградным навесом, в маленьком дворике на самой окраине Симферополя. Здесь никто не слышал имён Ивана Круминя и Ярославы Медведевой. Для соседей они были просто супружеской парой, мужчиной и женщиной, снявшими домик для отдыха, – мало ли туристов приезжают в Крым летом? И как самая обычная супружеская пара, мужчина и женщина полдничали на свежем воздухе – кушали оладьи с мёдом. Румяные оладьи, выпеченные по какому-то старинному рецепту не менее старинным способом. Разумеется, стандартный кухонный агрегат, которым был оборудован гостевой дом, приготовить такое чудо не смог бы. Оладьи приехали сюда полчаса назад из «Гнезда чайки».
    Иван не понимал эти оладьи. До них ли сейчас? Собственно, он многое не понимал в Ярославе. Например, огромный, стоящий в совершеннейшем уединении дом на берегу моря, – непонятно зачем и непонятно как приобретённый. Или невероятное стечение обстоятельств, позволившее Медведевой попасть в экипаж «Колумба». Или необъяснимая позиция в нынешних обстоятельствах…
    – Что же мне остаётся, кроме оптимизма? – Ярослава пожала плечами. – Расскажи лучше, что тебе удалось выяснить.
    – У Виктора те же симптомы, что у Вероники. Судя по его рассказу, во всяком случае. Но я ему доверяю. Самое замечательное, что он не испуган, а, скорее, заинтригован происходящим. Даже затеял комплексное самообследование. Он пообещал ни с кем не контактировать пока.
    – Что Степан?
    – А Степан со мной встречаться отказался. И разговаривать не захотел, отключился. Мне показалось, он очень испуган. Он бы не испугался так, если бы всё ограничилось только неожиданными воспоминаниями. Думаю…
    – … симптомы появились и у него.
    – Да. И он злится на меня. Догадываюсь, почему.
    Иван помолчал, ожидая, не спросит ли Ярослава ещё что-нибудь. Тронул было ложку, наполовину утонувшую в меду, но зловредная оса мгновенно заметила покушение на свою добычу. Проворно перебирая лапками, поползла по бортику миски прямо к его пальцам. Точно такая же цапнула его за руку перед самым приездом Ярославы.
    Иван оставил ложку без боя. Вздохнул. И попытался подвести итог их маленького расследования:
    – Думаю, что мы столкнулись с каким-то неизвестным нам воздействие на человеческий организм. Возможно, облучение, возможно, что-то иное. У троих, остававшихся в лагере, симптомы болезни уже проявились, потому что они дольше подвергались воздействию, чем мы с Еленой. А судя по тому, что нам и память подменили, и запись бортовых видеокамер подделали, воздействие это вовсе не случайное, а очень даже целенаправленное. Слава, пора сообщать руководству. Это не шутки.
    – Может, лучше сразу в СБК?
    – Может и в СБК. Мы не знаем, кто и зачем это сделал, но акция явно направлена против космофлота Еврόссии. Нет, не спорь! Я отдаю себе отчёт, что нас всех ждут полная изоляция и весьма неприятные процедуры. Я полностью согласен с твоими аргументами – нет гарантии, что в результате этих процедур самочувствие Вероники и остальных улучшится. Не исключено, что всё выйдет с точностью до наоборот, и это решение будет стоить всем нам жизни. Но если мы не сообщим, то это… нет, это не просто нарушение устава, должностное преступление. Это будет предательством! Понимаешь?
    Ярослава чуть заметно улыбнулась.
    – И кого же мы предаём? Никак, Еврόссию? Нашу родину-маму?
    – Слава, не надо ёрничать! Неуместно, знаешь ли…
    – Не буду. Но кто, по твоему, прячется в том «облаке»? Консорциум? Арабская лига? Индусы? Китайцы?
    Жадность подвела жёлто-полосатую нахалку. Не удержавшись на черенке ложки, она брякнулась в самую сладко-вязкую гущу. Иван мстительно хмыкнул.
    – Откуда мне знать? Никто из них не любит нашу страну.
    – А есть за что? Ладно, молчу. Хорошая у тебя гипотеза, Ваня, удобная. Но я её разобью по трём пунктам. Во-первых, твои «диверсанты» не предприняли никаких шагов, чтобы уничтожить запись трансляции реальных событий. Спецслужбы давно стояли бы на ушах, если бы я приобщила её к своему отчёту. Да нас бы из карантина не выпустили! С того самого, куда ты так жаждешь вернуться. Во-вторых, «симптомы болезни», как ты это называешь, очень своеобразные. Вероника ведь врач, да и я в этом кое-что понимаю. И в-третьих, в главных. Твоя «гипотеза» не объясняет, что случилось с тобой в кратере после того, как облако отступило.
    – Что случилось? Ничего не случилось, я вернулся на корабль. А другое… Это бред, сон. Нет и не может быть никаких доказательств, что это происходило в действительности…
    Круминь осёкся. Да, это был сон. Всего лишь дурной сон, кошмар, хоть и яркий до невозможности. Ярославе тогда пришлось минут двадцать его тормошить, выводить из ступора. А когда он понял наконец, что это сон, и принялся пересказывать его, – без ужасных подробностей, с прибаутками и комментариями, – лицо у Ярославы стало каменным. И она показала ту запись, в точности совпадающую с первой частью его сна. Его воспоминаний! А вторая часть…
    Оса беспомощно барахталась в своей янтарной, ароматной добыче. Пыталась выбраться – тщетно. С каждым рывком она увязала всё глубже и глубже. Добыча вдруг обернулась ловушкой.
    Круминь беспомощно развёл руками:
    – Слава, но если всё так, как думаешь ты, тогда получается…
    Взгляд его упал на изгиб локтя – как раз туда и цапнула товарка тонущей в меду «разведчицы». Рука сразу же начала багроветь и пухнуть, как положено при укусе. Иван кинулся было искать мазь, но тут Ярослава приехала, не до того стало. Или всё-таки смазал? Сейчас от укуса не сталось и следа. Он даже забыл о нём!
    На миг почудилось, что в густой янтарь мёда погружается не насекомое, а маленький человечек в жёлто-чёрном скафандре. Иван сглотнул.
    – Тогда получается, что мы вообще… не люди?

Рихард Берг

Земля, столица Еврόссии,
31 июля – 1 августа
    «Я записал этот отчёт, чтобы предупредить всех, кто решится повторить нашу высадку в объекте „Кольцо“. Контейнер с кристаллом и шлюпочный передатчик я отвезу к маяку и вернусь на Горгону. Алое „облако“ исчезло полностью, и в центре кратера открылось озеро диаметром около километра. Я намерен его исследовать. На этом отчёт завершён». Помолчав, человек добавил: «Прощайте!»
    По экрану побежали полосы, запись закончилась. Берг несколько секунд продолжал смотреть на потемневший прямоугольник, пытался осмыслить увиденное. Потом вынул кристалл и затребовал данные о последней экспедиции «Христофора Колумба».
    Корабль-разведчик класса МГ7, построен в 2197 году на орбитальной верфи «Гефест». Экипаж – семь человек. Выполнил пятнадцать звёздных экспедиций. Последняя – обследование системы G00010496. Корабль вернулся в локальное пространство Земли двадцать девятого мая текущего года. В ходе экспедиции обнаружена и исследована планетная система. За время полёта нештатных ситуаций не отмечено. Экипаж прошёл карантин на Лунной базе, в настоящее время находится в отпуске на Земле. Техническое обслуживание корабля проводится в доке «Луна-5».
    Берг пробежал глазами списки отчётов участников экспедиции. Вот оно! Отчёты о последней высадке в точке «Кольцо». На экране появились знакомые кадры с панорамой горгонских пустынь и скал, с алой, едва заметно шевелящейся стеной на заднем плане. Громада «облака» тут же вызвала в памяти перечитанный позавчера, в сатурнианском чартернике, роман Павлова. Там было нечто подобное, только белого цвета. Многое, о чём в двадцатом веке классики литературы фантазировали, в двадцать третьем стало реальностью. К счастью, не всё.
    Он продолжил листать документы. Отчёты командира И. Круминя, первого косморазведчика Е. Коцюбы, второго косморазведчика В. Пристинской, бортинженера С. Маслова, кибернетика В. Коновальца, отчёт вахтенного – пилота Я. Медведевой. Начало каждого документа в точности совпадало с тем, что он только что видел. Спуск, высадка в кратере, полёт к ущелью. Но остальное… Именно в ущелье начинались различия. Косморазведчик Коцюба НЕ отдирала датчик от скалы «с мясом». Её резкое движение НЕ вызвало обвала. В итоге НЕ открылась ведущая в пещеру расщелина. И дальше шли совсем другие события. Круминь и Коцюба благополучно собрали сейсмодатчики, группа Пристинской свернула лагерь, дождалась шлюпку. Дружно погрузили оборудование, покинули планету, ушли с орбиты. Через двое суток достигли точки выхода. Всё. Никаких ЧП, никаких нештатных ситуаций.
    Инспектор Берг потёр висок. Два диаметрально противоположных описания одних и тех же событий. Выходит, большая часть экипажа погибла на планете Горгона во время последней высадки, и одновременно они же благополучно вернулись на Землю два месяца назад. Бессмыслица. Что это означает? Подделка? Нет, исключено, шеф проверил подлинность персонального кода защиты на кристалле. В первую очередь именно это проверил, учитывая, из чьих рук получил «подарок». Розыгрыш, шутка? Смертельно уставший человек, которого Рихард видел на экране, на шутника не походил. Да и не укладывалось это в пределы дозволенного самым отъявленным шутникам космофлота. Что же остаётся?
    Оставалось одно объяснение. Отчёт, который он только что просмотрел, содержал правду, а тот, который получил СКИ – лгал. Некто либо Нечто, приняв облик погибших космонавтов, проникло в локальное пространство Земли, просочилось сквозь фильтры лунного карантина, успешно затерялось среди миллиардов обитателей планеты. И называлось это одним очень простым словом: «вторжение».
    Рихард вдруг почувствовал, как зашевелились где-то внутри тёмные, первобытные страхи. Ощутил себя маленьким мальчиком, потерявшимся в ночном лесу. Значит, Чужие…
    То, что большинству землян казалось детскими страшилками, дамокловым мечом висело над службой безопасности космофлота. Служба и создавалась в ожидании встречи с «братьями по разуму». Нынешними своими, повседневными обязанностями она обросла позже, переняв их у «большой» СБ. И для многих рядовых сотрудников то, первоначальное, тоже стало страшилками.
    А теперь она состоялась, эта пресловутая «встреча». И СБК оказалась к ней не готова. Да они её попросту прошляпили, эту встречу! Не разглядели, не поняли, не почуяли. И петабайты накопленной в секретных архивах информации не помогли…
    Берг хмыкнул, выпятив нижнюю губу. На информацию пенять погодим. Информация нам как раз и пригодится. Для того шеф и дал высший уровень доступа.
    Он набрал запрос к закрытому архиву, вставил чип в лок-разъём, ввёл личный код. Загудел зуммер, анализируя данные. И тут же на экране замигала красная надпись: «Внимание! Введён запрос на информацию уровня доступа А-1! Данная информация не может быть передана по сети. Обратитесь в архив лично».
    «Даже так!» – удивился Рихард. Работать с таким уровнем доступа ему прежде не доводилось, а здесь, стало быть, всё настолько засекречено, что не передаётся даже по шифрованной внутренней сети Управления. Чтобы добраться до необходимой информации, требовалось спускаться в закрытый архив.
    Он вздохнул, выключил компьютер, встал с кресла. Совершать прогулку в подземные хранилища не хотелось, но выбора не было. Берг постоял с минуту, статическими упражнениями разминая мышцы спины. Затем отключил электронную блокировку кабинета, подошёл к окну, поднял жалюзи. Оказывается, день уже заканчивался, солнце начало опускаться к коттеджам западного жилого массива. А его работа только начиналась. И ни конца ей, ни края не видно.

    То, что Управление вдобавок к тридцати надземным имело десять подземных этажей, знали немногие. Только те, кому знать положено. Инспектор Берг знал. Но бывать на минус десятом, где располагался закрытый архив, не приходилось и ему. Потому, выйдя из кабины лифта, он с интересом огляделся по сторонам. Небольшой коридор, тёмно-бордовая ковровая дорожка, пастельно-голубые стены и потолок, двери с номерами без пояснительных табличек и ручек. Впрочем, о неофитах суперсекретности, типа инспектора Берга, здесь позаботились – прямо напротив двери лифта из стены торчал терминал, и на экране его приветливо-зелёными буквочками светилось приглашение: «введите цель посещения и код допуска».
    Рихард хмыкнул: «Посмотрим, что тут у нас творится, в святая святых». Вставил в разъём чип и набрал на клавиатуре текст запроса. В этот раз выданная шефом индульгенция сработала не хуже, чем волшебное «сезам, откройся». Надпись мигнула, сменилась другой: «Запрос принят. Пройдите в комнату № 5». Вновь хмыкнув, Берг отобрал у терминала чип и направился к двери с соответствующей цифрой. Словно почувствовав его приближение, та бесшумно юркнула в стену.
    Обстановка внутри комнаты была, прямо скажем, спартанская: стол с терминалом и кресло. Берг опустился в кресло, включил терминал – собственно, ничего другого он сделать и не мог. Дверь тут же закрылась. «Вот, оказывается, как работают у нас со сверхсекретными материалами», – подумал. – «Посмотрим, поможет ли нам эта мания – делать из всего тайну».
    Когда он увидел, сколько информации накопилось в папке «Возможные проявления инопланетного разума», то был сражён наповал. И поспешил отсеять всё, где источником числились «свидетельские показания» – данные, несомненно, интересные и занимательные, но непроверяемые в принципе. Потом он ограничил временные рамки началом межзвёздных полётов. Лишь после этого количество информации сократилось до обозримых пределов, появилась возможность работать с ней.
    Первым в списке и наиболее значимым проявлением пресловутого ИПР шла гипотеза профессора Бернского университета Курта Шнайдера. Профессор занимался статистической обработкой успешности гиперпространственных перемещений и получил весьма забавные с его точки зрения закономерности. Оказалось, что математическое ожидание количества неудачных попыток войти в локальное пространство составляло одну целую восемь десятых. Если же манёвр перехода не удавался и с шестой попытки, то он не удавался никогда. Шнайдер ввёл термин «принципиально недостижимое локальное пространство», ПНЛП. Причём объяснить, почему та или иная звёздная система попадала в этот разряд, и уж тем более, предсказать подобное, не удавалось. Но факты соответствовали ей идеально. Выдвинутая тридцать семь лет назад гипотеза оставалась не опровергнутой до сих пор. По засекреченным данным за годы космоконкисты было выявлено пятьдесят восемь (!) ПНЛП. Попросту говоря, Галактика вовсе не спешила гостеприимно распахивать все двери в ожидании Человека. Некоторые «комнаты» в ней были надёжно заперты.
    С теорией Шнайдера перекликались события, случившиеся двадцать три года назад в звёздной системе номер G00009984 по каталогу Мережа-Вермейена. В системе была обнаружена землеподобная планета с суровым климатом, примитивными формами жизни и атмосферой, непригодной для человека. Но на ней можно было строить закрытые города, в достатке имелись вода, минеральные и органические ресурсы. Права на эксплуатацию планеты, названной Сиреной, купила небольшая корпорация, входящая в состав Консорциума. Гипербуксиром туда забросили баржу с оборудование и первых колонистов-монтажников. Они собрали планетарную станцию, два года всё шло по плану. А затем случилось непредвиденное.
    Буксир «Гном-12», который должен был доставить очередную порцию оборудования, запасов и новую партию переселенцев, переместился в систему G00009984… и вышел в локальном пространстве неизвестной звезды, красного карлика. Ошибка навигатора, сбой оборудования? Вернуться назад баржа не могла, для неё любое путешествие сквозь гиперпространство было путешествием в одну сторону – из системы, где функционирует якорная станция, в систему, где роль приёмника на несколько секунд выполняет м-двигатель буксира. Но не наоборот! Пилот-навигатор не сумел даже определить координаты системы, в которой неведомо как оказался, – буксир это ведь не нуль-разведчик. Он принял единственно возможное решение – вывел баржу на устойчивую гелиоцентрическую орбиту и попытался вернуться на Землю, воспользовавшись в качестве исходных координатами системы G00009984.
    Манёвр Перехода завершился успешно, буксир вернулся на Землю. Навигационное оборудование тщательно проверили, параметры м-двигателя ещё более тщательно настроили, и «Гном-12» сделал вторую попытку. Разумеется, теперь без баржи. И вышел в ту же систему красного карлика.
    После пяти безуспешных попыток попасть в систему Сирены руководство корпорации вынуждено было сообщить о происшествии. В течение года корабли-разведчики Консорциума, Индии и Еврόссии пытались пройти к Сирене – безуспешно. Манёвр Перехода устойчиво заканчивался в системе красного карлика, где в стасис-капсулах баржи мирно спали пятьдесят восемь несостоявшихся колонистов. Этот феномен противоречил теории гиперпространственных перемещений, объяснения ему не было. Звёздная система G00009984 перешла в категорию ПНЛП.
    Корпорация, все активы которой были вложены в колонизацию Сирены, обанкротилась, строить у красного карлика якорную станцию, естественно, никто не стал. Баржу бросили на орбите памятником неразгаданным тайнам Дальнего Космоса, людей вытащили разведчики. Благо, переселенцев было несколько десятков. О том, что могло их быть и несколько тысяч, подвергнутых глубокой заморозке и впрессованных в гектометровые контейнеры, предпочли не думать. О том, что стало с планетарной станцией на Сирене и её обитателями – тем более.
    Гипотеза Шнайдера и события вокруг Сирены были самыми заметными проявлениями необъяснимого. Но подтверждать наличие ИПР они могло только косвенно. Зато случай, получивший условное обозначение «Объект „Призрак“» был вполне конкретен, хоть и остался неизвестным большинству жителей Земли.
    События эти происходили в первой половине прошлого века, на самой заре межзвёздных полётов. Ещё не существовало ни якорных станций, ни буксиров, Витольд Мереж не успел превратиться из реального человека в гранитный монумент и героя анекдотов, а юный Рольф Хаген только готовился к защите диплома в Гейдельбергском университете.
    Началось всё с того, что станции наблюдения зафиксировали гравитационный всплеск, подобный создаваемому кораблём при выходе из гиперперемещения. Вслед за тем в районе всплеска был локализован объект, идентифицированный как нуль-корабль неустановленной государственной принадлежности. Все попытки связаться с ним объект игнорировал. На перехват были направлены боевые корабли нескольких держав. Ближе всех успел подойти российский крейсер «Стремительный». И тут же попал в поток направленного низкочастотного немодулированного излучения. Ровно через три минуты после этого объект покинул локальное пространство Солнечной системы. Ментоскопирование экипажа «Стремительного» показало, что на эти три минуты люди погрузились в фазу быстрого сна и воспринимали возникающие в их мозгу образы как реальность, длившуюся от нескольких недель до многих лет, у каждого по-своему. «Реальность», в которой они оказались, почти в точности соответствовала некоторым эпизодам их жизни. Почти – за исключением одного-двух поступков самих сновидящих, на первый взгляд незначительных, но повлиявших на их судьбу. Подробно доложить об испытанных при этом ощущениях все члены экипажа наотрез отказались и, вернувшись на Землю, как один подали рапорты об увольнении.
    Появление «корабля-призрака» прошло почти незамеченным. Межзвёздные полёты тогда едва начинались, возможные встречи с инопланетными цивилизациями выглядели не намного более фантастическими, чем сами эти полёты. И кого интересовали в те годы события, происходящее так далеко от земной орбиты? Человечество балансировало на грани мировой войны. В эпоху звёздной конкисты тот давний «визит» стал восприниматься несколько иначе.
    Рихард Берг листал досье за досье. Факты, не объяснённые наукой. Гипотезы, построенные на основе этих фактов. Вновь факты, опровергающие эти гипотезы. Материала накопилось очень много. Не было пока лишь одного – никогда прежде ИПР столь явно и вызывающе не демонстрировал своё присутствие. Что ж, всё когда-то происходит в первый раз.
    Он выключил терминал, посмотрел, как бесшумно распахнулась дверь. Информации пока хватало, теперь надо её переварить. Подземелье архива не располагало к размышлениям, куда приятнее заняться этим в собственном кабинете.
    В лифте он внезапно сообразил, что голоден. «Сколько же я там просидел?», – Рихард взглянул на часы и присвистнул мысленно. За полночь давно! Не удивительно, что есть хочется. После бутербродов и кофе, которыми потчевал шеф, во рту и крошки не побывало. Ехать домой? Лилия, наверное, спать легла, будить её придётся. И шеф завтра с утра ждать будет. Какой там завтра, сегодня уже! Не зря ведь сказал: «поговорим, когда у тебя появятся идеи». Значит, надо эти идеи сформулировать. Но, прежде всего, поесть. На пустой желудок и дедукция не дедучит.
    Берг поднялся на десятый этаж, в круглосуточное автоматическое кафе для сотрудников. Сейчас здесь было почти пусто, лишь в дальнем углу за столиком сидели мужчина и женщина в форме с нашивками медицинской службы. Судя по тому, что сидели они уж очень близко друг к другу – кушать в таких позах неудобно, – у парочки было романтическое свидание. Берг представил, с какого рода «романтикой» приходится иметь дело сотрудникам медслужбы в повседневности, хмыкнул сочувственно. Уселся спиной к медикам, чтобы не смущать, набрал на меню-пульте заказ, вставил в прорезь кассы платёжную карточку.
    За окном светилась всеми цветами радуги ночная иллюминация Столицы. «На бульварах ещё полно народа», – подумалось вдруг. – «Тех, кому завтра с утра не надо отправляться на службу». Может быть, именно от инспектора Рихарда Берга зависело, долго ли продлится эта их беззаботная жизнь…
    С тихим мелодичным звоном на середине стола поднялась башенка-поднос с заказом. Две шпикачки с картофельным пюре в качестве гарнира, внушительная горка зелёного горошка, два куска пшеничного хлеба, чашка крепкого чая с лимоном. Хорошо, что Лилия не видит, а то б убила за такую «диету»! А ему нравилось плотно ужинать. Есть жирную, многокалорийную и малополезную пищу.
    Рихард плотоядно облизнулся, придвинул тарелки и чашку, втянул аромат свежесваренных шпикачек. Прелесть! Всё же еда, это не только процесс насыщения организма белками, жирами и углеводами, но и удовольствие. Очень конкретное удовольствие. Он подцепил шпикачку вилкой и смачно запустил в неё зубы.

    На сытый желудок думать было приятней. Берг закрыл за собой дверь кабинета, помедлил и повернул защёлку замка. Не то, чтобы он опасался нежданного визита. Но как-то неуютно себя чувствовал после всего, что свалилось на голову, вернее, навалилось в голову.
    В кабинете стоял полумрак. Рихард не стал зажигать свет, подкатил кресло к окну, сел. Следовало привести мысли в порядок, «сформулировать», как шеф говорит. Затем можно и на диванчик. У него оставалось часа четыре на сон. Вполне достаточно.

    Берг проснулся и взглянул на часы. «7:00». Последние лет десять он не пользовался будильником, внутренний хронометр сбоя не давал. Немного полежал, глядя, как за окном белые облачка медленно плывут по голубому небу. Затем отогнал утреннюю лень, резко вскочил, начиная новый рабочий день. Времени как раз хватало, чтобы без спешки убрать постель, размять мышцы, умыться, побриться, одеться.
    Спускаться на десятый этаж в кафе не хотелось. Рихард приготовил кофе, с сомнением заглянул в холодильник. Сомнения подтвердились – остатки сыра не пережили его трёхнедельного отсутствия. Уцелела лишь нераспечатанная пачка печенья. Даже в компании с чашкой кофе – полновесной пол-литровой чашкой, а не той крохотулей, что подавала секретарша шефа, – называться завтраком эта еда не могла, и Берг пообещал себе, что впредь будет внимательнее следить за содержимым холодильника. Потом позвонил домой. Лилия была вышколена отлично – не спросила, приедет ли муж ночевать. Откуда он мог знать? День только начался и обещал быть напряжённым. Неведомый противник успешно провёл дебют и развивал инициативу. А Бергу только предстояло сделать первый ход. Он даже не расставил свои фигуры!
    Ровно в семь пятьдесят прозвучал звонок из приёмной. Рихард включил визифон, и с экрана тут же улыбнулось как всегда прекрасное лицо Ланы.
    – Доброе утро, Рихард!
    – Доброе утро, Лана.
    – В восемь ноль-ноль шеф ожидает вас у себя.
    – Спасибо.
    Экран погас. Теперь и Берг улыбнулся. За десять лет совместной работы он изучил привычки руководителя и радовался, когда удавалось правильно предугадать его действия.

    Шеф сидел за столом и, увидев входящего Берга, махнул рукой, приглашая.
    – Заходи, заходи!
    – Доброе утро!
    – Доброе? Приятно слышать это сегодня от тебя, – шеф усмехнулся и кивнул на кресло. – Что ж, значит доброе! Всю ночь просидел в архиве? Хоть поспать успел?
    – Ничего, выспался.
    – Ладно, если так. – Шеф сразу стал серьёзным: – Выкладывай свои мысли.
    – Я думаю, что мы имеем дело с вторжением инопланетного разума на Землю.
    Берг выпалил, как в прорубь нырнул. И тут же взглянул на руководителя. Как тому нравится подобная версии?
    – Да… – протянул бывший косморазведчик. – Выходит, я не ошибся, когда поручил тебе это дело. Не боишься делать смелые выводы. Что, ждёшь возражений? Не дождёшься. Я сам подумал о том же, когда отчёт увидел.
    – Разумеется, это предварительная версия, – поспешно уточнил Рихард.
    – Разумеется. И единственная, объясняющая случившееся?
    – Пока да.
    – Причём, это худший вариант развития событий, из всех возможных. Затрагивающий не одну Еврόссию, а всё человечество.
    – Я понимаю.
    – Это замечательно, что ты понимаешь. Теперь слушай. Если твоя версия подтвердится, то итоги расследования нам мало что дадут. Скорее всего, мы вообще никак не сможем их интерпретировать. Стало быть, иметь они могут лишь второстепенное значение, научно-познавательное, так сказать. А первостепенное – это сохранение секретности операции. Не исключено, что от этого будет зависеть существование нас, людей, как вида. Это тоже понятно?
    – Не совсем. Как итоги расследования могут быть второстепенными? Мы ведь не знаем, какова цель вторжения. А без этого как построить тактику и стратегию обороны?
    – Какова бы ни была цель, угрозой является само существование этих… не знаю кого. Потому наша единственная тактика и стратегия – сделать, чтобы их не было на Земле. Вернее, чтоб никто не узнал, что они здесь побывали.
    – Почему?!
    Шеф вздохнул, прикрыл глаза, помолчал. Потом грустно посмотрел на Берга.
    – Жаль Рихард, что приходится тебе это разжёвывать. Но, наверное, необходимо. Человечество переживает очень непростой период своей истории. И неоднозначный. Миллионы лет наши предки жили на этой планете, шаг за шагом поднимаясь к тому, что принято называть венцом творения. Но оставаться здесь и дальше мы не можем. Мы не доверяем нашим соседям, – таким же людям, но с другими ценностями и принципами. Мы обязаны не доверять, если хотим выжить. Среднестатистический обыватель – не только в Еврόссии, в любой стране мира, – боится жить на Земле. Боится за себя, за своих детей. Он слишком хорошо знает, что рядом, на этой же планете, миллионы, сотни миллионов других людей его ненавидят. За цвет кожи, за язык, на котором он разговаривает, за бога, которого он вспоминает разве что по праздникам. Да тьфу ты – за пару свиных шпикачек, которые он съел на ужин! Ненавидят и, не задумываясь, убьют, если представится случай сделать это безнаказанно. Это наша реальность, Рихард. Обыватель боится жить на Земле.
    Но он не боится Дальнего Космоса! Космос – это настоящий небесный дар, добрая сказка. Космос – последняя надежда для потерявшего надежду человечества.
    До завершения проекта «Новая Европа» осталось меньше тридцати лет. И всё! Конец страхам. Наши дети и внуки будут расти в новом мире. Им не нужно будет бояться. Сорок два парсека до ближайшего шахида с ядерной бомбой за пазухой – достаточно? Они построят такую державу, какую сами захотят, не считаясь с мнением «соседей». И ради этой державы свободных счастливых людей я готов на всё. А ты?
    – И я готов, – Берг неуверенно улыбнулся. Не понимал пока, куда клонит шеф.
    – А она-то может и не состояться. Представь, что произойдёт, когда обыватель узнает, что сказка о добром космосе, это только сказка? Что на других планетах его могут поджидать «соседи» на порядок, да что там – на десять порядков более непонятные и непредсказуемые, чем земные? Абсолютно чужие, не люди даже? Что начнётся здесь, на Земле? Пандемия массовых самоубийств? Апокалипсические психозы с уничтожением всех и вся? Мировая война? Всё одновременно? И гадать не хочу! Нет, никаких Чужих существовать не должно. Во всяком случае, не сегодня. Через два-три поколения люди укоренятся на новых планетах, почувствуют их своими. Тогда и пускай изучают «братьев по разуму». А для нас их цели и намерения значения не имеют. Наша тактика и стратегия – уничтожить. И когда я говорю «наша» – это я не СБК подразумеваю, и уж тем более, не Еврόссию. Только нас с тобой, Рихард. Нас двоих.
    Шеф замолчал. Вопросительно посмотрел на Берга:
    – Я тебя убедил?
    – В общем, да. Я согласен, что контакт с инопланетным разумом способен вызвать шок у неподготовленного человека. Но почему вы считаете, что это настолько опасно? Человечество пережило многое, переживёт и это. И что касается соседства, не обязательно же любые соседи – враги? Пусть даже они совсем не похожие. Предпринять меры предосторожности необходимо, но…
    – Так ты полагаешь, что я преувеличиваю опасность? Ладно, расскажу тебе кое-что. Ответь мне на вопрос: ты единственный ребёнок в семье?
    – Да, – Рихард пожал плечами, не понимаю, к чему шеф задал этот вопрос.
    – А твой отец? Мать?
    – Отец тоже один. У матери есть сестра.
    – И у тебя ведь одна дочь? Не планируете пополнения семейства?
    – Нет, не планируем.
    – Почему так? Мы же пропагандируем: «Не меньше двух детей в семье!»
    – У нас были сложности с рождением дочери. Вы ведь знаете! – Берг поморщился от болезненной темы.
    – Знаю. Ты наверное думаешь: «с чего это он затеял разговор, не относящийся к теме?» – Шеф хитро прищурился. Берг не ответил, кивнул молча. – Как ты думаешь, Рихард, почему раньше у людей не было «сложностей» с продолжением рода, а теперь вдруг появились? И заметь, появились в тех сообществах, которые первыми приобщились к ценностям современной цивилизации, так сказать. С чего бы?
    – Много причин. Техногенные факторы, поздние браки, женщины рожают в старшем возрасте…
    – Те-те-те! «Техногенные факторы, поздний возраст». Значит, современная медицина, победившая рак, вирус иммунодефицита, туберкулёз, ишемическую болезнь и диабет, в этом случае оказалась бессильна? Репродуктивный аппарат, который совершенствовался миллионы лет эволюции, вдруг сбой даёт? А послушай другое мнение.
    Лет тридцать назад группа генетиков Берлинского университета решила взяться за эту задачу серьёзно. Очень серьёзно, не погнушались привлечь социологов, философов. И таки глубоко копнули, поэтому результаты исследований пришлось засекретить. Но у тебя сейчас уровень доступа с запасом, как говорится, потому расскажу, что они обнаружили.
    Миллионы лет основной целью совокупления мужских и женских особей являлось размножение, продолжение рода. Именно для этого эволюция и разделила существ одного вида на два пола, именно для этого создавала и совершенствовала репродуктивный аппарат. У примитивных видов всем процессом руководит инстинкт, у более развитых он подкрепляется так называемым сексуальным удовлетворением. Но основная цель от этого не меняется. И только с человеком всё вышло иначе. Что есть цивилизация? Грубо говоря, это подмена биологических законов, управляющих нашим поведением, законами социальными. В сфере межполовых отношений такая подмена и вовсе всё перевернула с ног на голову. То, что было средством, стало целью. Инстинкт выхолостился, утратил первоначальное значение. Не инстинкт продолжения рода это уже, а так, инстинкт совокупления. Не спорь, я опровергну все твои возражения одним словом – гомосексуализм. Мы ведь давно признали, что это не болезнь и не извращение, а неотъемлемое право личности. Так что в половые отношения теперь вступают не биологические индивиды, а «личности». А что в этих самых отношениях нужно личности? В девяноста девяти и девяти десятых процентов случаев – получить удовлетворение, физическое, моральное или какое там ещё, упрочить социальный либо финансовый статус, выполнить обязанности, – супружеские, дружеские, клановые и тэдэ. Оставшаяся одна десятая процента пар вдобавок не прочь и ребёнка зачать. А случаи, когда зачатие является единственной целью, составляют тысячные доли процента. А теории наших уважаемых сексологов об «эрогенных зонах» и «унисексизме» и вовсе делает необязательным не только наличие органов, первоначально возникших как репродуктивные, но и разделение на два пола. Некоторые радикалы осанну поют идеальному бесполому существу-андрогину. Эдакий «просто человек».
    Казалось бы, и что в этом такого? Какая связь между биологией и мотивацией интимных отношений? А связь выявили. Мысли, витающие в головах будущих родителей, очень даже однозначно влияют на формирование их потомства. «Совокупление без размножения» закрепляется в геноме человека. Десяток поколений, и мы разучимся размножаться. Если в ближайшее время не подхлестнём в себе желание это делать.
    – Чтобы какие-то изменения закрепились в геноме, десятка поколений маловато, – усомнился Рихард. – Всё-таки миллионы лет эволюции… Но если правда это, то жутковато.
    – Потому и засекретили, что жутковато. Я ведь для чего тебе лекцию прочёл? Чтобы ты понял – мы крайне мало знаем о себе. И часто считаем себя сильнее и разумнее, чем есть на самом деле. Этим, с Горгоны, им ведь необязательно делать людям что-то плохое. Необязательно объявлять нам войну, завоёвывать, терроризировать. Может быть, достаточно выбрать подходящее время, и напугать. Глядишь, мы сами себя уничтожим со страху.
    Он замолчал. Ждал, согласится Берг или снова начнёт возражать? И Рихард молчал. Не хотел спешить с выводами.
    Молчанка длилась минут пять. В конце концов, шеф сдался:
    – Вижу, логика на тебя не действует. Понятное дело, ты у нас человек не ординарный, тебя не испугать ни «пришельцами», ни чем другим. И ты уверен, что таких «суперменов» на Земле хватит, чтобы миллиарды обывателей держать в узде, не дать им превратиться в безмозглое стадо. Попробуем с другой стороны зайти. Но сперва водички налей мне, пожалуйста, горло промочить.
    Графин с минералкой и стаканы стояли в самой середине широкого шефовского стола. Рихарду пришлось приподняться, чтобы дотянуться до них. И в тот самый миг, когда шипящая, пузырящаяся струйка выплеснулась из горлышка, что-то круглое, тяжёлое, ртутно-свинцовое метнулось ему в лицо.
    Реакция не подвела. С какой бы скоростью не летел шар, Берг успевал его остановить. Левая рука, только что придерживающая стакан, взлетела к лицу, пальцы выхватили из воздуха…
    Пальцы ничего не выхватили. Рихард удивлённо разжал пустую ладонь, перевёл взгляд на шефа. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, и довольно улыбался. Подбрасывал на ладони маленький, увесистый, ртутно-свинцовой шарик. У шарика был небольшой секрет – резинка, тонкая, но наверняка прочная, намотанная на средний палец шефа.
    – Игрушка, – шеф вновь подбросил шарик. – А что там с моей водичкой?
    Рихард опустил глаза на свою правую руку, по-прежнему держащую графин, на стакан, аккуратно поставленный на стол. На лужицу минералки, растекающуюся вокруг стакана.
    – Не получилось водички налить, – удовлетворённо констатировал шеф. – Отвлёкся и расплескал. А ведь ты прекрасно сознавал, что ничего тебе в этом кабинете не грозит. Твой мозг сознавал. Но тело подчинилось рефлексам, а не мозгу. Тело заметило непонятное и попыталось защититься. Вот и с человечеством такая же петрушка. Мы, его мозг, умные, сильные, знающие, понимаем, что неизвестное нужно прежде всего исследовать, изучить. Но если об этом неизвестном узнает многомиллиардное тело, то выжидать оно не станет. Непонятное – значит опасное, враждебное. Его так приучили, так воспитали. И ничего мы, такие умные и сильные, сделать не успеем. Теперь понятно, о чём я втолковываю?
    Берг вздохнул. Посмотрел на остаток минералки в графине.
    – Теперь понятно. Так вам воду налить?
    – Не нужно. Некогда водичку распивать, и так много времени на лекции потратили. Действовать начинай. Легенду придумывай, какую хочешь. Главное, внимание не привлекай, особенно у нас в Управлении. Команду набирай со стороны, в тайной полиции, например. Полномочий у тебя достаточно, а там народ привычный вопросов не задавать. Сделают всё, что прикажешь. Да и тебе с ними сподручнее в таком деле будет. У тебя же там старые связи остались? Старые знакомые?
    – В общем да, хотя я с ними давно не виделся.
    – Сегодня же подбери кандидатуру, а я организую запрос их боссу. Дальше: ни в коем случае не привлекай экспертов. Хитри, выкручивайся, придумывай, как получить необходимые данные. Но чтобы нигде ни твоё имя не всплывало, ни СБК не упоминалась.
    – Понятно.
    – Официально ты в отпуске. Из личных побуждений консультируешь комиссара полиции, который ведёт некое, сугубо земное расследование. Так что полномочий у тебя нет никаких. Действовать придётся вне правового поля государства. Собственно, работа оперативника тайной полиции так и ведётся, правильно?
    – Да. В каких пределах дозволено действовать?
    – Нет пределов. Делаешь всё, что посчитаешь нужным. Понятно, о чём я?
    Берг кивнул. Что тут могло быть непонятного? Игры в «права человека» закончились лет сто назад. А тут даже и о «человеках» речь не идёт.
    – Молодец, что не просишь уточнить, – похвалил его шеф. – Понимаешь меру ответственности.
    – Если версия подтвердится, что делать с этими… не людьми?
    – Я же сказал, обо всём должны знать только двое – я и ты. Ты бывший сотрудник тайной полиции, я – всего лишь косморазведчик. Кто кому должен объяснять?
    И это Берг прекрасно понимал. У оперативников тайной полиции существует термин «зачистка». Некоторые субъекты должны исчезать, чтобы у других не возникали ненужные осложнения. Нет человека, нет проблемы.
    Неожиданно вспомнилась первая зачистка, в которой он участвовал. Их отдел проводил ликвидацию группы боевиков из ультралевой организации «Красные дьяволята». У террористов был склад оружия на заброшенной гидроэлектростанции, база для подготовки очередной акции устрашения. Там на них и устроили засаду. Берга, как новичка, оставили в прикрытии. Он сидел в кустах над дамбой, наблюдал за пустыми глазницами окон. Одновременно хотелось поучаствовать в охоте и мандраж бил. Прежде ему ни разу не приходилось стрелять в человека по-настоящему, из боевого оружия.
    По-видимому, внутри что-то пошло не по плану, раздались крики, громко хлопнула граната, ещё одна. Берг подобрался, приготовил оружие. И тут же в проёме окна появился силуэт террориста в чёрном спортивном костюме. Он двигался к окну спиной, отстреливался. Затем резко развернулся, вскочил на подоконник, присел для прыжка и… Рихард нажал спусковой крючок – сразу, не предупреждая, не предлагая сдаться. Сделал, как учили.
    Лишь когда бластер легонько дёрнулся в руках, он рассмотрел лицо террориста. Это была совсем молоденькая девчонка, лет пятнадцати-шестнадцати, не старше. И в глазах у неё была не злость, не ненависть, а только страх загнанного в угол зверька.
    Выстрел разрезал её почти пополам, поперёк туловища, под рёбрами. Рихарда буквально вывернуло наизнанку от вида изуродованного тела и запаха тлеющей плоти. Пришлось взять отпуск на два дня, чтобы очухаться.
    Убивать трудно и противно до тошноты только в первый раз. Потом привыкаешь. Он научился видеть в своих противниках не людей, а бешеных шакалов, выродков, недостойных и воздухом дышать.
    Но то были террористы, а сейчас… Берг непроизвольно коснулся виска и тут же отдёрнул руку. Сейчас – ещё проще. Сейчас его противники уж точно нелюди.
    Он посмотрел на шефа:
    – Как быть с «Генезисом»? Они наверняка заинтересовались, что случилось на Горгоне. Начнут копать.
    – Начнут, конечно, – шеф поморщился. – Этими я займусь, не отвлекайся от основного. Ещё какие-то вопросы?
    – Нет, всё ясно. Разрешите приступать?
    Берг поднялся с кресла. Фигуры на доске расставлены, чёрные готовы были сделать первый ход.

Елена Коцюба

Земля, Санкт-Петербург, 1 августа
    Разыскать Маслова оказалось нелегко. Елена потратила на это половину предыдущего дня. Личный виз бортинженера был отключён, на сообщения он не отвечал, постоянного места жительства на Земле не имел с тех пор, как косморазведкой заниматься начал. А все их общие знакомые, которых Елена сумела вспомнить и найти, только руками разводили в недоумении. Нет, не видели вообще этим летом. Или: да, звонил (приезжал, встретились мимоходом) неделю (две, три) назад, но где он сейчас, не знаем. Бортинженер словно растворился.
    Когда Медведева начала звать ужинать, Елена сдалась. Решила слетать в Киев, благо, Коновалец сидел дома и никуда из своей берлоги исчезать не собирался. Особого толка от этого визита она не ждала, но что-то лучше, чем ничего.
    И тут Маслов позвонил сам:
    – Привет. Ты меня искала?
    Видеорежим бортинженер включать не захотел, тогда Елена и свой отключила в отместку.
    – Искала. Поговорить нужно. Ты где обитаешь?
    Он помолчал. Затем поинтересовался в ответ:
    – А ты где?
    – Я в Крыму, у Медведевой.
    – Гостишь или по делу?
    – Гостю. По делу.
    – Понятно. Кто там есть из наших?
    – Вероника. Ты сможешь приехать? Здесь удобно будет всё обсудить.
    – Лучше ты ко мне приезжай, в Питер. Встретимся завтра, в двенадцать ноль-ноль. На пересечении Литейного и Захарьевской кафе есть, «Большая Медведица». Жди меня там.
    Ни возразить, ни переспросить она не успела. Маслов отключился.

    Елена вылетела в Санкт-Петербург рейсом на семь тридцать. Бывать прежде в этом городе ей не доводилось, и где может находиться Захарьевская улица, она понятия не имела. Поэтому не стала усложнять себе жизнь. Взяла на аэровокзале такси, назвала адрес и в начале одиннадцатого была на месте.
    До назначенного времени следовало себя чем-то занять. Например, побродить по улицам, позаглядывать в витрины магазинов, – иногда это помогало отвлечься от тревожных мыслей. Она и не заметила, как вышла на набережную. Остановилась, перегнулась через парапет. Удивилась – это и есть Нева? Река текла медленно, как будто одетые в камень берега давили на неё. Казалось, и вода скоро остановится, застынет, окаменеет.
    Елена вздрогнула от неожиданной ассоциации. Вспомнилось, как Андрей рассказывал миф о Горгоне. «Тот, кто имел несчастье встретиться с ней взглядом, превращался в камень». Да, тогда это показалось смешным. А теперь не смешно. Теперь превращаемся…
    Она поскорее отогнала жуткое сравнение, постаралась переключиться на другое. Андрею в гостиницу так и не позвонила! Забыла… Позвонить сейчас? А что сказать? Нет, прежде надо разобраться с происходящим. Если всё закончится благополучно, то объясниться с Андрея будет не сложно. Понадобится – и на колени станет, чтобы прощенья выпросить. Простит, куда денется. Он же любит! А если окажется, что… Тогда ни Андрей, ни любовь его значения не имеют.
    Она развернулась, и быстро, почти бегом, заспешила прочь от серой, страшной реки.
    В Санкт-Петербурге жарко было почти как в Крыму. С утра этого не замечалось, но пока она гуляла, солнце поднялось в зенит. Благо, хоть в кафе оказалось прохладно. Елена выбрала столик в уголку, осмотрелась. Кафе, вопреки названию, оказалось крошечным, но уютным. И посетителей почти не было, лишь за крайним столиком три девицы, по всей видимости, студентки, ели мороженое. Обсуждали что-то смешное – то и дело кафе заполнял звонкий хохот. Кого-то из сокурсников или преподавателей? Так и она когда-то… В прошлой жизни, семь лет назад.
    После прогулки по солнцепёку и обжорского медведевского завтрака есть не хотелось. Елена заказала только порцию мороженого со сливками, тёртым шоколадом и кусочками свежих фруктов. Вкусно и полезно.
    Откуда появился Маслов, она не заметила, – то ли прохлада кондиционированного воздуха расслабляла, то ли мороженым увлеклась. Бортинженер плюхнулся на стул напротив, буркнул:
    – Привет.
    В белых джинсовых брюках, белой трикотажной рубашке он весь казался каким-то блеклым, выцветшим. Больным.
    – Надо понимать, у тебя всё в порядке, – Маслов кивнул на вазочку с мороженым. – А как дела у Вероники?
    Елена помедлила с ответом.
    – А ты не догадываешься, как у неё могут быть дела?
    – Догадываюсь. Ты об этом хотела поговорить?
    – Не только. Ещё о том, что случилось в последний день.
    – И у тебя проблемы с памятью появились? – Маслов кисло улыбнулся.
    – Угу, – Коцюба поспешила проглотить большой кусок мороженого, словно хотела продемонстрировать, что других-то проблем у неё нет.
    – Хорошо, поговорим. Не здесь, конечно. Видела гостиницу напротив? Доедай свою… пищу и поднимайся ко мне в сто пятьдесят шестой номер.
    Встал и быстро вышел из кафе.
    Пожалуй, проглоченный кусок оказался слишком большим. От холода горло свело будто судорогой. Елена поковыряла в вазочке, но мороженого больше не хотелось. Не лезло оно в неё.

    Маслов ждал. Едва Елена нажала кнопку звонка, как он открыл дверь, быстро пропустил внутрь и защёлкнул замок.
    – Прячешься? – поддразнила его Коцюба.
    – Не смешно, – бортинженер прошёл в комнату и повалился в кресло. – Что тебя интересует, давай, выкладывай.
    – А сесть не пригласишь?
    – У меня нет желания играться. Хочешь говорить – говори, нет – можешь уходить.
    – Ого! – Елена присела на диван. – Степан, давай поговорим спокойно, это очень важно.
    – Спокойно?! А ты видела, что происходит с твоей подружкой? В подробностях?
    – Но мы же не знаем, что это такое…
    – Почему не знаем? Ещё как знаем! Ты же вспомнила, как оно было на самом деле? И я вспомнил. И всё стало на свои места! Это сначала я понять не мог. Знаешь, как я узнал, что со мной не всё ладно? Я пригласил женщину, молодую, красивую, очень «секси», – в отпуске я не оказываю себе в удовольствиях, потому как наше корабельное «меню» разнообразием не блещет. Только прокол у меня почему-то вышел!
    Он говорил быстро, захлёбываясь словами, отчаянно жестикулируя. Ему хотелось выговориться, выплеснуть всё. А Елене оставалось слушать. И брезгливо морщиться.
    – …Я ей сразу поверил, не первый год в космосе. Знаю, что оттуда можно привезти всё, что угодно. И знаю, что делают с теми, кто «привозит». Поэтому собрал вещички и хода. Дольше двух ночей на одном месте не задерживаюсь, чтобы не сцапали. Но дальше – что?! От себя то не убежишь! Я по пять раз в день меряю температуру, пульс, давление. Знаешь, какая у меня температура? Двадцать девять градусов. Сегодня утром набрал воды в ванну, лёг на дно с головой, думаю, посмотрим, долго ли смогу не дышать. Сорок минут так пролежал, потом надоело. Нормально? Спокойно, да?! – Маслов скривился. – Я сначала сообразить не мог, откуда оно взялось. Пока в мозгах что-то не щёлкнуло. А теперь-то всё понятно! Нарвались мы в том кратере, вляпались по самые «помидоры». Так что всё, финита! Каюк! И выбор у нас не богатый: либо в одиночку загибаться, либо на Лунной базе, под присмотром врачей.
    Он замолчал, и Елена тут же поспешила направить разговор в нужное русло:
    – Степан, а что случилось в кратере? Почему ты начал звать на помощь?
    С минуту бортинженер удивлённо её разглядывал.
    – Разве Вероника тебе не рассказала? Чёртово «облако» добралось до нас.
    – При чём здесь «облако»? Оно было далеко, когда ты кричать начал.
    – Какая разница, далеко-близко?! Там такая боль была адская! Сбежать бы побыстрее оттуда, а шлюпки нет!
    – Может, ты увидел что-то, или почувствовал, или услышал – я не знаю, – до того, как сознание потерял?
    – До того… Да, было ощущение, мерзкое такое, вибрация или очень низкий звук. Похоже бывает, когда стоишь на монолитной плите, а кто-то сдуру петрограф притащит и сейсмозондаж включит на полную мощность. Только ещё отвратней. – Он помолчал. С сомнением посмотрел на гостью: – А ты не почувствовала? Или вас с Круминем вообще не задело?
    – Не задело.
    – Повезло, – он зло хмыкнул. – Вывернулись, значит. Что ж ты мне байки о «провалах в памяти» рассказываешь? Это Круминь тебя подослал, да? Правду говори! Сначала сам звонил, разнюхивал, теперь тебя подослал. Вот сволочь!
    У Елены челюсть отвисла.
    – Ты чего?
    – А то, что он подставил меня! Я не должен был вниз идти! Это его стерва на моём месте должна быть!
    – Прекрати! – Коцюба не верила своим ушам. И это – Маслов? Блестящий красавец, любимец космофлота?! Да он в штаны наделал от страха! – Неужели тебе не стыдно? Ты же сам напросился!
    – Да? А он и обрадовался, сразу согласился! Ещё бы, нашёлся дурачок, сам в пекло полез. Теперь я подыхаю, а они… в море купаются. Как они там, наслаждаются жизнью? Ой, нет, я ж и забыл, – они к себе Веронику привезли. Типа, понаблюдать, чем это всё закончится? И в медслужбу не сообщают, опасаются неприятностей. И не сообщат ведь, сволочи, пока не…
    Он замолчал так резко, что Елена упустила, на какой именно фразе. Замолчал и уставился на неё.
    – А ты?
    – Что я?
    – Почему ты молчала? Почему ничего не сказала ещё в карантине? Или хотя бы когда Вероника загибаться начала? Почему? Нет, ты чего-то не договариваешь! – он в нетерпении подался к ней. – А ну рассказывай, что с вами было! Честно, так честно! Я тебе всё выложил, теперь твоя очередь!
    Рассказывать о себе этому слизняку не хотелось… Но честно, так честно. Елена пожала плечами.
    – Мы подлетели к кратеру и увидели, что вы лежите без сознания, а пена совсем близко…
    – Дальше!
    – Сели, чтобы подобрать вас, и в это время пена накрыла лагерь. Я тоже потеряла сознание. И тоже забыла об этом происшествии. И Круминь забыл.
    Лицо Маслова расплылось в плотоядной улыбке.
    – Так и вы с Круминем попали в мышеловку? Сами в петлю сунулись? Ах, как благородно! – он засмеялся. – Добро пожаловать в клуб зелёных человечков!
    На его лыбящуюся рожу противно было смотреть!
    – Чему ты радуешься?! – возмутилась Елена.
    – Если вы с Круминем тоже наступили в это дерьмо, тогда не так обидно! Видела, что с подружкой делается? Следующая очередь – твоя!
    Елена вскочила. Отвращение пополам с ужасом выталкивали её прочь из этой комнаты.
    – Ты просто трус, слизняк! Не верится, что с таким человеком я в три экспедиции ходила!
    Она развернулась, бросилась к двери. Маслов смеялся ей в спину:
    – Трус? Посмотрим, что будет с тобой через несколько дней! Как ты будешь корячиться от страха. Ты и сейчас боишься! Я хоть ничего не знал, пока не началось. А ты будешь заранее всё знать! Ты же и прилетела ко мне, пытаясь найти соломинку, да? Нет соломинок, нет! Попала, как кур в ощип! Вкусное сегодня было мороженное? Может, последнее?
    Замок, наконец, поддался. Елена выскочила в коридор и захлопнула за собой дверь, обрывая взрыв истерического хохота.

    Она шла по каким-то улочкам, не разбирая дороги. Разговор с бортинженером получился не таким, как она ожидала. Да и не разговор это вовсе – истерика перепуганного слизняка, наделавшего в штаны. Заразная истерика. Елену трясло, знобило, лихорадило. Самой хотелось рыдать и смеяться. «Нет соломинки, нет! Попала, как кур в ощип!»
    Она держалась из последних сил, пыталась доказать себе, что Маслов говорил глупости, что вовсе не алая пена причина страшной болезни, поразившей его и Веронику. Она ведь поняла это ещё вчера, вычислила путём умозаключений! И прилетела за подтверждением. И Маслов подтвердил, кажется. Сказал что-то важное, надо только вспомнить его слова.
    Елена присела на лавочку под выцветшими, поблекшими от жары деревьями. Что рассказал Маслов о случившемся в кратере? Он упоминал о петрографе, монолите, сейсмозондаже… Как-то эти слова были связаны с ней. И ещё одно слово – пещера.
    Воспоминание будто ударило изнутри. Резко, наотмашь. Коцюба откинулась на спинку лавочки, сжала ладонями виски. Блокировка в мозгу распалась окончательно. Картинка, всплывшая перед глазами, была чёткой и ясной.

Елена Коцюба

Горгона, объект «Кольцо»,
218 день экспедиции
    Казалось, лебёдка остановилась. Исчез в темноте свод пещеры, затем и узкая полоска света в расщелине сошла на нет. Если бы не южная стена, которую Елена время от времени освещала, иллюзия бездны была бы полной.
    – У меня всё по-прежнему! Никаких изменений!
    Свет фонаря вдруг рассыпался тысячами разноцветных брызг. На южной стене громоздились друзы аметистов. Эх, жаль не достать, был бы отличный сувенир! – Елена вздохнула с сожалением. А спуск всё продолжался и продолжался. Какая же глубина у этой прорвы?
    Вначале она не поняла, во что упираются подошвы башмаков. И лишь когда трос лебёдки ослаб и начал собираться в кольца, опомнилась, закричала Круминю:
    – Стоп!
    Как же это получилось, что она дна не заметила? Отвлеклась? Да нет, вроде.
    – Ты что, раньше не могла сказать? – сердито упрекнул Круминь.
    Отвечать Елена не стала. Не могла она заранее предупредить, потому что не видела. И по-прежнему не видит. Внизу оставалась всё та же чёрная бездна, только добавилось странное ощущение опоры под ногами. Даже трос отстёгивать было боязно.
    Она присела, провела рукой по стекловидной поверхности. Что это такое? Ладно, сейчас приладим петрограф, проверим.
    «Не предпринимай ничего без моего разрешения!» – кричал сверху Круминь. Ага, как же! Елена только хмыкнула в ответ. Пещера – это её открытие. И всё, что в пещере находится, – тем более. Не зря же она на тросе болталась, как мушка на паутинке? Сразу учуяла, что из дырки в стене ущелья чем-то интересным попахивает.
    Она отстегнула петрограф, приладила к удивительно гладкой на ощупь, невидимой поверхности. Включила тумблер. На панели прибора загорелись глазки индикаторов, стрелки на шкалах дёрнулись, но с места не сдвинулись. Что за ерунда? Не может же у него коэффициент отражения быть нулевым? Хотя, судя по виду, то есть, по невидимости, может. Абсолютно прозрачный минерал? А фиг там! Не прозрачный, просто невидимый. Поверхности, на которой она стояла, будто бы и не было вовсе. Неожиданно в голове мелькнула мысль – а что, если вся северная стена пещеры такая же «неотражающая»? Минерал-невидимка, науке пока неизвестный.
    Елена включила алмазный керн. Петрограф тихо взвизгнул, загорелся оранжевый глазок, и на табло высветились буковки: «Сверхтвёрдая поверхность». Ого! Вдобавок, эта штука твёрже алмаза? Она переключила тумблер на лазерный резак. Вспыхнул узкий ярко-белый лучик и тут же потух. Глазок теперь горел тревожным малиновым светом. «Превышен предел прочности! Взятие проб невозможно!» Елена перечитала надпись трижды. Такого она прежде не видела. Что за шутки? Поморщилась досадливо: «Раз нельзя взять от тебя пробу, то мы узнаем твою плотность и размеры». Намертво прикрепила петрограф липучками и, не колеблясь, нажала кнопку сейсмозондажа. Фактически это было локальное направленное землетрясение. Пусть крохотное, но на таком расстоянии от эпицентра…
    Она приготовилась, что тряхнёт неслабо, но поверхность даже не завибрировала. Зато через несколько секунд цифры на индикаторах будто взбесились. Елена таращилась на них, не решаясь поверить. Зажмурилась, помотала головой, вновь посмотрела. Мираж не растаял.
    Чёрная поверхность оказалась не монолитом. И даже не огромным монокристаллом. Судя по плотности, это было… атомное ядро? Нейтронная звезда размером с планету?! И она спокойно стоит на её поверхности, делает замеры…
    Профессиональный учёный, разведчик-планетолог Елена Коцюба понимала прекрасно, – такого не может быть. Не может быть, потому что не может быть никогда. И нигде. Ни по каким законам физики. Если только это не… Во рту пересохло мгновенно.
    – Елена, почему молчишь? – нетерпеливо рявкнуло в динамиках.
    – Командир, вы не поверите! Тут…
    – Командир, нужна помощь! Скорее! – внезапно перебил её крик Маслова.
    Коцюба была слишком ошеломлена собственным открытием, чтобы реагировать на чьи-то проблемы. Но Круминь не дал ей времени на объяснения:
    – Елена, экстренный подъём! Включаю максимальную скорость, приготовься!
    Трос натянулся раньше, чем она успела отключить присоски прибора. Резким рывком петрограф вырвало из рук.
    – Петрограф! – заорала Елена. – Командир, петрограф на дне остался! С замерами!
    – Потом заберём!
    Петрограф с результатами сейсмозондажа, а вместе с ним и невидимая поверхность огромной нейтронной звезды исчезли в темноте. Да нет, какая там нейтронная звезда! В темноте исчезало нечто, не подчиняющееся законам нашей Вселенной. Нечто, не принадлежащее ей. Дверь совсем в другой мир.

Рихард Берг

Земля, столица Еврόссии, 1 августа
    В первую очередь следовало выбрать умелого и надёжного сыскаря. Берг пробегал глазами списки сотрудников тайной полиции, искал старых знакомых. Учитывая, с чем придётся работать его напарнику, задача подбора была весьма непростой.
    Взгляд задержался на знакомом лице. Лаура Арман. Судя по фото, за десять лет внешность её мало изменилась, лишь черты лица стали жёстче. Не удивительно, работа в тайной полиции кого угодно сделает жестоким. Десять лет назад инспектор Арман умела совмещать профессиональную жёсткость и… Да, ласковой она тоже умела быть. С тем, с кем хотела быть ласковой.
    Берг поймал себя на том, что улыбается неожиданным воспоминаниям. Быстрее перелистнул досье. И остановился. А чего, собственно, он стыдится? Не было в их отношениях ничего постыдного. И никак они не могут помешать нынешнему заданию, наоборот. Кому-кому, а Лауре Рихард мог довериться, как самому себе. И она его знала лучше, чем кто бы то ни был. Значит, ненужных вопросов задавать не станет. В крайнем случае, сама придумает те ответы, которые посчитает правильными. А главное – Рихарду захотелось вести это дело именно с ней. «Почему бы и нет?», – он пожал плечами, и отправил досье комиссара Арман шефу.
    Выбор напарника – это был его первый ход. Пока ничего не решающий, но важный для построения рисунка игры. А вторым своим ходом он постарается определить, насколько силён его противник. Вернее, насколько уверен в своей силе.
    Теперь перед ним были досье членов экипажа «Христофора Колумба». Семь человек, мужчины и женщины, чьи-то дети и чьи-то родители, братья и сёстры, возлюбленные и друзья. Даже первого, беглого, просмотра хватало, чтобы понять – его противник считал себя прямо таки гроссмейстером подделок. Создать точную копию человека, способную пройти медконтроль Лунной базы, – задача архисложная. Но в принципе пути её решения понятны: если нанотехнологии у пришельцев достаточно развиты, скажем, на порядок превосходят земные, то они могли бы собрать живой организм буквально по клеточке. Но не это самый сложный этап внедрения двойников. Главный экзамен они проходили после того, как закончилась двухнедельная изоляция. Скопировать тело сложно, но личность, со всеми её привязанностями и привычками, личность, тысячами уз вплетённую в единый человеческий организм… Скажем, если бы его Лилию попытались подменить, смог бы он этого не заметить, не почувствовать? Нет, это что-то из области невероятного!
    Разве что пришельцы владеют чрезвычайно сильной способностью к внушению. И это допущение Берга не радовало. Какой там не радовало – пугало оно! Инопланетные монстры, способные как угодно манипулировать сознанием окружающих людей, свободно разгуливают по Земле… Да, это тебе не Отто Шульц с его десятимегатонной бомбочкой и параноидальным страхом гиперпространственных перемещений.
    Берг вздохнул, потёр висок. Досужие фантазирования о монстрах-телепатах чего-то конкретно-полезного в расследование не добавят. Для конкретно-полезных фантазий нужны оперативные данные, а поступать они начнут только завтра, когда его сыскари возьмутся за работу. Пока же всё это – в сторону. Пока следует заняться той информацией, которая имеется в наличии. А в наличии были результаты обследований, которым пришельцев подвергли в карантине.
    Когда перечень тестов высветился на экране, Берг присвистнул восхищённо и ошарашено одновременно. Поиск иголки в стоге сена был детской забавой в сравнении с тем, что предстояло ему. И никто не гарантировал, что иголка хоть чем-то отличается от сена.
    Через час кропотливой работы Рихард мог с уверенностью сказать – на генетическом уровне отличий нет. Ещё через час пошли в корзину и данные по химическому анализу тканей. Он потянулся к самому громадному айсбергу – психотестам. И передумал. Другая идейка блеснула. Что, если копнуть глубже? Попробовать заглянуть, скажем, на субатомный уровень? Понятно, что не из нейтрино они сделаны, подобно «гостям» в бессмертном «Солярисе», но всё же…
    Проводить подобные исследования в медицинском учреждении, даже таком специфическом, как Лунный карантин, никому бы и в голову не пришло. Да у них там и оборудования для этого не было! Зато оно имелось в Лунограде, в НИИ Внеземных Материалов. Туда в первую очередь попадало всё, привозимое косморазведчиками. «Головастиков» из института наверняка ничем не удивишь. Главное, чтобы они не поняли, что очередные образцы – это не инопланетная органика, а анализы человеческих крови и тканей. Якобы человеческих…
    Берг улыбнулся. А это он, пожалуй, хорошо придумал, – поискать там, где никто прежде не искал, а не листать тонно-километры уже проанализированных специалистами данных, утешая себя байкой о «незамыленном глазе».
    Полчаса пришлось повозиться с задачей переброски образцов из хранилища карантина в лабораторию Лунограда. Разумеется, инспектор СБК имел полное право затребовать подобные исследования, даже приставка «по особо важным» была излишней. Но! Во-первых, с чего бы это господину Бергу, пребывающему в плановом отпуске, развлекать себя подобным образом? Во-вторых, отношение к СБК у «головастиков» Лунограда было, мягко говоря, неадекватным. Нет, затребованное они сделают, но сроки, сроки! И в-третьих, главных. «Головастики» обязательно заинтересуются, что за органику прислали им СБК-ашные «держиморды». Потому и предупреждал шеф – экспертов не привлекать! Потому и пришлось Рихарду вспомнить кой-какие навыки хакинга, полученные в академии.
    Вообще-то, хакать ничего не требовалось – с его правами доступа! Просто небольшие манипуляции с адресами и электронной подписью. Но и за такое «баловство» после первой кибервойны могли дать от пяти до десяти строгого режима. А после второй – «зачистить» без лишних разговоров. Хотя, после второй любителей «баловаться» почти не осталось. «Всемирная паутина», некогда покрывавшая планету, бесцензурная и безнадзорная, не признававшая государственных границ, была большей частью уничтожена. То, что уцелело, попало под жёсткий контроль спецслужб, и профессиональный хакер сегодня – это штатный сотрудник СБ. А любители – пацаны с романтической чепухой в головах, – любители, да, появлялись. Дураков пугали основательно, до дрожи в руках, чтоб от одной приставки «кибер-» шарахались. Если же попадался талант-самородок, то будь добр, голубчик, выбирай: либо работать на благо родной державы, либо… церемониться с тобой никто не станет. Не в том веке живём, чтобы церемониться. Предки доцеремонились – четверть населения планеты потеряли, едва ли не пятая часть суши стала непригодна для обитания. А потомки… потомки сами в своей жизни разберутся, как шеф говорит.

    Комиссар Арман позвонила в семнадцать сорок. Кажется, она была немного удивлена, но старалась этого не показывать.
    – Здравствуйте. Инспектор Берг?
    – Да, здравствуйте комиссар, – Рихард улыбнулся – как официально всё прозвучало!
    – Мою группу командировали в ваше распоряжение.
    – Вы уже в Столице?
    – Только что прилетела.
    – Давайте встретимся через час в Парке Конституции, на центральной аллее возле фонтана. Знаете, где это?
    – Думаю, что найду, – комиссар позволила себе улыбнуться.
    – Тогда до встречи.
    Она пришла первой, хоть Берг не опоздал ни на минуту. Стояла у фонтана, терпеливо ждала. В строгой светло-серой юбке чуть ниже колен, пастельно-розовой блузке с отложным воротничком, туфельках на низком каблуке, с маленькой сумочкой на плече, она выглядела обычным клерком, пришедшим на деловую встречу. Но Берга это сходство обмануть не могло. Такая ничем не примечательная внешность тоже оружие тайной полиции.
    Он улыбнулся, сравнивая нынешнюю комиссара Арман с прежней Лаурой. Глаз не видно под тёмными очками, но рисунок рта стал жёстче. А фигура не изменилась, только в движениях добавилось силы, уверенности.
    – Добрый вечер, Лаура. Или комиссар Арман?
    Она сняла очки, улыбнулась в ответ.
    – Добрый вечер, Рихард. Или инспектор Берг?
    Да, это была всё та же Лаура, какую он знал десять лет назад. Которую он очень близко знал десять лет назад.
    – Погуляем?
    – С удовольствием. Ты позволишь? – она взяла его под руку.
    – С удовольствием!
    – А ты изменился за это время. Знаешь, я удивилась, когда получила приказ. Срочная командировка в распоряжение службы безопасности Космофлота! Не каждый день такое бывает. И вдобавок выясняется, что неофициальным руководителем группы будет некто Рихард Берг. Совпадения-то быть не может! Ты ведь сам меня выбрал?
    – Да.
    – Не буду спрашивать почему, наверное, у тебя есть для этого основания. Но мне приятно в любом случае – увидеть старого друга после стольких лет.
    Лаура была женщина высокая, всего на два сантиметра ниже самого Берга. Если бы каблуки её туфель были повыше, то она могла бы смотреть на него сверху вниз. А так – их глаза были на одном уровне. Случайность? Ох, сильно Рихард сомневался, что комиссар тайной полиции что-то делает случайно.
    – Это что, с тех времён осталось?
    – Что? – он не сразу сообразил, о чём она спрашивает. Потом догадался, по привычке тронул шрам на виске: – А, это… Да, «подарок» Алима.
    – Я тогда испугалась, подумала, что ты погиб. Очень обрадовалась, когда в госпитале сказали, что ничего страшного, всего лишь царапина и контузия, что ты везунчик, каких мало. – Она замолчала ненадолго. Продолжила: – У меня командировка была, а когда я вернулась, узнала, что тебя в Столицу затребовали, в СБК. В отделе трепались – именно потому и затребовали, что ты везунчик. Мол, они таких и отбирают, «необычных».
    В голосе Лауры звучал едва заметный упрёк. Не упрёк даже, тень упрёка. Но Берг уловил. Потому что упрёк был справедливым – уехал он не простившись, и за все десять лет не позвонил ни разу, не написал. После возникшего между ними… Нет, он не стыдился, что поступил именно так. Он правильно поступил. Но с её точки зрения всё выглядело иначе. Тогда, до Лилии, он не умел объяснять.
    Лаура заметила, что он стушевался, поспешила сменить тему разговора:
    – Рассказывай, как ты жил эти годы, чем занимался. Я так понимаю, твоё звание «инспектор» – это бутафория, вроде твоего отпуска? Раз уж тебе в подчинение дают целую группу во главе с комиссаром. И не самым плохим комиссаром, по секрету скажу.
    – Нет, я правда инспектор. Инспектор по особо важным делам.
    – Ага, уже интересней. И сколько же у нас в СБК инспекторов «по особо важным делам»?
    – На сегодняшний день двое.
    – Тогда вопросов о твоём карьерном росте у меня нет. И о сфере интересов «инспектора по особо важным» – тем более. Перейдём к личной жизни. Ты женат? Дети есть? Рассказывай, рассказывай, я же не допрос веду.
    Рихард пожал плечами.
    – Да, женат. Жена – Лилия, дочь – Карина.
    – Сколько ей уже?
    – Четыре годика, – Берг улыбнулся, представив хохочущее личико Кариночки. – Жена говорит, что она моя копия. Хотя как это можно определить? Она ведь совсем кроха пока!
    Лаура засмеялась.
    – Ах, Берг, Берг! Фото у тебя с собой есть? Дай гляну, точно определю, кто из вас прав.
    Требовать она умела – не зря ведь комиссар! Пришлось лезть в карман, выуживать из бумажника пластиковый прямоугольник с голографией. Улыбающаяся Лилия держала на руках Кариночку, задумчиво грызущую палец.
    – Вот. Год назад снимал.
    С минуту Лаура разглядывала изображение.
    – Это, значит, твоя жена… Никогда бы не подумала, что ты такую выберешь. А дочь – да, похожа. Наверное, сыщиком хочет стать, как папа?
    – Шутишь! Нет, она рисовать обожает и с пластилином возиться. Всяких зверушек лепит. Забавные, у меня такие не получаются.
    – Что, часто с ней в зоопарк и в цирк ходишь?
    – Ну, часто… как получится. А зверей она любит, да. Иногда как выдаст что-нибудь, я не знаю, что и ответить. Последний раз, когда мы с ней в зоопарке были, она долго мартышек рассматривала, а затем и говорит: «Эти обезьянки плохие! Непослушные!» Я и рот открыл. Спрашиваю: «Почему, Кариночка?» «Если бы они были хорошие, их бы в клетку не посадили. Вот мы с тобой хорошие и послушные, нас поэтому не сажают!»
    Лаура даже поперхнулась от смеха. Покачала головой:
    – Стопроцентная мадмуазель Берг!
    Рихард подозрительно покосился на неё. С чего такие выводы? Потребовал:
    – Теперь твоя очередь о себе рассказывать.
    – А что обо мне? У меня всё просто и ясно. Звание комиссара получила, замужем побывала, сына родила. Правда, воспитанием заниматься времени нет, сбагрила мальчишку на попечение дедушки и бабушки, такая непутёвая. Но ты же нашу службу знаешь – родных лучше держать на расстоянии. Чтобы рикошетом не задело.
    – «Побывала замужем» – это в том смысле, что сейчас не замужем? И не планируешь повторно?
    Лаура отмахнулась от вопроса, как от назойливой мухи.
    – К чему? В «спутнике жизни» не нуждаюсь, а мужика в постель, – это разве проблема? Желающих всегда достаточно. Мужики на нас, девочек, как пчёлки на мёд летят. А, Берг?
    Отвечать Рихард не стал. Спутница его и не настаивала на ответе.
    Они давно свернули с аллеи и шли по узкой тропинке. В этой части парка кроме них не было ни души. Казалось, мегаполис внезапно исчез, или они каким-то чудом перенеслись в девственную, первозданную пущу. Старые, толстостволые дубы, непролазные заросли бузины вдоль тропинки, нетоптаная, поднимающаяся чуть не в пояс трава на полянах. И вдруг – стоило обогнуть очередной куст – чащоба расступилась, открывая искрящуюся в лучах заходящего солнца водную гладь.
    – Ух ты… – Лаура застыла на месте.
    Тихий вечер опускался на парк. Аромат цветов и травы, отступающего дневного зноя, волшебный аромат неподвижности и покоя, и ни дуновения ветерка, ни шелеста листвы вокруг. Лишь птичьи голоса разрушали безмолвие, да внизу время от времени лопалось озёрное зеркало всплеском невидимых в его золоте обитателей. И круги от этого всплеска расплывались, растягивались до самого берега, подёргивая мокнущие в воде серебристо-зелёные косы ив…
    По склону спускалась крутая тропинка, упиралась в крошечный бассейн с родниковой водой. Неожиданно Лаура наклонилась, сдёрнула с ног туфли, и, зажав их в руке, сбежала по этой тропинке вниз. Поставила обувь и сумочку на одной из каменных плит, выложенных разноцветной мозаикой, наклонилась к родничку и, зачерпнув воды, плеснула в лицо.
    – Ой, холодная! В самом деле, родниковая! – она сложила ладони лодочкой, подставила под бьющую из отверстия в плите струйку. Сделала несколько больших глотков из этой «чаши». Прошептала, зажмурившись от удовольствия: – Здорово…
    Рихард невольно залюбовался спутницей. Да, он не ошибся, комиссар Арман по-прежнему была той самой Лаурой. Его Лаурой…
    Будто почувствовав взгляд, женщина подняла голову и, улыбаясь, призывно помахала рукой:
    – Берг, ты почему до сих пор там? Иди скорее сюда! – и уселась на плиту, беззаботно болтая босыми ногами.
    Рихард осторожно спустился по тропинке, присел напротив. Лаура засмеялась.
    – Чему ты смеёшься? – не понял он.
    – Нет, ошиблась, не изменился, всё такой же. – Арман похлопала ладонью по плите рядом с собой: – Здесь ничуть не хуже, но ты предпочитаешь держаться от меня на расстоянии. Боишься, что опять начну к тебе приставать? Десять лет назад мне понадобился почти год, чтобы затащить тебя в постель.
    Она смотрела на него в упор. И хоть продолжала улыбаться, но в голосе звучала горечь.
    – Так уж и год. Месяц, кажется… – неуверенно возразил Рихард.
    – Ха, да ты не заметил! Берг, ты же мне сразу понравился, как только появился у нас в отделе. Но ты на меня внимания не обращал, вообще женщинами не интересовался. Пришлось действовать, сначала ненавязчиво, а потом и навязчиво. Обидно, знаешь ли, было самой парню на шею вешаться, но что мне делать оставалось? А когда добилась своего, когда поверила, что… ты сбежал. Попросту сбе-жал. И объясниться не удосужился. – Она помолчала немного. Спросила, иронично кривя губы: – Тебе что, было противно со мной? Зачем же тогда терпел, сказал бы честно.
    – Мне не было противно, – запротестовал Берг. – Наоборот.
    – Тогда почему?
    Он виновато развёл руками:
    – Извини, я не хотел бы обсуждать эту тему.
    На минуту над маленьким бассейном повисла тишина. Только родничок весело журчал, вырываясь из каменных оков на свободу.
    Наконец Лаура тряхнула головой:
    – Не нужно было говорить об этом, прости. Оно сидело внутри меня все годы, а сейчас прорвалось. Я ведь знаю – ты не скот и не подлец, и если вёл себя так, то у тебя были причины. И ты не обязан о них рассказывать. Каждый имеет право на собственного «скелета в шкафу». Главное – у тебя всё сложилось в жизни. У тебя есть любящая жена и любимая дочь. Я рада за тебя.
    Она замолчала. И вдруг добавила:
    – Я бы тоже хотела, что бы у меня была такая дочь.
    Берг недоумённо взглянул на неё:
    – И что тебя останавливает?
    – Ты не понял! Дочь, похожая на тебя, – уточнила Лаура. Усмехнулась: – Не пугайся, не собираюсь я тебя у жены отбивать. Просто так сказала.
    – Я понял, что ты шутишь.
    Рихард отвёл глаза в сторону. Фраза о дочери ему не понравилась. Вернее, не понравилось, как она была произнесена. Да, каждый имеет право на «скелета в шкафу»…
    Лаура наклонилась к родничку и, намочив ладонь, провела ею по лицу. А когда посмотрела на Берга, он снова увидел перед собой комиссара Арман.
    – Повспоминали прошлое и будет, ты же не на свидание меня пригласил. Чем моим людям предстоит заниматься?
    Да, не на свиданье… Хотя, и на свиданье тоже. Теперь Берг был уверен – ничего не изменилось за десять лет. Лауре он по прежнему может доверять, как самому себе. Пора приниматься за работу.
    Он вынул из кармашка микрокристалл.
    – Здесь досье на семерых человек. Прежде всего, надо выяснить, где они в данное время находятся, и взять их под наблюдение. Докладывать мне, как только появится какая-нибудь информация.
    – Ещё что-то?
    – Нет, пока всё. Будет информация, будут и распоряжения.
    – Ясно, – комиссар взяла кубик и аккуратно спрятала его в сумочке. Затем достала из неё зеркальце и косметичку: – Родниковой водичкой умываться полезно, но теперь следует исправлять это безобразие…

    Простившись с Лаурой у выхода из парка, Берг поспешил в Управление. Он надеялся, что первые результаты анализов из Лунограда поступили, и не ошибся. Он морально приготовился просидеть за компьютером весь вечер, а то и ночь прихватить. Но задача поиска иголки в стоге сена оказалась на удивление простой. Через двадцать минут он откинулся на спинку кресла и хмыкнул. С удовлетворением и недоумением одновременно.
    В пяти образцах из семи кислород и углерод имели моноизотопный состав, кислород-18 и углерода-13. Что ни по каким меркам нельзя было назвать обычным. Его противник допустил первый прокол и больше не выглядел всесильным. Распознать пришельцев оказалось очень легко, никакой психоанализ не требовался. Им не затеряться среди миллиардов живущих на Земле людей. Казалось бы, можно спокойно продолжать партию.
    Казалось бы… Но очень всё гладко получалось! Какой-то уж больно элементарный, прямо-таки любительский вышел прокол. Это во-первых. А во-вторых, подменили только группу высадки. Навигатор и пилот «Христофора Колумба» были людьми. Но не могли же они не заметить, как и когда произошла подмена? А если заметили, почему тогда участвуют в фальсификации? Нет, маловато ясности добавили в картину происходящего такие красивые и обнадёживающие итоги его «хитроумного» лунного гамбита. Чтобы сделать следующий ход, Бергу нужна была информация от сыскарей.
    Он взглянул на часы. «21:07». Что ж, на сегодня он сделал всё, что мог. Пора ехать домой.

Елена Коцюба

Земля, Крым, 1 августа
    Обратный перелёт из Санкт-Петербурга в Симферополь Елена не запомнила. Слишком сосредоточена была на собственных мыслях, раз за разом возвращаясь к вновь обретённому воспоминанию. «Девушка, вам плохо?» – спросил какой-то участливый старичок, когда она сидела в том питерском скверике, зажмурившись, сжимая ладонями виски. Да, ей было плохо, очень, очень плохо! Оттого, что всё стало на свои места. Теперь она знала, как погибли Вероника и остальные, знала, что с ними случилось после, и, самое главное, знала, что стало первопричиной ЧП.
    Какой же она оказалась дурой! Елене хотелось плакать от бессильной злости на саму себя. И от страха. То, что она нашла на дне пещеры, противоречило всем мыслимым законам природы и значит, не могло существовать. А если оно существовало, то исключительно потому, что создатели его разбирались в этих самых законах куда лучше, чем люди. Да, именно создатели, другого объяснения для этой находки не было. Горгона – замаскированный под планету артефакт внеземной цивилизации. Как минимум, цивилизация третьего типа по шкале Кардашева[10]. И ведь никто же всерьёз не верил в них! «Зелёные человечки» из замшелых анекдотов, – фи, моветон, даже не смешно. Привыкли считать себя хозяевами Галактики… и напоролись. Конкретно она, Елена Коцюба напоролась! И на миг не задумалась, дура набитая, о том, что за штука такая странная под ногами. Обрадовалась находке, кинулась исследовать всеми доступными способами. Хрясь по артефакту сейсмоударом… Вот и получила.
    Её логические умопостроения оказались верны: смерть остававшихся в лагере участников разведгруппы с «пенным облаком» была не связана. Вероника, Маслов, Коновалец погибли от инфразвука, вызванного низкочастотным резонансом сейсмоудара. Она их убила, пусть непреднамеренно, но убила. Однако убийство товарищей оказалось не самым страшным из того, что она умудрилась натворить. Не случайно на Горгоне нет землетрясений и ураганов! Наверняка она и от метеоритов каким-то образом защищена. «Удивительно тихая планета»… Сейсмоудара петрографа вполне хватило, чтобы активизировать артефакт. Она, Елена Коцюба, сумела «вступить в контакт» со сверхцивилизацией, рядом с которой люди выглядели не муравьями даже, так, амёбами. «Благодаря» ей «амёб» заметили. И начали над ними… экспериментировать?
    Для начала оживили умерших, хотя бы на время. Затем подменили одни события другими – не только в человеческой памяти, но и в кодированных голокристаллах регистрирующей аппаратуры. А что они ещё сделали? Что могли сделать? Да всё, что угодно! И то, что с ней самой заметных метаморфоз пока не происходило, Елену радовало мало. Совсем не радовало. Потому что ключевым словом было – «пока». Она ведь тоже побывала внутри «облака», в этой лаборатории чужаков. «Нет никакой соломинки! Ты – следующая!»
    Уже в Симферополе она сообразила, что через несколько минут увидит Нику. Нику, которую убила собственноручно. И вынуждена будет взглянуть в её серые, широко распахнутые глаза… мёртвые, остановившиеся. Боже, ещё и это испытание! Картинка из сна-кошмара таким ознобом шарахнула, что Елене захотелось развернуться и бежать на край света.
    Поздно! Аэротакси снижалось над бетонной площадкой у дома, белым пятном выступившего из черноты южной ночи.

    Ярослава перехватила её в дверях холла.
    – Добрый вечер, Лена!
    – Привет.
    Она хотела прошмыгнуть мимо, наверх, к Веронике. Раз уж придётся исповедаться, то лучше сразу. Как со стометровой вышки вниз головой.
    Но Медведева не пропустила. Мягко, но властно поймала её за руку:
    – Пойдём-ка со мной!
    Она буквально силой затащила Елену в гостиную, заставила сесть:
    – Ты уж извини, что я с дороги тебе не предлагаю ни умыться, ни поужинать. Но думаю, сейчас для тебя самое главное – выговориться.
    – Я хотела сначала…
    – …поговорить с Вероникой? Я поняла, поэтому и остановила. Чтобы не напороть горячки, попробуй сначала рассказать мне. Что случилось в Санкт-Петербурге?
    Елена опустила глаза. Откровенничать с Медведевой в её планы не входило. Перед ней-то она ни в чём не виновата! Ни перед ней, ни перед Круминем. Командир сам в ловушку сунулся, это Маслов правильно сказал. Увёл бы шлюпку сразу на корабль, ничего бы и не случилось. И с ней бы ничего не случилось…
    Выскользнувшая откуда-то мысль была такой гаденькой и подлой, что Елена скривилась от отвращения к себе. Получается, она не только дура, но и подлая тварь? Ищет, на кого можно переложить часть вины?
    Она кивнула не поднимая глаз:
    – Хорошо, слушай…
    Она постаралась передать разговор с Масловым слово в слово, не опуская эмоциональных высказываний бортинженера. Она тянула время, страшась перейти к самому важному. Потому что догадка, произнесённая вслух, больше не будет догадкой. Станет приговором.
    Медведева выслушала её молча, пожала плечами:
    – Степан испугался, чему ты удивляешься? Он умный, трезвомыслящий человек, он сразу понял, что его ждёт. Вполне предсказуемая реакция. Но на тебя-то с чего его истерика так подействовала? Тебя ведь трясёт всю. Почему?
    Нужно было собрать волю в кулак и сказать: «Потому что я вспомнила!» Потом будет легче. Опора исчезнет из-под ног и останется только полёт в бездну… Но Елена слишком долго пыталась сжать этот свой «кулак». Медведева всё поняла сама:
    – Ты вспомнила, что видела в пещере!
    Словно толчок в спину. И Елене осталось только произнести короткое «Да»…
    Когда всё было сказано, и чёрная вода омута сомкнулась над головой, она решилась поднять глаза. Медведева сидела в своём кресле, прямая, натянутая как струна, неподвижная. Словно сама пыталась пережить услышанное. Минуты две прошло, не меньше, прежде чем она расслабленно откинулась на спинку кресла, взглянула на рассказчицу.
    – Теперь понятно, из-за чего ты вернулась такая убитая. Но учти – то, что ты нашла в пещере, это одно, то, что случилось с ребятами, – другое. Ты сама установила связь между этими двумя событиями.
    – Но…
    – Не перебивай! Мы не можем проверить, связаны события в кратере с твоими действиями в пещере или нет. Если и связаны – сейчас это не важно. Не сейсмоудар, так что-нибудь другое случилось бы. Главное, мы теперь точно знаем, что столкнулись не с природным феноменом, а с целенаправленным воздействием артефакта сверхцивилизации. И должны понять, что с этим воздействием делать. А кто виноват… Это вопросец несвоевременный и никому неинтересный. Ты хочешь пойти к Веронике и рассказать, что благодаря тебе она умерла мучительной смертью, затем воскресла и, возможно, умирает во второй раз, ещё более мучительно и страшно? Молодец, благородно. Нашла способ хоть отчасти успокоить свою совесть. А ты никогда не пыталась задуматься о том, что чувствуют находящиеся рядом люди, когда ты поступаешь честно и благородно?
    – Но ведь это чистая правда…
    – Правда? Кому нужна такая правда! Правда, девочка, не может быть чистой. Правда – это грязь, кровь, боль и слёзы. Ради правды людей миллионами превращали в прах. Нет, Лена, чистой бывает только ложь. Ложь, помогающая уменьшить страдания человека, хоть на миг сделать его счастливым. Что, по-твоему, должна почувствовать Вероника после такого рассказа? Она и за тебя должна переживать, за твои угрызения совести? Ты хоть осознаёшь, что она любит тебя? Настолько любит, что дочь оставила, лишь бы быть рядом с тобой? Ты вообще понимаешь, что такое любовь?
    – Я тоже люблю Нику…
    – Перестань! Мне врать не нужно. Любить ты не умеешь, и никогда не умела. Разве что саму себя. Да, ты можешь быть хорошим другом, верным, надёжным – потому что тебе нравится быть такой. Тебе нравится, чтобы тобой восхищались. И чтобы тебя любили! А тебя любят, везучая… Так если не умеешь сама, хоть цени тех, кто это умеет! Считайся с их чувствами, а не только со своими.
    Елене казалось, что её лицо пылает огнём. Никогда никто не макал её так глубоко в собственное… И от этого хотелось орать, хотелось спорить, брызгая слюной и топая ногами. Только бесполезно было спорить. Потому что Медведева говорила правду.
    Ярослава замолчала на мгновение, затем подвела итог разговору:
    – Ты ничего не расскажешь Веронике о находке в пещере. И тем более не расскажешь о своих выводах. Понятно?
    – Да.
    – Вот и отлично. А сейчас – марш в душ, потом в столовую. Буду кормить тебя ужином. Проголодалась, наверное?
    – Нет.
    Жар внезапно сменился ознобом – Елена сообразила, что ничего не ела после того мороженного. Не ела и не хочется. А ведь это характерный признак. Началось?!
    Она испуганно посмотрела на Медведеву:
    – Подежуришь ночью у меня? Я боюсь, что…
    – И не подумаю! – оборвала её та. – Аппетит у тебя пропал из-за стресса – не каждый день инопланетян встречаем. Так что успокойся. Не хочешь ужинать – и не надо, сходи на море, искупайся, это очень хорошо успокаивает. К тому же на завтра шторм обещали, так что «лови момент». Только не заплывай далеко, ночь на дворе.

    Внизу, на пляже, огороженном глыбами утёсов и двухметровым парапетом террасы, было совсем темно. Дом из белого камня смутным силуэтом возвышался за спиной, в крайнем окошке первого этаже горел свет – Медведева пила вечерний чай по раз и навсегда заведённому распорядку. Елене жутковато стало: да как же так можно?! Откуда взять столько силы и выдержки?
    Она расстелила полотенце на неостывшей ещё гальке, подошла к воде, осторожно попробовала её ногой. Вода впрямь была тёплая и спокойная-спокойная. Не верилось, что через несколько часов придёт шторм.
    Она постояла с минуту в раздумье, затем решительно стянула одежду, бросила рядом с полотенцем, разбежалась и сиганула в воду.
    Море мгновенно остудило разгорячённое тело и начало нежно ласкать огромными мягкими ладонями. Елена заработала руками что есть духу. Было так замечательно плыть, плыть, плыть, ни о чём не думая. Что-что, а плавала она отменно. Когда-то в школе и университете занималась этим профессионально, но косморазведка и большой спорт – вещи несовместимые.
    Когда она остановилась, до берега было уже далеко. Дом Медведевой отсюда был неразличим, лишь продолжал слабо мерцать одинокий огонёк у самой воды. А выше по склону сияла целая россыпь огней. Посёлок. Где-то там, в гостинице, ждал Андрей, которому она так и не позвонила. «Что ж я за дрянь такая?» – ещё одна вина кольнула сердце. – «Почему всё, что я делаю, причиняет боль любящим меня людям?»
    Рядом были лишь небо и море, они не могли ответить на этот вопрос. Елена словно висела в пустоте, как тогда, в пещере. И над головой чёрным куполом раскинулась бесконечность. Тысячами своих звёздных глаз она смотрела на неё, на крохотную амёбу, барахтающуюся на дне мироздания. Амёбу, возомнившую себя властительницей всей этой бесконечности. Наглую, самодовольную амёбу. Такую же наглую и самодовольную, как миллиарды её сородичей. Жалкая горстка в масштабах Галактики. Одного движения хватит, чтобы смахнуть эту горсть в ничто.
    Её передёрнуло от ужаса и озноба. От невыносимого, космического холода, обрушившегося на плечи. Захотелось спрятаться от него, немедленно! Укрыться от звёздной бездны, исчезнуть, раствориться, стать маленькой каплей тёплого моря. Да, так и нужно! Не ждать, а уйти самой. Если нырнуть очень глубоко, чтобы не хватило воздуха всплыть, всё кончится быстро. Надо только решиться. Сейчас!
    Елена зажмурилась и по привычке набрала в лёгкие воздуха. Тут же одёрнула себя: «зачем мне воздух?» – с шумом выдохнула…
    «А ты никогда не пыталась думать о том, что чувствуют находящиеся рядом люди?» Слова прозвучали настолько отчётливо, что она невольно открыла глаза и огляделась по сторонам. Но рядом по-прежнему были только небо и море. А вдалеке темнел берег, с россыпями огоньков. Где-то там ждали её Ника, Андрей, родители, друзья. Люди, для которых она что-то значила в этой жизни. Тот лёгкий и быстрый выход, который она придумала только что для себя, – чем он обернётся для них?
    Она вздохнула и поплыла к берегу.

Рихард Берг

Земля, столица Еврόссии, 1 августа
    Берг припарковал машину в подземном гараже и пошёл к лифту. В принципе, подняться можно было и по лестнице, но время тратить не хотелось. Время, которое он мог посвятить семье.
    Квартира Берга была на пятом. Если точнее: на пятом и шестом, в двух уровнях. Просторная, светлая, с видом на реку и парк. Тот самый парк, где они гуляли с Лаурой. Холл этажа встретил привычным беспорядком на журнальном столике, – соседи! – толстым ворсом ковра под ногами, мягким светом незаметных в обивке потолка плафонов. Берг подошёл к двери, потянулся к кнопке звонка… и передумал. Поздно, Кариночка спит давно, негоже её будить. Как ни хотелось поболтать с дочкой, но он сдержался. Эгоизм это – не дать ребёнку выспаться. Он достал бумажник, нашёл в нём ключ. Магнитный замок тихо щёлкнул, впуская в квартиру. Домой.
    Как ни старался Рихард войти тихо, но Лилия услышала. Он и переобуться не успел, а жена уже была в вестибюле. Обвила руками за шею, прильнула, быстро чмокнула в щёку:
    – Привет.
    – Привет. Кариночка спит?
    – Ага.
    – Наконец и я выбрался домой.
    – Молодец. Иди, переодевайся, умывайся, а я ужин накрою.
    – А ты? Поужинала?
    – Нет, тебя ждала.
    – Десять же скоро! И я не обещал, что приду.
    – А я всё равно ждала. Ну давай, беги скорее! А то я голодная, – Лилия тихо засмеялась и, лукаво улыбнувшись, подтолкнула Берга к лестнице.
    Пока он умывался и переодевался, жена успела всё приготовить. И когда Рихард зашёл в столовую, она уже сидела за столом, зажав в кулаках нож и вилку, словно державу и скипетр своего королевства. Скомандовала:
    – Садись, садись, не стесняйся.
    На ужин, конечно же, был салат. Сегодня – овощной, заправленный низкокалорийным майонезом. Против самого майонеза Берг не возражал, но тот мешал разглядеть остальные ингредиенты. Посмотрев, как Лилия с аппетитом жуёт, он взял вилку, неуверенно поковырял в тарелке. Сверху лежали зелёные листики. Рихард отправил парочку в рот и ковырнул глубже.
    – Ешь, что ты его рассматриваешь! – притворно возмутилась Лилия. Горка салата в её тарелке успела уменьшиться на треть.
    Берг вздохнул, набрал салат на вилку, поднёс ко рту, недоверчиво кося на еду глазами. Так, что мы имеем? Кусочки варёного картофеля, морковь, маринованный огурец, зелёный горошек. И полоски чего-то белого. Кажется, не растительного происхождения. Доверия этот белый не внушал. Продолжая держать вилку на уровне рта, Рихард поинтересовался осторожно:
    – А это кто такой?
    – Где? А, это кальмар. Варенный.
    – Он считается съедобным?
    – Ты хочешь сказать, что я способна накормить тебя чем-то не съедобным?
    – Нет… А кусочка колбаски у нас не завалялось? – неуверенно спросил Берг.
    – Колбаски, на ночь? Ах, Берг, Берг! Я так старалась, а ты – «колбаски». Наверное, ещё и чтобы с салом?
    Лилия готова была обидеться по настоящему. Чтобы не допустить этого, он быстро отправил содержимое вилки в рот и начал усердно жевать.
    Салат из кальмаров был съедобным. Других достоинств Рихард в нём не распознал.
    – А хлеб где? – промычал он с набитым ртом.
    – Зачем тебе хлеб?
    – Хочу есть салат с хлебом!
    Лилия гыркнула неодобрительно, но спорить не стала. Сходила на кухню, вернулась с тарелочкой, на которой сиротливо лежали два тоненьких ломтика ржаного хлеба. Поставила перед Бергом:
    – Пожалуйста, вот тебе хлеб.
    – А белого у нас нет?
    – Белого нет! Этот полезнее. В нём больше клетчатки и меньше калорий. Я не хочу, чтобы мой инспектор по особо важным делам стал похож на колобка.
    – Считаешь, мне это грозит?
    – Пока я слежу за твоей диетой – нет.
    Когда он аккуратно выгреб из тарелки последние кусочки салата и вымакнул остатки майонеза хлебной корочкой, Лилия довольно улыбнулась:
    – Видишь, как вкусно, а ты есть не хотел. Между прочим, морепродукты очень полезны для мужчины.
    – Я думал, для мужчины полезно мясо.
    – У тебя превратные представления о здоровой пище. Пить что будешь, сок или кефир?
    – Я бы предпочёл кофе… если это не вредно для мужчины.
    – Это вредно для всех! Особенно на ночь. Будешь пить сок, грейпфрутовый.
    Берг лишь вздохнул. Спорить бесполезно. Да и не хотелось спорить. Здесь, в тихом, уютном гнёздышке их дома, хотелось подчиняться этой женщине. Его женщине…

    Историю знакомства Рихарда и Лилии нельзя было назвать банальной ни по каким меркам. Да и как может оказаться банальным знакомство инспектора СБК и учительницы из провинции? Молодого импозантного мужчины, пусть не красавца, но атлета с телосложением Геракла, и нескладной, вечно сутулящейся, бесцветной женщины? Вдобавок ко всему она была на пять лет старше. Пожалуй, единственное, что у них было общего, – они оба любили шахматы. Но познакомили их не ферзи с ладьями, совсем другие обстоятельства.
    То был первый год его службы в СБК. И был Рихард рядовым инспектором – без всяких там «по особо важным». И задачи он выполнял заурядные – обеспечивал безопасность полётов лунного челнока. Сутки – полёт туда и обратно, двое – дома. Рутина! Но именно в его смену челнок попытались захватить трое подонков из «Ашрам Шамбалы».
    Это были даже не террористы, скорее буйнопомешаные. Когда они поднялись из кресел и направились к кабине пилота, он ещё не знал ни кто они, ни чего хотят. Но когда один вдруг всадил керамопластовый, не распознающийся сканером нож под ребро некстати подвернувшегося мужчине, а другой коротким профессиональным ударом сломал шейные позвонки вставшей на дороге стюардессе, Берг понял – эти пошли вразнос, жизни восьми сотен пассажиров для них ничего не значат. И действовать придётся по варианту «Б». Стрелять на поражение, не вступая в переговоры.
    Использовать бластер или высокочастотный разрядник на борту челнока недопустимо, потому вооружён Рихард был только игольным парализатором и – на самый крайний случай – пулевым пистолетом. Двоих он снял сразу, раньше, чем те поняли, кто именно в них стреляет. Но третий успел схватить пассажирку и прикрыться нею, как живым щитом. У него был нож, он уже продемонстрировал свою непредсказуемость. И он пытался приблизиться к нейтрализованным сообщникам. Не затем ли, чтоб активировать пронесённую на борт бомбу?! Позже выяснилось, что никакой бомбы у них не было, и двигал «просветлённым», видимо, лишь страх перед неминуемой своей судьбой. Но Берг этого не знал. И он не успевал остановить врага, кроме как…
    Человеческая плоть – надёжный щит от микроигл парализатора. Но утяжелённую пулю в стальной оболочке ей ни за что не остановить. Берг выстрелил сквозь женщину. Одна жизнь в обмен на восемьсот – нормальный расклад. Единственное, что он мог сделать для этой нечастной – стрелять так, чтобы у неё остался шанс.
    Она выжила. Дотянула, пока челнок приземлился на космодроме, пока авиетка реанимации вёзла её в столичную клинику. Берг поехал с ней, хоть его никто не обязывал это делать. И когда выяснилось, что группы крови у них совпадают, предложил себя в качестве донора. Хоть это тоже не требовалось – в клинике был достаточный запас консерванта. Но он настоял. Он должен был так поступить.
    И когда, спустя три дня, она очнулась, Берг пришёл проведать её. И попросить прощения.
    Когда он вошёл в палату, женщина дёрнулась в ужасе. Не удивительно: взрывающийся пулями зрачок пистолета в его руке – последнее, что она видела перед тем, как потерять сознание. Да, он действовал правильно, в строгом соответствии с инструкциями. Он сделал больше, чем любой другой смог бы на его месте: ликвидировал террористов с минимальными человеческими потерями. Но это не значило, что она обязана была его простить. Конечно, на словах она простила сразу же. Но страх в карих глазах оставался. И Берг приходил снова, и снова, и снова…
    Когда Лилию выписали, Рихард отвёз её в маленький, провинциальный Тренчин. Доставил по месту жительства и начал прощаться. Но она прощаться не захотела. Для начала взялась кормить ужином. А после – попросила остаться до утра. Не то, чтобы Рихард не хотел оставаться, но он очень сильно сомневался, что следует так поступить. Однако развернуться и уйти навсегда – как было с Лаурой – здесь Берг не мог. В Лауру он ведь не стрелял в упор из «зигзауэра». Лилии пришлось объяснять причину, первый раз за всю жизнь. Единственный раз.
    Он ожидал, что услышав такое, женщина не станет его больше задерживать. Но Лилия рассмеялась:
    – Берг, но это же чепуха!
    – Это не чепуха, – возразил он.
    – Пусть не чепуха, – она не стала спорить. – Тогда мы будем всю ночь играть в шахматы.
    И они всю ночь играли в шахматы. Почти всю ночь, семнадцать партий. Десять-семь в пользу Рихарда. А потом оказалось, что всё-таки это чепуха. Не вообще чепуха, но конкретно с Лилией – чепуха.
    Утром – то их утро началось ближе к полудню – она спросила неожиданно:
    – А если бы тебе опять пришлось выбирать – после сегодняшнего – моя жизнь или восемьсот чужих, ты бы выстрелил?
    Рихард честно ответил:
    – Не задумываясь.
    Лилия помолчала немного, и вновь спросила:
    – Тогда почему бы тебе на мне не жениться?
    Логической связи между этим вопросом и предыдущим вроде бы не было. Но вроде бы и была. В самом деле, почему бы и не жениться? Вряд ли на свете много его женщин. А что касается любви… Берг начинал догадываться, что с этим вариантов у них нет, – им придётся любить друг друга до конца жизни.

    Покончив на кухне с посудой, Лилия заглянула в гостиную, села на подлокотник кресла рядом с Бергом, бездумно таращившимся в телевизионный экран. Там текло что-то сладковато-безвкусное, глупое, то и дело перемежающееся раскатами гомерического хохота невидимых «зрителей».
    – Что-то смотришь? – спросила.
    – Нет, просто отдыхаю.
    – Может, пойдём отдыхать в спальню? – она запустила руку за отворот его халата, провела острым ноготком по коже. – Я соскучилась.
    – А вчера утром?
    – Десять минут в душе? Это не считается.
    – Не уверен, что сегодня я способен на что-то стоящее…
    – Устал? Давай я тебе массаж сделаю, хочешь? Разуметься, хочешь. Пошли наверх, что тут смотреть! – и отобрала у него пульт, щёлкнула, гася на экране картинку.
    Наверху она сразу же включила ночник, указала на кровать, скомандовала:
    – Ложись на живот и расслабься. Я сама сделаю всё, что необходимо.
    Рихард не возражал. Позволил снять с себя халат, растянулся послушно посередине кровати, отодвинув в сторону подушки. Почему-то кровать эта называлась двуспальной, хотя на ней не тесно было бы и четверым. Удобная кровать. Удобная во всех отношениях.
    Он скосил глаза, наблюдая за происходящим в комнате. Лилия успела сбросить халат и заколку вынула, рассыпав волосы по плечам. Сейчас она доставала из ящичка трюмо крем для массажа, что давало мужу возможность полюбоваться аккуратной маленькой попой.
    Впрочем, любоваться пришлось недолго. Лилия запрыгнула на кровать, устроилась поверх его ног. И чувствительно шлёпнула по заднице.
    – Я что сказала?! Расслабиться, а не за голыми женщинами подсматривать! Закрой глаза и получай удовольствие.
    Берг закрыл. Ощутил, как пальцы жены мягко прикоснулись к его плечам, уверенными сильными движениями начали разминать мышцы, от шеи, вдоль позвоночника, к пояснице…
    – Переворачивайся!
    Он перевернулся, не раскрывая глаз. Теперь ему массировали лицо, грудь, живот. Мягкое тепло медленно растекалось по телу…
    Затем массаж сменился ласками более нежными и интимными. Берг наслаждался ощущением тепла, лёгкой тяжести прижавшейся женщины. И каждое её движение вызывало новую волну наслаждения, зарождавшуюся там, где их тела проникали друг в друга.
    Он обнял жену, провёл пальцами по шелковистой коже спины… И вдруг воображение отбросило его на десять лет в прошлое. Точно так же он гладил Лауру, и так же ему было хорошо тогда. Очень разные в жизни, в любви они оказались удивительно похожими. Настолько похожими, что он больше не был уверен, кого обнимает…
    Женщина застонала, начала двигаться быстрее. «Нет, это не Лаура, это Лилия!» – хотел было отогнать наваждение Берг. И передумал. Лилия, Лаура – какая разница? Для него они были одной и той же женщиной. Его Женщиной.
    Он улыбнулся и, крепко прижав к себе бёдра любимой, предоставил воображению право выбирать её имя.

Елена Коцюба

Земля, Крым, 2 августа
    Елена открыла глаза. За окном светило солнце, щебетали птицы в саду. Начинался новый, летний и погожий день. Она улыбнулась этому дню, и тут же испугалась своей улыбки. Тревожно прислушалась к собственному телу. Нет, слабости никакой она не ощущала, скорее наоборот, была бодрой, прекрасно отдохнувшей. Вечером поплавала от души и когда добралась до постели, заснула как убитая, никакие кошмары не беспокоили. А главное – есть ей хотелось прямо-таки зверски! Зря от ужина отказалась. Медведева правильно говорила вчера – нечего себя накручивать.
    Она села, потянулась, по-кошачьи выгнув спину. Потом отбросила простыню, вскочила с кровати, подошла к окну, распахнула. Впустила в комнату свежий утренний воздух и аромат цветущих олеандров. Долой всё лишнее, тело должно дышать! – стащила через голову ночную сорочку. Что за порядки придумала Ярослава, спать в этих тряпках? Ветер, трепавший верхушки деревьев на склоне, почуял новую добычу, обдал холодком разомлевшую после сна кожу, заставил покрыться мелкими пупырышками. Лена засмеялась ветру, провела руками по груди, животу, бёдрам, наслаждаясь ощущением молодого, здорового тела. Своего тела, знакомого до каждой складочки, до каждой родинки. И никаких метаморфоз с ним не происходило! Тут же вспомнился вчерашний заплыв. Вот дура! Неужто и правда, утопиться хотела? Нет уж, дудки, мы ещё поживём. Белопарусный кораблик на картине продолжал свой бег к горизонту.
    Она снова любовно погладила грудь. Теперь в душ. Контрастный душ – лучшее начало дня. Взглянула на свесившуюся со стула блузку, валяющиеся на полу шорты. Ощущать тело было так приятно, что и одеваться не хотелось. «А что, если пойти в душ голяком?» – мелькнула в голове озорная идея. – «Мужиков в доме нет, стесняться некого. Интересно, если Ярослава увидит, сделает замечание или только будет смотреть укоризненно? А, ерунда, стерпит. Что у меня есть такого, чего у неё самой нет? Всё то же самое, разве что кое-чего немножко больше».
    Елена засмеялась, довольная своей предстоящей выходкой, схватилась за ручку двери… и остановилась. Сообразила вдруг, что могла не только хозяйку дома встретить, но и Нику. Демонстрировать своё здоровье подруге было, по крайней мере, подло. Даже если забыть о вине…
    Она вздохнула, вернулась в комнату. Натянула шорты, взяла блузку, понюхала, брезгливо отбросила в сторону. После вчерашнего путешествия в Питер и обратно блузка требовала стирки, а ничего другого из гардероба у неё с собой не было, всё осталось в пансионате. Кто же знал, что так сложится, на денёк же летела! И Медведева сказала не брать… Вот пусть одеждой и обеспечивает! Хотя нет гарантии, что блузки и майки хозяйки дома на такую красоту налезут.
    На улице хлопнули дверью. Коцюба подбежала к окну, плюхнулась на подоконник, свесилась наружу. Ярослава шла по дорожке к клумбам с сальвиями, явно намереваясь срезать свежий букет.
    – Доброе утро! – окликнула её Елена.
    Медведева оглянулась, увидела в окне полуодетую девушку, улыбнулась и помахала в ответ:
    – Доброе утро! Ты не замёрзнешь? Ветер сегодня с утра свежий.
    – Не, я закалённая.
    – Спалось хорошо? Всё в порядке?
    – Ага, ты права оказалась, вчера просто трудный день выдался. Ярослава, у меня тут непонятка с одеждой нарисовалась, – Елена, хихикнув, тренькнула себя по грудям, заставив их обиженно подпрыгнуть. – Блузка просится, чтоб её постирали, а я ничего другого с собой не захватила. Не ходить же в таком виде?
    – Да, пожалуй, в таком виде не стоит. Что-нибудь придумаем.
    Через пять минут она была в спальне у гостьи. И сразу же протянула клетчатую рубаху с длинными рукавами:
    – Примерь, это самая просторная из тех, что у меня есть.
    Рубаха, в самом деле, оказалась просторная, пуговички на груди застёгивались. Длина подкачала – как-никак, Медведева была почти на десять сантиметров выше. Но длина – дело не смертельное. Рукава закатали, а края подола Елена стянула на животе в узел.
    – На первый случай сойдёт, – критично оглядев подругу, Ярослава кивнула. – Я как раз собираюсь в посёлок съездить, купить тебе что-то из одежды?
    – Да, купи какую-нибудь маечку. И белье. Ты мой размер знаешь?
    – Так ведь видела. А ты Веронику развлекай, не давай ей сильно киснуть. Она книги взялась читать, это правильно, но ты всё же будь чаще рядом. И не забывай, о чём мы вчера с тобой договорились.

Рихард Берг

Земля, столица Еврόссии, 2 августа
    Берг припарковал «фольк» на площадке с номером двенадцать перед зданием Управления Космофлота, вылез, захлопнул дверь и, глубоко вдохнув, огляделся по сторонам. В Столице начинался новый летний день. Газон искрился капельками то ли росы, то ли воды из поливалок; цветы на клумбах алели, желтели, синели, в общем, переливались всеми цветами радуги под голубым, прямо-таки весенним небом; внизу, в ивах, радостно щебетали; капитаны Мереж и Хаген весело улыбались со своих постаментов; и даже паренёк с бластером через плечо выглядел приветливым.
    Берг улыбнулся, вспомнив вчерашний массаж. И всё остальное, включая фантазии. «У тебя надёжная опора?» – спрашивал позавчера шеф. Да, у него надёжная опора. У него целых две надёжные опоры! Настолько надёжные, что шеф и представить себе не может. И поэтому он, инспектор Рихард Берг, готов к поединку с любым противником, каким бы могущественным тот себя не мнил.
    Рихард подмигнул бронзовым капитанам и уверенно зашагал к зданию.

    К десяти утра пришли первые данные от сыскарей. Люди Лауры установили местонахождение пяти объектов.
    Проще всего вышло с Булановым, который проводил отпуск в родном городке, вместе с женой и сыном, и целыми днями оставался на виду у соседей. Навигатор Алексей Буланов двойником не был, и, судя по отчётам экспедиции, к последней высадке отношения не имел. А если принять во внимание характер этого человека, то вполне можно допустить, что за те четверо суток, что он провёл на борту с чужаками, подмены навигатор мог и не заметить, – не заметили же её врачи лунного карантина! Разумеется, окончательные выводы делать было преждевременно, наблюдение за навигатором следовало продолжать. Но в предстоящем поединке он был фигурой второстепенной.
    Следующим в списке донесений шёл Коновалец. Этого тоже легко нашли: в Киеве, по месту жительства. Согласно показаниям соседей и записям видеокамер домофона, последние четыре дня Коновалец квартиру не покидал. Но он был на месте – биосканер фиксировал его присутствие внутри. Коновалец был двойником и действовал вполне логично для двойника, не желающего, чтобы его преждевременно распознали, – избегал контактов с людьми. Чем занимался в своём уединении лже-кибернетик, пока оставалось неизвестным. Но на сегодняшний день такая диспозиция Берга устраивала – эта фигура противника была надёжно блокирована, и в любую минуту её можно было снять с доски.
    Хуже дело обстояло с двойниками Коцюбы и Пристинской. Обе лже-разведчицы начали отпуск в кругу родных и близких. Первая со своим «бойфрендом» отдыхала в лесном пансионате, вторая безвыездно жила с родителями и малолетней дочерью. Больше месяца двойники тесно контактировали с самыми близкими людьми погибших женщин, и никто не заметил подмены. Это было плохо и непонятно. Но потом стало ещё непонятней. Обе они с разницей в день прервали отдых и отправились в Крым, на встречу с коллегой по экипажу Медведевой. И в настоящее время находились в её доме.
    Пилот Ярослава Медведева двойником не была. Но она несла вахту во время последней высадки. Это во-первых. Она была гражданской женой командира Круминя, это во-вторых. В её дом начали собираться двойники, это в-третьих. Если в случае с Булановым Берг склонен был поверить в неведение, то здесь вырисовывалось иное. Либо человек сознательно встал на сторону чужаков, либо был как-то обработан ими. И когда Берг плотнее взялся за её досье, вторая версия перестала казаться ему более вероятной.
    Пилот «Христофора Колумба» была человеком неординарным во всех отношениях. Оставалось только удивляться, отчего СБК не заинтересовалась её персоной до истории с двойниками? Интересного было много – досье пилота превосходило по объёму досье остальных членов экипажа вместе взятые. Например, там была история о том, как Медведева получила своё нынешнее место службы. Вернее, что случилось с её предшественником. Здоровый тридцатишестилетний мужчина, находясь на Земле в отпуске, вдруг почувствовал себя нехорошо, был госпитализирован, а затем списан из космофлота вчистую по профнепригодности с диагнозом «функциональное нарушение ориентации в пространстве». Сам бывший пилот утверждал, что ощутил недомогание после неожиданного столкновения в дверях Управления с Медведевой. Та, улыбнувшись, сказала ему: «Миша, даме надо уступить дорогу. Или ты заблудиться боишься?» Совпадение, конечно. Но таких совпадений в досье было слишком много. Берг не сомневался – Медведевой что-то известно о случившемся на Горгоне. Что-то неизвестное ему. И что он очень хотел бы узнать. Вдобавок ему интересны были мотивы, способные заставить человека играть на стороне чужаков. Не просто играть – пилот «Колумба» начинала казаться Рихарду ключевой фигурой в этой партии. И это было самое непонятное, а значит – самое плохое. Здесь можно было ждать чего угодно.
    Впрочем, мотивы в поставленную шефом задачу не входили, как и цели. Троих чужаков Берг мог «зачистить» в любое время, требовалось найти ещё двоих. Местопребывание лже-Круминя и лже-Маслова сыскарям пока что выявить не удалось. Оставалось ждать. Теперь работа Берга и будет заключаться в том, чтобы ждать информацию, анализировать её, делать ход и опять ждать. Миттельшпиль.

Ярослава Медведева

Земля, Крым, 2 августа
    На завтрак Ярослава приготовила отварной молодой картофель с грибной подливой и салат из помидоров и сладкого перца. Коцюба только вздохнула обречённо, укоризненно взглянула на неё:
    – Это что, поминки по моей талии? Вижу, придётся не только майку, а и новые штаны покупать. А то в эти я с твоей «диетой» быстро влезать перестану.
    Вероника хихикнула, закрыв лицо ладошками. И Ярослава улыбнулась:
    – Не преувеличивай. Я всегда плотно завтракаю, и как видишь, осложнений с талией не имею.
    – Сравнила! У тебя конституция идеальная – не толстеешь, не худеешь. А я мигом раскоровею на таких харчах.
    – Не растолстеешь. Море под боком – плавай больше, лишние калории сами уйдут.
    – Разве что так, – Коцюба плотоядно улыбнулась и макнула наколотой на вилку картофелиной в подливу.

    Ярослава сказала неправду – не всегда она плотно завтракала. Бывало, что завтрак, обед и ужин девочки Славы ограничивались тарелкой каши из дешёвой крупы-сечки, куском хлеба, кружкой козьего молока да тем немногим, что выросло на их крохотном огородике. А о существовании деликатесов она узнала лет в десять, когда наткнулась в школьной библиотеке на старинную кулинарную книгу. Когда-то…
    Родители Славы были врачами. Нет, не теми улыбчивыми людьми в белых халатах, которых все уважают и ценят. Не теми людьми из просторных светлых кабинетов больниц, которые умеют лечить в строгом соответствии с размером банковского счёта пациента. Организация «Врачи без границ» была одним из последних осколков прошлого мира, пережитком времён, когда многие наивно полагали, что все люди по сути своей – братья и сёстры, один народ, одно племя.
    Власти Еврόссии к ВБГ относились лояльно, не препятствовали свободному передвижению по планете. СБ всего лишь держало их под негласным наблюдением, как докучливых, но в общем-то неопасных сумасшедших. А чета Медведевых точно были сумасшедшими. Они и познакомились в каком-то богом и людьми забытом краю, а потом никогда не расставались. Мама Ярославы, маленькая, очень живая и подвижная женщина, не умела терпеть чужие боль и страдания. Всегда рвалась туда, где их было больше всего. И тянула за собой отца, большого и сильного, с чуткими пальцами хирурга. От отца Ярослава унаследовала внешность, от мамы… остальное. А ещё – её родители очень любили друг друга. Все оставшиеся им шесть коротких лет жизни.
    Последний раз они улетели в Южную Африку, в самый эпицентр вспыхнувшей пандемии. Тогда ещё думали, что это обычная геморрагическая лихорадка, искали вакцину. А когда через полгода стало ясно, что мутация вируса денге идёт слишком быстро, и единственный способ остановить пандемию, – это жёсткий кордон вокруг района её распространения, поражён был почти весь континент от Сахары до мыса Бурь. И все, кто не успел выбраться до введения карантина, остались там навсегда. Возможно, кто-то и выжил, смертность была высокой, но всё же не стопроцентной. Хотя, не умереть от денге и выжить на вновь одичавшем континенте – совсем не одно и то же.
    Всё это Ярослава узнала гораздо позже. А в пять лет она очень долго не хотела верить, что родители не вернутся. Ждала, когда снова откроется дверь, и мама крепко-крепко прижмёт её к себе, а отец подхватит и, смеясь, подбросит до потолка. И вечером, едва солнце начнёт опускаться к горизонту, они все вместе, втроём, побегут по крутой тропинке вниз, к морю. Туда, где волны с тихим шорохом накатывают на берег, и ветер бросает солёные брызги прямо в лицо…
    Из родных у Ярославы осталась одна бабушка – немолодая, не блещущая здоровьем женщина, сама нуждающаяся в помощи и поддержке. Именно тогда девочка узнала слово «деньги». Деньги нужны были, чтобы бабушка могла принести еду и одежду, чтобы в доме шла вода, и горел свет. Раньше деньги зарабатывали папа с мамой, пусть меньшие, чем врачи из городской больницы, но по меркам их посёлка вполне приличные. Теперь осталась только бабушкина пенсия. Славе пенсия не полагалась – её родители не хотели трудиться на благо державы, так почему же держава должна заботиться об их ребёнке? Нет, держава не была жестокой, держава была справедливой. Если бы бабушка отказалась от опекунства, Славу приняли бы в семейный детдом, а может, кто-то захотел бы её удочерить. В любом случае, жила бы она сыто и беззаботно. Но бабушка не захотела её отдавать, знала, что дочь никогда не простила бы такого. Бабушка поступила иначе – продала свою старую библиотеку и купила коз. Козы были ласковые, их можно было гладить и кормить с руки, они приводили забавных маленьких козлят. Но главное – козы давали шерсть! Бабушка научила Славу вязать из этой шерсти шарфики, носочки, шапочки, даже маленькие свитерки для детей. Когда начиналась весна, и в Крым приезжали туристы, вязаные вещи менялись на деньги. Это называлось «зарабатывать». Иногда деньги зарабатывались очень хорошо. Тогда у Славы появлялась новая одежда, и бабушка каждую неделю варила суп из мяса. Но часто деньги зарабатываться не желали…
    Бабушка мечтала, чтобы Слава училась в хорошей школе. Но хорошая была далеко, в городе, и стоила дорого. А в посёлке имелась только муниципальная, бесплатная, «для бедноты». Слава теперь и была «беднотой», и учиться ей пришлось именно здесь.
    В школе Медведеву сторонились и одноклассники и учителя. Учителей донимали собственные заботы, странная девочка, которая появлялась на каждом уроке и всегда сидела на первой парте, раздражала. Она приходила в школу не поиграть, не набедокурить, и даже не потому, что родители заставляли, – она приходила учиться! И училась, вопреки царящему за спиной бедламу, вопреки паршивому настроению учительницы, вопреки всему. Знала всё, что написано в учебнике, от корки до корки, даже сверх того, хоть никто и не требовал таких знаний. А вдобавок – у неё были неправильные, невозможные для маленькой девочки глаза. Они горели, как два крошечных солнца, и взгляда их не мог выдержать никто. Они будто видели человека насквозь.
    Многие одноклассники всерьёз верили, что Медведева умеет читать мысли. Конечно, это была полная ерунда, мыслей она не читала. Но зато безошибочно определяла, кто радуется, кто затаил злость или зависть, кто врёт, кто отчаянно трусит, а кому тоскливо, хоть плач. Сначала она была уверенна, что все это видят, разве такое скроешь?! Потом поняла – остальные ничего не замечают, если им не сказать, тыкаются друг в друга, словно слепые щенята. Она выкопала в энциклопедии подходящее название для своих способностей – сверхразвитая эмпатия.
    Ярославу в школе не обижали, но и друзей у неё не было. А она их и не искала – как дружить с человеком, когда видишь всё, что он чувствует? Видишь, как он врёт тебе в глаза, как завидует, злится. Она предпочитала забиться куда-нибудь подальше от людей, сидеть на прогретом солнышком склоне, пока козы щиплют траву. Смотреть, как лохматый шмель деловито перелетает с цветка на цветок, слушать, как внизу шумит прибой и кричат чайки, вдыхать перемешавшийся аромат цветов, хвои и моря. Или листать странички единственного уцелевшего от бабушкиной библиотеки томика стихов. И самой пробовать нанизывать бисеринки звуков и образов:
«Сверху небо, снизу море,
Тонкой строчкой дальний путь…
В звёздно-сказочном узоре
Тихо спит «когда-нибудь»
Точка слева, точка справа…
Сном закрытые глаза…
Вновь дракон девятиглавый
Охраняет чудеса…»[11]

    Когда Слава училась в последнем классе, бабушки не стало. И она поняла, что одна во всём этом мире, и никому нет дела до странной девушки с золотистыми глазами. Чтобы выжить, она должна ответить тем же, – холодным циничным безразличием. А унаследованный от мамы дар использовать в собственных целях, другого наследства у неё ведь не было.
    На следующее утро после «выпускного бала» Ярослава сложила в сумку единственные свои праздничные блузку и юбку, томик стихов, закинула сумку на плечо, захлопнула двери, спустилась по знакомой тропинке к морю и забросила ключи. Далеко-далеко. Чтобы никогда не возвращаться.
    Профессию она выбирала такую, где рядом будет поменьше людей и заполнявшей их грязи. И обеспечивающую достойный заработок, чтобы никогда впредь не чувствовать унижающую зависимость от этой дряни – денег. Она стала лётчиком-испытателем. Когда самолёт взмывал вверх, оторвавшись от взлётной полосы, – о, это и было настоящим счастьем! Купаться в свободе, парить, словно чайка, между двумя безбрежными синими мирами – Небом и Морем.
    Она так и жила – одна против всех. Независимая, свободная от обязательств, никому не нужная и ни в ком не нуждающаяся. Пока не наткнулась на Круминя…
    Если быть точной, то наткнулся именно он. Шёл по пляжу, крутил головой по сторонам и вдруг споткнулся, зацепившись ногой за шезлонг. Смутился, попросил прощения, скользнул взглядом по странице книги, которую она читала, удивился. «Вам нравятся стихи поэтов позапрошлого века?» – «Представьте себе, нравятся!» Фамилии автора на экране ридера не было, даты его рождения тем более, поэтому Медведева тоже спросила: «А как вы догадались, чьи это стихи? Неужели читали Волошина?» Мужчина отчего-то смутился ещё больше, пожал плечами: «Немножко».
    Так банально началось их знакомство. Впрочем, снова таки Круминь считал это началом их знакомства. На самом деле всё было несколько иначе. Ярослава очнулась от резкого толчка, досадливо подняла глаза… и с удивлением осознала, что не видит в стоящем перед ней низкорослом, немолодом мужчине того, что привыкла видеть в людях. В нём не было ни злости, ни зависти, ни жадности, ни себялюбия, ни страха… во всяком случае, страха за себя. Зато была в нём тоска. И чуть-чуть обиды – за почти прощёное предательство. Обиды и разочарования. Ей показалось это неправильным. Такой человек заслуживал, чтобы его любили.
    Ярослава смерила незнакомца взглядом, прикинула – а почему бы и нет? Одну маленькую несправедливость этого мира ей по силам исправить. Если больше некому, то любить этого человека будет она.
    Ох, как Круминь шарахался по началу! Он оказался слишком благороден, чтобы брать любовь, не отдавая взамен. А полюбить в ответ не умел – не научился управлять своими чувствами. Но Ярослава была терпелива. Она приручала его, словно дикого зверька, приучала к себе, к своей любви. Она твёрдо решила, что с одиночеством отныне покончено, и противостоять миру они будут вдвоём. Чайка решила свить гнездо. Вернулась в родные края, выкупила и отреставрировала старый особняк, уединённо стоящий на берегу моря.
    Особняк пустовал, сколько она себя помнила. Кто его строил, зачем? Неизвестно. В детстве Слава любила бродить по его гулким пустым комнатам, сидеть на мраморных плитах развалившейся беседки, пробираться сквозь рухнувшую колоннаду на уютный, закрытый от посторонних глаз пляж. Дом словно перенёсся сюда из таинственных Лисса и Зурбагана, о которых рассказывала бабушка. И девочка представляла, что она маленькая Ассоль, и вот-вот на горизонте заалеют паруса…
    Тогда принц за ней не приплыл. Ярославе пришлось самой искать его, пробираться к нему на корабль и вести в свою гавань. У неё почти получилось! Она победила всех в этом мире. Она была в двух шагах от личного, не от кого не зависящего и никому ничем не обязанного рая…
    И тут на её пути стала Горгона.

    После завтрака Ярослава отправила подруг отдыхать, а сама начала собираться в посёлок. Собственно, все сборы свелись к тому, чтобы взять сумочку и положить в неё платёжную карту. Она терпеть не могла того, что принято называть «домашней одеждой», – всякие там халатики, шортики, каприки и прочее. Любимой одеждой её были прямая юбка и блуза без всяких нефункциональных финтифлюшек. Для работы – брюки и рубаха мужского покроя. И уж тем более, она никогда не размалёвывала лицо, как клоуны в цирке.
    На несколько секунд Ярослава задержалась у зеркала, поправила воротничок. Вспомнила, что на улице ветер, собрала волосы в тугой хвост, затянула резинкой. Придирчиво осмотрела себя. Нормально.
    В гараже её поджидали два мобиля: двухместный спортивный малыш и мощный джип с откидным тентом. Сегодняшнему настроению и задачам больше соответствовал первый – тёмно-сиреневый «Феррари». К тому же батарея джипа была почти на нуле, следовало подзарядить её ещё на прошлой неделе. А лучше – заменить новой, большей ёмкости… Нет, менять батарею уже без надобности.
    Ярослава вывела спорткар из гаража на бетонную полосу, ведущую к петляющему по склону шоссе. Пешком, по крутой лесной тропинке, до посёлка было рукой подать, но ехать приходилось вокруг горы, по серпантину. Однако для скоростного «Феррари» двенадцать километров – не расстояние. Через две минуты она вырулила на шоссе и увеличила скорость. Ленивые инспектора дорожной полиции пока не выползали к кормушкам, можно было промчать в своё удовольствие. Ветер ворвался в кабину через открытое окно, заиграл прядью волос на виске. Ветер пел: «Свобода! Свобода!» – и не хотелось думать, что это всего лишь сказка, несбыточная мечта.
«Подняться в небо, затем упасть…
Для целой жизни – одна минута…
Что значит вечность? что значит власть?
Когда есть небо и привкус чуда…»

    Ярослава добавила скорости. Синий указатель с названием посёлка пронёсся мимо. Пусть! Полчаса ничего не решают в этом сражении, в её главном сражении. Полосатые столбики вдоль дороги слились в одну непрерывную линию. Встречные и попутные машины со свистом пролетали мимо. На поворотах приятно вдавливало в кресло, и ощущение полёта становилось почти реальных. Как здорово нестись так, чувствуя разворачивающиеся за спиной крылья! Гнать машину по автобану или скользить на глиссере, срезая верхушки волн. А лучше всего – оставить землю далеко внизу, и подняться в небо, как птица! В этот отпуск она как раз собиралась приобрести авиетку… Не судьба.
    Полчаса отдыха закончились. Она убрала ногу с педали акселератора, и белая полоса за окном вновь распалась на столбики ограждения. Сбросив скорость, Ярослава развернула машину назад к посёлку и начала прикидывать предстоящий маршрут. Первым делом – в универмаг, купить одежду для Елены. Дальше заскочить на рынок, взять свежей зелени. Потом в мясную лавку. И на обратном пути выполнить вчерашнюю просьбу Вероники. Глупую просьбу, но отказать она не могла.
    Она припарковала машину возле двухэтажного стеклянного здания поселкового универмага. На стоянке было пусто, и на втором этаже, в отделе женской одежды,
    покупатели пока отсутствовали. Мало этим летом туристов приехало, плохой сезон для местных.
    Только когда Ярослава, взяв несколько комплектов белья, начала выбирать майку для Коцюбы, в отдел напротив, торгующий пляжными товарами, зашла покупательница. Девушка лет двадцати пяти, с крашенными в медно-рыжий цвет короткими волосами, в клетчатых шортах и легкомысленном полупрозрачном топе, не столько скрывающем, сколько подчёркивающем сильное, тренированное тело. На ногах – кроссовки, в каких можно и по горам бродить, и по пляжу бегать, на голове – кепочка. Типичная туристка.
    Неправильная туристка! Девушка увлечённо перебирала купальники, весело переговариваясь с подошедшей продавщицей. И в то же время Ярослава ощущала направленное на себя пристальное, профессиональное внимание. Она усмехнулась едва заметно. Понятно, успели обложить. Она давно готовилась к этому, знала, что в СБК хлеб даром не едят.
    Выбрав майку и расплатившись, Медведева направилась к выходу. Проходя мимо прилавка с разложенными на нём бикини, замедлила шаг. Не в силах перебороть озорство, посоветовала «туристке»:
    – Берите этот. Хит сезона, красиво и неброско. На вас смотреться будет отлично!
    Медноволосая была не одна. На стоянке, метрах в десяти от «ферарри», приткнулся к бордюру бежевый открытый «опель». Водитель, парень в белой майке и в такой же бейсболке, увлечённо смотрел что-то идущее по ти-ви. И одновременно наблюдал за вышедшей из магазина женщиной в зеркало заднего вида. Ярослава снова усмехнулась, пошла к своему «малышу». О слежке она не беспокоилась. Ничего страшного, пусть ребята прокатаются за ней на рынок и в мясную лавку. И будет с них. Что она ещё собиралась приобрести сегодня, ищейкам знать не обязательно. Поиграем немного в кошки-мышки.
    Пока мышки уверены, что они – кошки.

Елена Коцюба

Земля, Крым, 2 августа
    После завтрака Вероника потянула Елена в библиотеку. Раньше та в эту часть дома не заглядывала и теперь чуть ли не с открытым ртом застыла, таращась на тянущиеся вдоль стен стеллажи. Зачем столько?! Жизни не хватит, чтобы прочесть! И к тому же чтение – неэффективный способ усваивать информацию. С видео не сравнить, а с гипно-аудио – и подавно!
    Неизвестно, сколько она стояла бы так, ошеломлённая тысячами разноцветных корешков, сотнями коробков, набитых книго-кристаллами, но Вероника, успевшая занять кресло у окна, потребовала:
    – Рассказывай, как слетала. А то мы с тобой со вчерашнего утра и не разговаривали по-настоящему!
    – Слетала… В Питере жарко, как и здесь, – Елена осмелилась потрогать корешок толстенного старинного (может, ещё с двадцатого века?!) фолианта.
    – Сейчас жарко, да? Я в последние дни температуру плохо различаю… И как там Стёпа?
    – Слизняк он, этот Стёпа. Перетрусил, в штаны навалял. Я от него столько гадостей услышала, ты не представляешь!
    – Маслов?! Да ты что, не может быть! – не поверила Ника. – Он же сильный и смелый… С ним то же, что и со мной?
    – Да. Никакой он не сильный и не смелый, обыкновенный трус! Противно, что в экспедиции вместе ходили.
    – Он не трус. Просто ему тяжело, он ведь один там. Мне легче, у меня есть вы. Надо было Стёпу сюда везти. Эх, мне за ним лететь следовало! – Вероника замолчала. Добавила тихо: – Ерунду говорю. Куда там мне лететь, еле хожу.
    Она сразу сникла. Помолчала, разглядывая сложенные в замок пальцы. Затем взяла лежащий на журнальном столике томик, начала листать.
    А Елена подошла к окну. Синоптики не ошиблись, с утра начало штормить. Волны бились о скалы, рассыпались фейерверками белых брызг, набрасывались на пляж, будто пытались проглотить его. Она повернулась к подруге:
    – А ты чем вчера занималась весь день?
    – Читала, думала… звонила родителям. Они волнуются, спрашивали, скоро ли я приеду, – Вероника подняла глаза и грустно улыбнулась. – Я сказала, что дня три-четыре побуду здесь. Врать не хочется, и правду сказать не могу. Поэтому так и ответила – дня три-четыре. Потом… меня не будет, я чувствую, что ухожу. Как вода сквозь песок…
    Голос её задрожал, и она оборвала фразу. Заставила себя улыбнуться, продолжила:
    – А ещё я разговаривала с Мышонком. Слава богу, она забыла, что видела той ночью. Опять ждёт, когда мама вернётся.
    От слов этих и особенно от улыбки у Елены комок стал поперёк горла. Если б Вероника ещё что-то сказала о дочери, не выдержала бы, разревелась. Но та, наконец, нашла нужную страничку:
    – Лен, послушай какая прелесть:
«Обманите меня… но совсем, навсегда…
Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда…
Чтоб поверить обману свободно, без дум,
Чтоб за кем-то идти в темноте наобум…».

    Здорово, правда? Это Волошин, крымский поэт девятнадцатого века. Или двадцатого? Не помню. Я раньше много читала. До того как…
    «…как встретила меня и влюбилась. И начала подстраиваться под мои вкусы и привычки», – мысленно закончила за подругу Елена. – «А я, дрянь такая, пользовалась тобой. Это ж так льстило самолюбию, что в меня не только парни, но и девчонки влюбляются!»
    Естественно, Вероника сказала по-другому. Коротко и нейтрально:
    – … поступила в Академию.
    За окном ветер срывал с волн пригоршни пены. Елене захотелось немедленно подставить лицо под его солёную свежесть, охладить горевшие щёки.
    – Ника, пошли на берег!
    – На берег? – удивилась такому предложению Пристинская. – Но там же шторм?
    – А мы не купаться. Только посидим на камешках.

    Волны перекатывали через пляж, доставая порой до нижней ступеньки лестницы. И лишь справа, под самым обрывом, сохранилась узкая полоска сухой гальки. Туда они и пробрались, разувшись предусмотрительно на террасе. Елена плюхнулась на гальку, прислонилась спиной к валуну, вытянула ноги, позволяя набегающей пене лизать пятки. Вероника опустилась рядом на корточки, зачерпнула рукой разноцветные камешки.
    – Лена, я вчера и позавчера думала… Ты можешь мне ответить на один вопрос? Но только честно?
    – Какой вопрос?
    – Пообещай, что скажешь правду.
    – Ну, обещаю.
    – Там, в кратере, когда вы нас нашли… Ты же видела меня, правда? Меня мёртвую, да?
    Противный комок снова стал поперёк горла. Елене хотелось энергично замотать головой, возмутиться, мол «что ты глупости выдумываешь?!» Но ведь пообещала. Она с трудом выдавила из пересохшего горла:
    – Да.
    Пристинская несколько минут молчала. Затем кивнула.
    – Значит, я умерла. Я ведь помню, как умирала. А сейчас – это не настоящая жизнь. Я ходячий труп, зомби, как в старинных ужастиках. Противно, наверное, когда рядом с тобой мертвец сидит, да?
    – Что ты такое говоришь?! – Коцюба обняла подругу за плечи. Та попыталась отстраниться, но Елена не позволила, крепче прижала к себе. – Я всегда буду рядом с тобой, слышишь? Что бы ни случилось!
    Вероника подняла на неё глаза. В их глубине светилась маленькая искорка надежды.
    – Правда?
    – Конечно правда!
    – Смотри, что я нашла.
    Она протянула руку, разжала кулак. На маленькой, почти детской ладошке её лежал камешек с дырочкой посередине.
    – Что это? – не поняла Елена.
    – Куринный бог. Он приносит счастье тому, кто его найдёт. Может и мне принесёт, и всё снова будет хорошо? Нет, уже хорошо! Я не знаю, кто и зачем меня оживил, но я им благодарна. Я ещё раз увидела Землю, голубое небо, деревья, море, Мышонка, родителей… и тебя. Теперь я готова. Правда, Лена, ты не переживай за меня. Я не боюсь, я готова умереть насовсем.
    Комок не помещался в горле. Он стал таким огромным, что звенело в ушах, и перед глазами всё расплывалось. Елена поняла, что ещё немного, и она не выдержит, слёзы фонтаном из глаз брызнут. Вскочила, отвернулась, упёрлась рукой в скалу, стараясь загнать комок назад, вглубь… И тут услышала слабый вскрик боли за спиной, шорох валящегося на гравий тела. Быстро обернулась.
    Вероника лежала, скорчившись, на боку, поджав руки и ноги. Лежала неподвижно. Потом резко выпрямилась, опрокинулась на спину, дёрнулась. Обмякла. Елена бросилась к ней, приподняла голову:
    – Ника! Что с тобой?
    Глаза Вероники закатились под веки, дыхания не было. Елена чувствовала, как тело в её руках холодеет с каждой секундой. Схватила за запястье, прижала пальцами – пульса не было.
    – Ника! Ника, не надо! Не уходи!
    Сначала осторожно, а затем что было силы она принялась трясти подругу. И с ужасом увидела, как сквозь побледневшую кожу проступают кроваво-алые пятна. Тогда она подхватила податливое, будто тряпичная кукла, тело, взвалила на плечо, и понесла в дом. Слёзы, которые больше никто не пытался сдержать, горячими струями хлынули по щекам.

    Медведева вернулась минут через двадцать. Нигде не задерживаясь, влетела в розовую спальню, будто чувствовала, что случилось в доме за время её отсутствия. Влетела, и остановилась на пороге. Взгляд её метался с усыпанного пустыми ампулами пола на лежащее поверх покрывала тело. Неподвижное, неестественно красное, едва заметно фосфоресцирующее. Затем она посмотрела на сидящую рядом с кроватью Елену и спросила:
    – Как это случилось?
    Коцюба смахнула кулаком застилающие глаза слёзы.
    – Мы были на пляже, разговаривали, и вдруг она закричала, упала на спину… И началось это. Я не смогла её привести в сознание! Давала нашатырь, но она же не дышит! И сердце остановилось. Что теперь делать?!
    – Не знаю, Лена, – Медведева опустилась в кресло. – Давай подождём. Может быть, Вероника очнётся.
    – Очнётся?! Что ты говоришь?! Она же умерла, навсегда!
    – Мы пока не знаем, что означает «умерла» для неё. Возможно, это какая-то новая фаза?
    – Ты!.. – Елена вскочила, бросилась к ней, сжав кулаки. – Ты! Как ты можешь?!
    Медведева не отвечала. Просто смотрела. И комок в горле Елены вновь взорвался рыданиями.
    – Это несправедливо! – не в силах дальше стоять, она опустилась на пол. – За что с нами такое сделали? В чём мы виноваты? Ладно, пусть я. Но Ника – она же как ребёнок! Она в жизни никому зла не причинила! За что её – так?!
    Медведева наклонилась, обняла за плечи.
    – Ни за что. Этот мир таков, Лена. В нём плохие вещи происходят в основном с хорошими людьми.

Рихард Берг

Земля, столица Еврόссии, 2 августа
    К вечеру пришли две новости от сыскарей, хорошая и плохая. Хорошая пришла из Санкт-Петербурга: ребята нашли таксиста, который вёз Коцюбу от аэровокзала в город. Она указала адрес – улица Захарьевская. А на этой улице стояла гостиница, отработав которую ребята вышли на след Маслова. Лже-бортинженер жил там два дня, и вчера к нему приходила девушка, по фото опознанная как Коцюба. Разговор был короткий, но видимо, эмоциональный, потому что девушка выскочила из номера, будто кипятком ошпаренная, а Маслов в тот же вечер из гостиницы съехал. Но это был след, причём свежий. Сыскари Лауры отработают его без труда.
    Плохая новость пришла из Крыма. Что-то случилось с Пристинской. Она упала на пляже ни с того, ни с сего, вероятно, потеряла сознание. Коцюба унесла её в дом, и больше та на глаза наблюдателям не появлялась. А главное – биосканером не фиксировалась. Если бы это была настоящая Пристинская, Берг решил бы, что она умерла. Но в данных обстоятельствах…
    В данных обстоятельствах дом на берегу моря становился центром непонятных событий. Время пешек заканчивалось, пришла пора двигать тяжёлые фигуры. Лаура сообщала, что вылетает в Крым. Она была отличным сыщиком, но информацией, достаточной для адекватных решений, не владела.
    Берг поморщился, потёр висок. «А завтра суббота» – подумалось неожиданно. Значит, снова не удастся провести выходные с Кариночкой. Ничего, разгребёт всю эту гадость и возьмёт неделю отпуска. Нет, две недели – пусть шеф только попробует не дать! И они всей семьёй махнут в Южную Баварию, к родителям Рихарда. Уж там-то у них будет сколько угодно свободного времени для игр, для прогулок в лес и на реку, и на дальние взгорья. И сколько угодно настоящего домашнего пива и жареных колбасок, которые умела готовить только мама.
    И ни одного кальмара поблизости. Даже варенного.

Елена Коцюба

Земля, Крым, 2–3 августа
    Весь день Вероника пролежала, оставаясь в своём страшном оцепенении. И Лена сидела с ней рядом, ожидая… чего? Она и сама не знала. Медведева буквально за руку уводила её обедать, потом ужинать, что-то накладывала в тарелки. Лишь поздно вечером зловещее свечение погасло, кожа Ники вернула свой обычный вид. Пристинская открыла глаза, обвела взглядом комнату, будто не узнавая, заметила подругу, слабо улыбнулась.
    – Лена…
    Елена тут же метнулась к ней, присела на краешек кровати, схватила за холодные, безвольно лежащие поверх одеяла руки. Сердце в груди отчаянно заколотило от радости… и страха.
    – Ника, миленькая, ты как?
    – Никак. Я надеялась, это всё, конец… Оказывается, нет.
    – Ну ты что! Ещё всё будет замечательно. Ты же нашла талисман.
    – Нет, Лена, я чувствую, – Вероника закрыла глаза, попробовала вздохнуть. И не смогла: – Дышать не получается… Страшно, когда я лежу так, разговариваю с тобой и не дышу?
    – Нет, не страшно. Если тебе так легче, не дыши.
    Вероника полежала молча. Затем попросила:
    – Лена, помоги сесть.
    Коцюба, подхватив её за плечи, усадила в кровати, подложила подушку.
    – Так удобно?
    – Наверное. Я почти не чувствую тела. Будто попала внутрь чего-то неживого.
    Елена закусила губу, не зная, что нужно сказать. Схватила лежащий на тумбочке томик.
    – А хочешь, я тебе стихи почитаю? Какие твои любимые?
    – Выбери сама, какие тебе понравятся.
    Елена читала стихи до позднего вечера. Рассказывала о детстве, юности, об учёбе в университете. Она о чём угодно готова была рассказывать, лишь бы не видеть бесконечную тоску в глазах подруги.
    Когда время далеко перевалило за полночь, пришла Медведева.
    – Что-то вы засиделись, девушки. Лена, тебе отдохнуть надо. – Обняла Коцюбу за плечи, мягко, но настойчиво потянула к двери: – Эту ночь я подежурю, твоя следующая. Ника, ты не возражаешь?
    – Нет, конечно, не возражаю. Иди, Лена, отдохни.

    Ночь пролетела, как одно мгновение. Кажется, только что опустила голову на подушку, закрыла глаза, – а уже светло в комнате. Елена поднялась с кровати, надела шорты и привезённую Ярославой майку. За окном начинался новый день, такой же летний и пригожий, как вчерашний. Но радости от этого не было, одна тоска на душе. Даже в зеркало смотреть не хотелось.
    Первым делом она заглянула в соседнюю комнату, к Нике. Казалось, та не меняла позы со вчерашнего дня, всё так же продолжала сидеть, опершись о спинку кровати. Скосила глаза на открывшуюся дверь, попыталась улыбнуться. Сидевшая в кресле Медведева заметила её движение, обернулась:
    – Доброе утро. Что-то ты рано встала. Выспалась?
    – Выспалась. Как у вас дела?
    – Нормально. Если выспалась, иди причешись, умойся, позавтракай и тогда приходи.
    Елена послушно развернулась, вышла из комнаты. Возвратилась через двадцать минут, выполнив все распоряжения.
    Медведева осмотрела её, кивнула одобрительно, встала:
    – Теперь другое дело. Общайтесь, а я пошла.
    Коцюба опустилась в освободившееся кресло. Да, всё в комнате оставалось, как вчера. Лишь битое стекло Медведева убрала, и аммиачная вонь выветрилась. Но какой-то посторонний запах в комнате присутствовал. Она принюхалась. Еле уловимо пахло миндалём.
    – Синильная кислота, – Пристинская заметила, как шевелятся её ноздри, грустно улыбнулась. – Ярослава предупреждала, что не подействует, но я надеялась…
    – Почему, Ника?! – ужаснулась Елена.
    – Устала. Не хочу так: умирать, воскресать, опять умирать. Неправильно это, плохо. Я не боюсь смерти, Лена, но только чтобы насовсем. Чтобы больше не было этого… А не выходит. Даже умереть не получается по-человечески. Инъекции в сердце, в аорту… Бесполезно. Знаешь, у меня и кровь не течёт.
    Предательская слезинка выкатилась из глаза, побежала по щеке Елены. Вероника заметила:
    – Не плачь, Леночка. Мне не больно. Совсем.

Рихард Берг

Земля, Крым, 3 августа
    Берг отпустил такси, огляделся. Посёлок будто заснул в полуденном зное. Маленькая пустынная площадь, обветшавшее здание местного автовокзала, невзрачная двухэтажная гостиница. «Захолустье» – всплыло в памяти где-то вычитанное слово.
    На площадке перед гостиницей пестрели зонтики летнего кафе, словно огромные экзотические грибы. Под крайним «грибком» сидела Лаура, потягивала сквозь соломинку коктейль. Увидела Берга, поднялась, улыбаясь, направилась к нему. В коротких светло-зелёных шортах, лимонно-жёлтом топе из-под которого легкомысленно выглядывал пупок, и в белой бейсболке, комиссар Арман казалась такой же молодой, как десять лет назад. А то, что на талии у неё не добавилось лишнего за эти годы, Рихард видел воочию.
    – Привет! С приездом! – Лаура бесцеремонно чмокнула его в щёку. – Я сняла тебе номер в этих трущобах. Выбирала самый лучший. Во всяком случае, вода идёт и кондиционер работает.
    – Да ты что, здешние аборигены знакомы с благами цивилизации?
    – Представь!
    Лаура подозрительно серьёзно посмотрела на него:
    – Не будешь сердиться за то, что я сняла нам двухместный, под видом семейной пары? Для маскировки. – Увидев, как вытаращились глаза Берга, не выдержала, рассмеялась: – Не пугайся, я пошутила! Я живу в соседнем. Если понадобится маскироваться, разыграем курортный роман.
    – У тебя шутки…
    – Не сердись. Твой номер двенадцатый, мой – одиннадцатый. Иди, переодевайся. Я буду ждать в кафе.
    Двенадцатый номер располагался на втором этаже гостиницы и оказался «полулюксом» – «люксов» в гостинице не имелось, видимо, у хозяев совести не хватило называть что-то в этом «клоповнике» люксом. Тут и с полулюксом явный перебор получался. Но вода действительно шла, причём и горячая, и холодная. А Берг бы не удивился обнаружить в кранах только холодную. Или ещё смешнее в такую жару, только горячую. Но так как ожидания были приятно обмануты, то он не отказал себе в удовольствии постоять под душем. И только затем принялся рассматривать своё временное обиталище.
    Две комнаты, гостиная и спальня. В гостиной – диван, два кресла, столик, экран ти-ви на стене, минибар со встроенным холодильником. Минибар блистал первозданной пустотой, в холодильнике одиноко лежала бутылка минералки. Всё лучше, чем ничего. В спальне – кровать (не сравнить с их домашним полигоном), тумбочка, ещё два кресла, платяной шкаф. Берг заглянул внутрь шкафа. Оказывается, Лаура не только номер сняла, но и «пляжным обмундированием» для напарника озаботилась: в шкафу лежали шорты, майка, бейсболка, сандалии и двое плавок. Аналогичный комплект приехал в чемодане Берга – подготовленный Лилией. Рихард вывалил его на кровать, сравнил. Один в один, разве что майки и бейсболки оттенками различались. Зато шорты и сандалии совпали с точностью до производителя. Он покрутил их в руках, хмыкнул. Надо же, оказывается, до таких мелочей… На миг кольнуло ощущение нечаянной вины, но он тут же отогнал его. Ерунда, Лаура сильная, она с этим прекрасно справляется. А одежда… Он будет носить эти комплекты по очереди, чтобы не обидеть ни одну из своих женщин.
    Берг сунул наряд «от Лилии» в шкаф, облачился в наряд «от Лауры» и отправился знакомиться с диспозицией.
    Лаура сидела всё под тем же грибом-зонтиком. Увидев выходящего из дверей Берга, подхватила пляжную сумку, шагнула навстречу.
    – Вижу, не зря я одежду в шкаф положила, – улыбнулась, взяв его под руку. – Размер угадала?
    – Угадала. Но и я не забыл пляжную форму захватить.
    – Почему же эту одел, а не ту, что привёз?
    – Подумал, что тебе будет приятно.
    – А-а-а! Мне приятно.
    – Куда идём?
    – Прогуляемся немного. Здесь есть одно место, с которого отличным морским пейзажем полюбоваться можно.
    Они свернули с главной улицы и, пропетляв минут десять по кривым переулкам с лающими за высокими заборами псами, вышли на пустырь за посёлком. И дальше – по едва заметной тропинке, бегущей вдоль обрыва.
    Берг осторожно заглянул вниз, присвистнул. Не отвесная стена, но всё же. Если сорвёшься, то лететь до проходившего внизу шоссе метров триста, не меньше. А потом – шлёп!
    – Ты вниз не заглядывай, – одёрнула спутница. – Посмотри лучше правее, вдоль берега. Вон туда.
    Берг послушно проследил взглядом за её рукой. Ниже шоссе тянулись прибрежные скалы, кое-где расступаясь, открывая уютные маленькие бухточки. В одном из таких мест белел двухэтажный особняк, окружённый небольшим цветущим садиком.
    – Это и есть дом Медведевой. Она его называет «Гнездо чайки». – Комиссар извлекла из сумки тяжёлый морской бинокль: – Возьми, десятикратное увеличение.
    Берг поднёс бинокль к глазам, начал рассматривать особняк внимательнее. Передняя стена в шесть окон, застеклённый квадрат светового колодца на крыше, забор из дикого камня, вместительный гараж, беседка над обрывом, внизу заметен угол крыши лодочного ангара, напротив калитки – посадочная площадка для авиетки, от ворот гаража тянется вверх, к шоссе, выложенная плитами дорога.
    – Неплохой домик у пилота. Я бы даже сказал, очень неплохой домик.
    – Да. И машины в гараже «очень не плохие». И «очень неплохой» глиссер на воздушной подушке в ангаре.
    – Красиво жить не запретишь
    – Так то оно так, но… Я заглянула краем глаза – на кредитном счёте у Медведевой денежек скопилось примерно столько, сколько и должно быть, исходя из её заработка. Она их почти не тратит. За что тогда купила всё это? Наследство от богатого дядюшки она не получала, и у Круминя денег не брала.
    – Медведева до косморазведки лётчиком-испытателем работала. Тогда скопить разве не могла?
    – Могла. Только мои ребята историю её банковских счетов проверяли от и до. Не копила она до знакомства с Круминем, тратила всё, что зарабатывала. Одним днём, как говорится, жила. А четыре года назад, как раз перед тем, как на «Христофор Колумб» прийти, она вдруг этот особняк приобрела. Предположим, по бросовой цене купила – тогда здесь одни развалины были. Но в восстановление сколько денег вбухать пришлось? И что интересно – строительной фирмы, которая этим занималась, больше не существует, никаких договоров, платёжек, актов не сохранилось. И со всеми её крупными покупками так. Впечатление, что ей всё дарят, за «красивые глазки» как бы. Попросила, и подарили.
    – В наше время бывает такой альтруизм?
    – Смотря кто просит. И как просит. Медведева ведь здешняя, выросла в посёлке, её здесь все знают. Так местные говорят, что она ведьма. Ведьма – обхохочешься! Двадцать третий век на дворе, нанотехнологии освоили, к звёздам летаем, а здесь – ведьма! Прямо средневековье какое-то.
    Лаура взглянула на Берга. В глазах у неё смеха не было, лишь невысказанный вопрос. Поняв, что ответа на него не дождаться, она продолжила:
    – Пока хозяева в экспедиции, в доме живёт семья из посёлка, за порядком следят. Муж, жена, сын. Женщина – в прошлом одноклассница Медведевой. Платит хозяйка щедро, потому соглашаются там жить. Но только когда Медведевой на Земле нет. А едва хозяйка возвращается, они в посёлок съезжают. И больше никто из местных к дому у моря близко не подходит.
    – Неужто боятся?
    – Скорее опасаются. Вообще-то в посёлке она никому зла не делала. Наоборот, школе местной помогает. Но опасаются её.
    – Понятно. Что наружка даёт?
    – Наружное наблюдение за домом и его обитательницами ведётся со вчерашнего утра. Коцюба и Пристинская за пределы особняка не выходили. Медведева вчера приезжала в посёлок. Купила продукты, женскую одежду, судя по размеру, для Коцюбы. Затем ребята её потеряли.
    – Что значит «потеряли»?
    – Вести её, когда она за рулём, невозможно. Не ездит, а летает. Мои ребята профессионалы, но дольше пяти минут у неё на хвосте провисеть не смогли.
    – Что ж ты хочешь, твои ребята, конечно, профессионалы, но всего лишь сыщики. А она – пилот-косморазведчик, в прошлом – лётчик-испытатель. Ещё что-нибудь интересное заметили?
    – Заметили, – кивнула Лаура. – Здесь столько интересного, что я за всю свою карьеру в тайной полиции не встречала. Не скучная, смотрю, работа у инспектора космофлота.
    – Не скучная. Так что там?
    – Пристинская. Вчера утром с ней что-то случилось на пляже, я докладывала. А перед этим у них с Коцюбой был забавный разговор. Правда, из-за шторма слышимость плохая. Здесь то, что удалось восстановить после фильтрации шума.
    Она отстегнула с ремешка визифон, включила воспроизведение звукозаписи. Сквозь шорох отфильтрованного шума прибоя прорывались отдельные слова и обрывки фраз. Берг дослушал до конца, внимательно посмотрел на напарницу, протянул руку:
    – Дай-ка мне запись.
    Лаура послушно извлекла перламутровый кубик.
    – Копии не делалось.
    – Правильно, – Берг спрятал запись в карман. – Что ещё?
    – Я докладывала, что после происшествия на пляже отметка Пристинской пропала с биосканера. Если сопоставить это с разговором… В общем, вчера вечером я на сто процентов была уверена, что Пристинская умерла. А сегодня… Посмотри внимательно на крайнее левое окно второго этажа. Видишь? Это она сидит в постели. И аудиодатчики её голос фиксируют.
    Берг навёл бинокль на указанное окно. Действительно, была видна женская головка с коротко остриженными светлыми волосами и плечи с узенькими бретельками ночной сорочки. Пристинская сидела, опершись на спинку кровати, по-видимому, слушала собеседницу, находящуюся в глубине комнаты.
    Рихард опустил бинокль, повернулся к Лауре. Та, упреждая вопрос, кивнула:
    – Это пока всё.
    – Хорошо, пусть ребята продолжают наблюдать. Что у нас дальше по программе?
    – Пойдём, покажу окрестности. Здесь недалеко тропинка, по которой можно спуститься прямо к дому Медведевой, – Лаура сунула бинокль в сумку и пошла назад.
    Не доходя до крайних домиков посёлка, они свернули с тропинки и вскоре оказались в лесу, сбегавшем по склону. В тени деревьев сразу стало прохладней, и Берг с облегчением вытер выступивший на лбу пот.
    – Здорово здесь, настоящий лес. Я этим летом ещё на природу не выбиралась, времени не было. Иногда так хочется отключиться от работы, от всей этой гадости, которой приходится заниматься, и просто по траве босиком пробежаться! – вздохнула идущая впереди Арман. Покосилась через плечо: – А ты не жалеешь, что ушёл из полиции? Правильно, чего там жалеть! В дерьме копаемся. Я не понимаю, откуда у людей столько злобы берётся, столько ненависти? Ведь живём, вроде бы, в красивом, благоустроенном мире. Ты посмотри вокруг, как прекрасно! Только человек всё портит.
    – Не обобщай, люди разные.
    – Разные… Коллеги из криминальной полиции рассказывали недавно… Ты знаешь, какой самый ходовой товар на чёрном рынке? Наркотики? Детское порно? Ничуть не бывало! Фильмы со сценами насилия, причём желательно не постановочные. Самые дорогие – документальные съёмки убийств, истязаний, пыток, изнасилований, садистских извращений. Так-то! А мы ввели цензуру в прессе и на телевидении и радуемся. Отучили, мол, народ от агрессивности, воспитываем его положительными эмоциями. И если бы они только фильмы смотрели… Год назад я занималась одним делом – маньяк, серийный убийца. Нападал на молоденьких девочек, лет тринадцати-пятнадцати, душил, насиловал мёртвых, уродовал тела. Двенадцать трупов за год. Криминальная полиция не могла на него выйти, поэтому подключили нас, с нашими методами. Мы его, конечно, вычислили, хотели взять с поличным, но опоздали. Когда я в подвал спустилась, он уже резать начал. Эта картина у меня до сих пор перед глазами стоит: на полу тело девочки, всё в крови, и он рядом сидит, в одной руке скальпель, в другой… И ведь полное ничтожество! Короче, я решила, что он не заслуживает нашего гуманного правосудия.
    – Ты не веришь в правосудие?
    – В лучшем случае он бы получил пожизненное. А если бы не удалось доказать его участие в остальных эпизодах? А если бы его признали невменяемым? Как долго наши гениальные психиатры с ним возились бы? Лет пять? А затем отрапортовали бы, что он выздоровел и опасности для общества не представляет? Это правосудие? Нет! Я попросила ребят, чтоб они оставили меня с ним с глазу на глаз «поговорить». Когда эта мразь увидела, что я достаю из кобуры пистолет, он на коленях ползать начал, пытался ноги мне целовать. Плакал, кричал, что раскаялся, что во всём сознается, – только чтоб я его не убивала. Вот идиот, думал, что я его смерти хочу! Нет, я постаралась, чтоб он испытал боль и ужас всех тринадцати девочек, вместе взятые. И когда эта мокрица корчилась от боли в собственной крови и дерьме, вот тогда это было правосудие. Вот тогда это была справедливость!
    Берга будто холодом обдало. Не от самих слов, а от того, как они произнесены были. От того, что увидел другую Лауру. А такую он её видеть не хотел. Не должна его женщина быть такой!
    Он остановился. И Лаура остановилась, словно почувствовала его озноб. Обернулась. В её глазах был страх.
    – Рихард, я соврала. Когда я всаживала в него пули, одну за другой, в самые болезненные места, когда стояла и смотрела, как он подыхает… я ведь не о правосудии думала. И даже не о девчонках тех. Мне приятно было, почти как в экстазе… Я и сейчас, когда вспоминала, удовольствие испытывала. Рихард, почему?! Я не хотела тебе этого рассказывать!
    Нет, он ошибся, решив, что Лаура Арман не изменилась за десять лет. Видно, нельзя ежедневно соприкасаться с ненавистью и жестокостью, и не заразиться при этом. «…Для нас их цели и намерения значения не имеют. Наша тактика и стратегия – уничтожить…» – зазвучал в голове голос шефа. И тут же вспомнился рассказ о берлинских исследователях. Что, если жестокость и нетерпимость тоже записывается в наших ДНК?! Люди пропитали ними собственную планету и теперь пытаются выплеснуть в космос, заставить Вселенную играть по своим правилам. Холодом повеяло от неожиданной мысли – а на чьей, собственно, стороне он, Рихард Берг, играет в этой партии?
    – Почему ты смотришь на меня такими глазами? – Лаура скривилась, закусила губу. – Ты думаешь, я такая же мразь, как тот подонок?!
    – Нет, что ты! Ничего подобного я не думаю, – Рихард опомнился, шагнул к ней, взял за руку. – Это всего лишь издержки профессии. Никто не застрахован.
    Разве он мог судить её? После того, как сбежал, решив, что не готов отвечать за человека, которого привязал к себе. Да, каждый имеет право на «скелета в шкафу»…
    Лаура несмело улыбнулась.
    – Ты, правда, не считаешь меня моральной уродкой?
    – Правда, – Рихард притянул её, обнял за плечи. – А почему мы остановились? Ты обещала тропинку показать.
    – Да мы уже пришли. Тропинка вон за теми кустами.

Ярослава Медведева

Земля, Крым, 4 августа
    Шторма хватило на два дня. А потом он ушёл так же неожиданно, как объявился. Ярослава выглянула утром в окно и увидела, что листики маслин чуть трепещут в утреннем бризе, а дальше, до самого горизонта, – лазурь. Бесконечное синее небо над бесконечным синим морем. Солнце поднялось едва на ладонь, её маленький садик дремал под длинной тенью скалы. Ещё было очень рано, и девочки наверняка спали…
    Не спали – одёрнула она себя, выныривая окончательно из утренней неги. Не спали. Елена дежурила в эту ночь, а Вероника… Вчера Пристинская дважды проваливалась в… Ни сном, ни беспамятством это не назовёшь, точнее всего сказать – в смерть. Дважды умирала и воскресала. Это днём, а ночью, пока она, Ярослава, спала, – единственная в этом доме спала, – ночью, возможно, и ещё умирала. Возможно, и сейчас была мёртвая.
    Сердце больно кольнуло. Сегодня воскресенье, ровно неделю назад Вероника прилетела искать помощи. А она не смогла помочь. Не жизнь вернуть, – это было бы слишком хорошо! – но и в той малости, что Ника просила позавчера, не знает, как помочь. Она, считавшая себя такой сильной, не может НИЧЕГО. Ей остаётся лишь наблюдать за этой чудовищной, нечеловеческой агонией, и думать. Сопоставлять этих двух девочек, – одинаково умерших на Горгоне, заново родившихся на Горгоне, вернувшихся с Горгоны, – и пытаться понять. Почему чуткая, открытая для любви Вероника распадается на глазах, а самовлюблённая эгоистка Елена становится крепче с каждым днём? В чём здесь высшая справедливость? Что хотели донести людям создатели Горгоны? Ярослава надеялась, что если сможет понять это, то сможет уберечь Круминя.
    Она оделась, вышла из комнаты, на цыпочках подошла к угловой спальне. За дверью голос – Елена читает стихи. Значит, Ника сейчас жива. Вернее, в своей «живой фазе». От этого деловито-научного определения, холодом продрало по коже. Захотелось немедленно выскочить из дому, подставить лицо солнечным лучам, чтобы смыли липкую зябкость.
    А что, если вывести из ангара глиссер, да пролететь над морем?! Внезапно возникшая мысль Ярославе понравилась. Ведь не исключено, что в последний раз она может себе это позволить. Эсбэшники слежкой не ограничатся. Интересно, какой у них приказ? Не интересно!
    У берега плавали обрывки водорослей, какой-то мусор, – наследие вчерашнего шторма. Ничего, за день море очистится, и можно будет купаться… пока эти не придут. Ярослава спустила катер на воду, запрыгнула на борт, включила мотор. Глиссер приподнялся над водой и, оставляя белый след пены, полетел навстречу горизонту. Воздух ударил в лицо утренней свежестью, заиграл распущенными волосами. Вперёд, вперёд! Навстречу солнцу!
«А в воздухе пахнет грозой и озоном
И вновь оглушает дрожание струн.
И гибнут миры, и предательским стоном
Мешают молчанью рассыпанных рун…»

    Белый глиссер чайкой летел над аквамарином волн. И скорость возвращала ощущение силы. Нет, она не сдалась! Пусть ей противостоят не глупые людишки, а кто-то, куда более могущественный, она всё равно разгадает его намерения. Поймает их своими ощущениями, своей интуицией и победит!
    Дом на берегу превратился в белую точку. Ярослава выключила мотор. Катер опустился на воду, пробежав немного, замер. Она ласково погладила руль – умничка, хорошая машина. Когда два года назад Медведева привезла Круминя в своё «гнездо», тот опешил. Откуда всё это, за какие деньги? Она улыбнулась в ответ и объяснила, что это возвращаются старые долги. Круминь не стал больше расспрашивать, решил, что жена предпочитает сохранить в тайне источники своих доходов. Понимал, что есть в её жизни стороны, о которых лучше не знать.
    Но она не врала! Люди сильно задолжали ей в детстве, и теперь Ярослава сама решала, как им расплачиваться. Она не притязала на многое. Только на маленький, личный, ни от кого не зависящий рай. И чтобы никто в него не лез без спроса!
    Заставить людей подчиняться было не сложно. У каждого находились затаённые страхи, тщательно скрываемые пристрастия, тайные желания. Для кого угодно тайные, но не для неё! Для Медведевой все эти страхи-страсти-желания становились удобными ниточками, позволявшими дёргать людей, словно марионеток. Она не хотела такого дара, не просила. А если уж он есть, то с радостью употребила бы его на то, чтобы помочь страждущим, – как это делала мама. Но люди вынудили её использовать дар против самих себя. Первый раз – когда ей едва исполнилось пятнадцать.

    Зимой вечер наступает рано, пяти нет, а за окном темень. Слава и не заметила бы, но библиотекарша начала нарочито громко кашлять. Девочка с золотистыми глазами была единственной постоянной читательницей школьной библиотеки, потому библиотекарша к ней благоволила. Но задерживаться допоздна из-за одной школьницы… Она опять громко кашлянула.
    Слава всё поняла без слов. Смутилась, бегом сдала книго-кристаллы и ридер, выхватила из шкафчика рюкзачок, – «До свиданья!» – выскочила в коридор.
    В коридоре было темно и гулко. Никого на весь первый этаж… Лучше бы никого! Она не успела заметить, откуда они взялись. Сидели на подоконнике? Тусовались в незапертом классе? И вдруг – стали на её пути, перегородив коридор. Трое. Гроза школы, одиннадцатиклассник Гусь и его приятели, Дылда и Пирожок.
    Слава и ойкнуть не успела, как её окружили, заломили руки за спину. А если бы и успела? «Попробуешь пискнуть, убью!» – сразу же предупредил Гусь. И её поволокли в спортзал.
    Когда прижали к шведской стенке в углу, у Славы колени дрожать начинали от ужаса перед неизбежным. Кричать в пустой школе было бесполезно – если кто и услышит, вмешиваться побоится, собственное здоровье дороже. Драться тем более глупо, каждый из троих был намного сильнее, чем она. Всё равно сделают то, что задумали, да вдобавок изобьют до полусмерти. Нет, надеяться Слава могла лишь на странное, непонятное знание, которое начинало просыпаться где-то внутри.
    Они не спешили, наслаждаясь явной беспомощностью жертвы. Гусь улыбался, потягивал какое-то пойло из баночки, Дылда и Пирожок похабно шарили глазами по телу девочки, будто уже раздевали:
    – Ну что, ясновидящая, предскажи, что мы с тобой счас сделаем?
    Они первыми заговорили, не догадываясь, что открываются для удара. Слава постаралась, чтобы голос не задрожал:
    – Вы меня хотите оттрахать.
    Парни заржали:
    – Ты смотри, и правда, ясновидящая! Угадала.
    Удар должен получиться быстрым и точным. Если промахнуться, на второй ни времени, ни силы не останется.
    Слава начала неторопливо расстёгивать кофточку на груди, сосредотачивая парней на своих движениях, отвлекая их от голоса, от слов:
    – Так начинайте, чего время тянуть. Только Дылду первым не пускайте. А то он свой сифилис не долечил.
    – Ты чё, дура? – у Дылды отвисла челюсть. – Какой сифилис?
    Но Слава следила не за ним – за Гусём. Она, конечно, понятия не имела, болел ли Дылда когда-нибудь сифилисом или чем-то другим венерическим. Но у Гуся на самом дне его сознания сидел маленький чёрный страх – это она видела отлично. Страх подцепить какую-нибудь гадость во время своих «приключений» и потом долго маяться по больницам, как когда-то в раннем детстве. Гусь больше всего на свете боялся инфекций. И удар достиг цели – она этот страх разбудила.
    Гусь заметно побледнел, посмотрел на Дылду:
    – Ты что ж не сказал, козёл, когда мы с тобой в воскресенье Верке по очереди вставляли?
    – Ты чё, Гусь, гонишь?
    Дылда уставился на приятеля. Он пока ничего не понимал и жаждал объяснений. Но страх успел заполнить всего Гуся, начал управлять его телом. Отбросив жестянку, он сжал кулак и, размахнувшись, врезал Дылде в зубы.
    – Подставил, сука!
    От неожиданности Дылда потерял равновесие и шлёпнулся на зад. Тут же вскочил, заорал обиженно:
    – За что, Гусь?!
    Гусь его не слышал, страх ещё не выдохся до конца. Он снова пошёл в атаку. Он был вожаком и самым агрессивным в стае. Но Дылда был выше и сильнее, и не привык, чтобы его били за здорово живёшь. Слава услышала, как в его мозгу будто реле щёлкнуло. И вместо давнишнего приятеля Дылда увидел перед собой Врага. Первобытная, дикая злоба вырвалась наружу. Второй удар у Гуся не получился…
    Она перевела взгляд на Пирожка, который изумлённо таращился на приятелей, катавшихся по полу и с остервенением молотящих друг друга кулаками. Этот слишком труслив, чтобы быть опасным. Достаточно небольшого пенделя под зад. Слава расстегнула последнюю пуговичку.
    – Так что мне, раздеваться? Трахать будешь? – она кивнула на засунутые глубоко в карманы руки парня. – Или опять не встаёт?
    Пирожок мгновенно выдернул руки, губы у него задрожали:
    – Ты чего это? В морду хочешь?
    – А попробуй. Одно слово скажу, и забудешь, что с писюном родился.
    У Пирожка глаза выкатились из орбит. Он громко икнул, развернулся и бросился наутёк. Слава полюбовалась на неудавшихся насильников, застегнула кофточку, подобрала рюкзачок и не торопливо направилась к выходу.

    Самое главное в этой истории случилось через месяц. Пирожок подстерёг Ярославу, когда та возвращалась домой, упал на колени, прямо в грязь, и протягивая пачку мятых купюр, начал скулить, выпрашивать, чтобы она его «расколдовала» – у него в самом деле перестал «вставать» после случая в спортзале! Деньги Слава не взяла, но повеселилась вволю. В конце концов сжалилась, «сняла порчу» с Пирожка. И поняла – одного её слова достаточно, чтобы самые дикие и иррациональные страхи людей стали реальностью.
    Второй раз она действовала вполне расчётливо. Хорошее образование стоило немалых денег, а после смерти бабушки не осталось никаких сбережений. Вообще никаких средств к существованию. Зато среди старых бумаг неожиданно нашлись полисы. Родители Славы предвидели, что однажды могут не вернуться из «командировки», и застраховали свои жизни на приличные суммы. Достаточные, чтобы дочь жила в относительном достатке до совершеннолетия и получила образование. Однако деньги остались невыплаченными.
    Добравшись попутками до Симферополя, Ярослава явилась в страховую компанию, выложила бумаги на стол перед стареющей уставшей женщиной в богато обставленном кабинете. Женщина холодно и вежливо объяснила, что посетительница права на получение страховки не имеет, так как нет доказательств гибели её родителей. Может, они живут где-нибудь припеваючи и знать не желают о дочери? Так что жаловаться ей не на что, всё в рамках закона.
    Лучше бы она этого не говорила! Особенно о законе. Но женщине дела не было до девчонки и до её претензий. Соплячка, молокососка, что она сделает? Женщине своих забот доставало. Сын-оболтус проматывал деньги в казино, не исключено, подсел на наркотики. Вдобавок сердце шалит, а операция в хорошей клинике обойдётся в круглую сумму, и где-то эти деньги надо добыть. А если каждому выплачивать страховку…
    Разумеется, этого она не сказала. Но думала откровенно, не скрывая эмоций. И Ярослава только криво усмехнулась в ответ.
    Спустя два часа страховка была перечислена на счёт, открытый на имя Ярославы Медведевой. А на следующий день, ожидая свой самолёт на аэровокзале и просматривая электронную газету, Слава наткнулась на некролог со знакомым лицом на фото. Убивать она не хотела, но раз уж так вышло, жалеть не стала. Её никто не жалел.

Рихард Берг

Земля, Крым, 4 августа
    Теперь штабом операции стал номер-«полулюкс» на втором этаже провинциальной гостиницы. Рихард просидел в нём почти весь день безвылазно. Прослушивал записи разговоров Коцюбы, Пристинской и Медведевой. Старался собрать из этих фрагментов стройную схему, понять рисунок игры противника. Разгадать его тактику и стратегию. И чем дольше он этим занимался, тем меньше ему нравилась операция, которой приходилось руководить.
    Изменения, происходящие с лже-Пристинской, не оставляли никаких сомнений в нечеловеческой природе её тела. И это правильно, это вполне укладывалось в схему. Это легко можно было списать на действие вложенной в двойника программы. Но сознание её никаким метаморфозам не подвергалось! Оно оставалось человеческим. Все реакции были человеческими: страх, отчаяние, тоска, и постепенно вытесняющая всё апатия. Самое отвратительное – Пристинская не подозревала, что с ней случилось на Горгоне. Считала все изменения симптомами неизвестной космической болезни. Она считала себя человеком!
    И Коцюба считала себя человеком. Страшилась неизвестности, подстерегающей в завтрашнем дне, бесилась от чувства вины. Радовалась, что сама остаётся живой и здоровой, и стыдилась этой радости. Да, она вела себя, как человек.
    Зато поведение Медведевой ставило Рихарда в тупик. Он не мог разгадать, считает ли та своих подруг людьми или знает о подмене. Медведева будто ждала чего-то. И ох как хотелось Бергу хоть одним глазком заглянуть в её мысли! Потому что собственного объяснения у него пока не было. Такого объяснения, которое позволило бы с чистой совестью отдать приказ о зачистке. Неожиданно для себя он начал сомневаться казалось бы в бесспорных и очевидных доказательствах вторжения.
    Что есть человек? Определённый генетический код? Набор хромосом? Функционирующая система взаимосвязанных органов? Да, если ограничиться биологией, если свести понятие «человек», к понятию «человеческое тело», к понятию «индивид». Но как тогда быть с нашими личностями? Считать их эманацией серого вещества, заключённого в черепную коробку? Только не получается всё свести к биологии. А если личность есть нечто самодостаточное, то…
    Берг отважился сделать ещё один шажок в сторону от материализма. Предположить что те, кто похозяйничал на Горгоне, способны манипулировать не только физическими телами, но и личностями. Попросту говоря, что если они «пересадили» личности погибших космонавтов в новые оболочки и отправили их на Землю? Но как это соотносится с очнувшимся и написавшим отчёт Круминем? У командира «Колумба» было «раздвоение личности»? Или всё же личность оставалась единой, но каким-то неведомым, трансцендентным способом могла перемещаться из одной оболочки в другую?!
    Смелости продолжать эту цепочку предположений Бергу не хватало, уж очень от неё попахивало чертовщиной. А он не теоретик, он практик. И волновал его не вопрос «как?», а вопрос «зачем?» Зачем эти «двойники» – недвойники были подброшены человечеству? Подобную ситуацию не раз моделировали в своих произведениях предтечи космореализма. Но дать внятный ответ на вопрос «зачем» не смогли даже великие АБС. Теперь искать ответ пришло время инспектору Рихарду Бергу. И происходило всё не на страницах увлекательного романа, а в самой что ни на есть реальной жизни. Так что же это? Диверсия, шпионаж? Пока ни малейших признаков подобного не наблюдалось. Да и очень уж мелкими выглядели такие задачи, антропоцентричными, что ли. Здесь было нечто иное. Создатели Горгоны не сильно-то и старались, чтобы вторжение прошло незаметно. Во-первых, не тронули людей на корабле, во-вторых, простейший анализ выявил подмену. Скорее, они рассчитывали, что вмешательство будет выявлено, едва двойники окажутся в локальном пространстве Земли. А когда человечество благополучно прошляпило вторжение, удивительно удачно подвернулся «Сёгун». Десятки лет «Генезису» не было дела до этой звёздной системы, а тут вдруг заинтересовались. Совпадение? Или профессионально подстроенное совпадение? Чтоб уж наверняка обратить внимание людей на происходящее у них под носом.
    Не верил Берг в любительские проколы, допущенные профессионалами. Создатели Горгоны в самом деле хотели, чтобы люди выявили двойников. Хотели проверить ответную реакцию? Это тест? Но на что? На любознательность? На страх перед непонятным? На готовность действовать решительно, или наоборот, идти на компромиссы?
    Ни один вариант не объяснял «болезнь» Пристинской и отсутствие таковой у Коцюбы. Рихарду оставалось лишь ждать развития событий. Ждать и думать. В одиночку. А как бы сейчас пригодилась группа экспертов! И не химиков-биологов-психологов, а социологов, философов… теологов, в конце то концов, раз серой запахло! Те, против кого Берг вёл партию, по возможностям своим были почти богами. Может, они и были богами?! А кто способен заглянуть в мысли бога, представить себя на его месте? Берг не знал.
    Но приказ у него был: «найти и уничтожить», а не «попытаться понять». Потому и выделили ему для поддержки не философов и теологов, а комиссара тайной полиции…
    – Рихард, к тебе можно? – Лаура, будто услышав его мысль, заглянула в номер.
    – Да, заходи!
    Она поменяла привычную «пляжную форму» на элегантное платье с глубоким вырезом и нарядные туфельки. Вдобавок – ниточка жемчуга, тушь на ресницах, тёмно-алая помада. И со своими густыми пепельно-русыми волосами она что-то сделала, заставив их волнистыми локонами рассыпаться по плечам. В таком облике Арман не походила на комиссара тайной полиции. И на озорную девчонку – тем более. Эта Арман была зрелой, знающей себе цену женщиной. Красивой женщиной. Как бывает красива большая, сильная и опасная пантера. Пантера, умеющая убивать.
    Лаура положила на диван сумочку, такую же элегантную, как она сама, присела рядом.
    – У меня для тебя хорошая новость – ребята вышли на Маслова. Он в Варшаве, живёт в гостинице. Как только поселился, закрылся в номере и никуда не выходит. И не впускает никого.
    Берг кивнул. Тот же стиль поведения, что у Коновальца, Пристинской, Коцюбы… Он вывел на экран схему передвижения членов экипажа.
    – Давай-ка подробнее, с разбивкой по времени. Когда Маслов появился в гостинице?
    – В пятницу утром, в семь сорок.
    – И с тех пор из номера не выходил? И ничего не заказывал в ресторане?
    – Не выходил и не заказывал.
    – Странно. Почему он до сих пор не переехал в другое место, как поступал прежде? Он же понимает, что такое поведение не останется незамеченным.
    – Да. Администрация гостиницы начинает волноваться, звонили в номер. Первый раз он не ответил, а во второй – сказал, что у него всё нормально и попросил больше не беспокоить.
    – Не беспокоить, значит… Во сколько он прибыл в Варшаву?
    – В четверг, в двадцать два пятнадцать, прилетел самолётом из Санкт-Петербурга.
    – И где он провёл ночь с четверга на пятницу?
    Лаура только руками развела. Берг задумался. Коновалец заперся в своей квартире, Маслов не выходит из гостиничного номера, Пристинская сбежала от дочери и родителей, Коцюба рассталась с бойфрендом. Да, события в Крыму, Киеве и Варшаве развивались по одной схеме. Для полноты картины недоставало Круминя. Видимо, единственным человеком, знающим о его местонахождении, была Медведева. Но все попытки отследить её передвижения пока что успеха не имели. Конечно, можно форсировать события, попытаться «ловить на живца». Интуиция подсказывала Рихарду, что в данных обстоятельствах «рыбка» клюнет.
    Форсировать события он не хотел. Когда местонахождение всех «объектов» будет установлено, шеф потребует провести зачистку. Аргументов, чтобы убедить руководство приостановить приказ, у Рихарда не было. Не было доказательств, что метаморфозы, происходящие с экзобиологом – и с другими членами экипажа? – не приведут к каким-то необратимым последствиям для всего человечества. Пока что он мог только тянуть время. И был благодарен Круминю за то, что тот так умело скрывается от ребятишек комиссара Арман.
    Он посмотрел на напарницу:
    – А по какому поводу ты такая нарядная?
    – Есть повод. Я хотела пригласить тебя на обед. Нашла здесь забавный ресторанчик.
    Говорила она весело и непринуждённо, но во взгляде прятался страх. Страх, что после неожиданно вырвавшегося вчера признания Рихард будет презирать её.
    Берг вздохнул.
    – Поздновато для обеда. Да я и перекусил уже.
    – Как раз самое время! А если перекусил, значит, обед закажем лёгкий.
    Она улыбнулась, а глаза умоляли: «Ну пожалуйста, соглашайся!»
    – Даже не знаю… Ты такая нарядная, а я вечерний костюм не захватил.
    – Это же не Столица! Здесь достаточно надеть рубашку вместо майки, брюки вместо шортов и туфли вместо пляжных тапочек.
    – Если так… – Берг сдался. Хоть и не было настроения расхаживать по увеселительным заведениям, но ради женщины… Ради его женщины… – Хорошо, пошли.
    – Переодевайся скорее, я буду внизу ждать!
    Лаура радостно вскочила и, подхватив сумочку, выскользнула из номера.

    Интерьер ресторана, и правда, был довольно необычен. Зелёный полумрак, пальмы и орхидеи, огромный аквариум с золотыми рыбками, странная музыка, в которую то и дело вплеталась барабанная дробь и птичьи крики, официантки, вся одежда которых состояла из двух полосок пёстрой материи. Ах да! Ресторан ведь и называется: «Таинственный остров».
    Улыбчивая девушка провела их к дальнему столику, окружённому росшими в кадках пальмочками, подала меню.
    – Заказывать буду я! Договорились? – тут перехватила инициативу Лаура.
    Рихард поспешно кивнул. Кто его знает, что могли подать на этом «таинственном острове». Он надеялся, что не рагу «по-канибальски».
    – Ты какое вино предпочитаешь? – спросила листающая меню Лаура.
    – Я предпочитаю пиво.
    – Фе! Не получится из тебя гурман.
    – Пиво и колбасные клёцки. Ничего вкуснее не бывает.
    – Колбасных клёцок здесь нет, поэтому не будет и пива!
    Рагу «по-канибальски» им не подали, но и то, что начало появляться на столике, выглядело подозрительно. А главное – его было удручающе мало.
    – Это всё? – проводил уходящую официантку взглядом Берг.
    – А что ещё? – удивлённо посмотрела на него Лаура. – Салат из мидий, грибы в сметане, зелень, сырные палочки, вино. Ты же сам хотел, чтобы обед был лёгким.
    – А где мясо? Обед подразумевает наличие мяса на столе. Хоть в каком-то виде.
    – Зачем тебе мясо, Берг? – она всплеснула руками в деланном изумлении. – Ешь салат, морские продукты полезны для мужчины.
    Совет этот Рихарда убил окончательно.
    – Дежа вю… – пробормотал он вполголоса.
    – Что? – не поняла Лаура.
    – То же самое сказала жена три дня назад, когда пичкала меня кальмарами. «Морепродукты полезны для мужчины».
    – Вот видишь! Жена тебя плохому учить не будет, жена тебя любит.
    – Ты-то откуда знаешь?
    – Во-первых, я видела фотографию, где она на тебя смотрит. А во-вторых… – собеседница улыбнулась, – …другая рядом с тобой жить не сможет. Ты ведь не такой, как все. Ты особенный.
    – И чем же я особенный, что со мной рядом и жить нельзя?
    – Ты книгу о Дон Кихоте читал?
    – Разумеется.
    – Вот ты – Дон Кихот, Берг. Только современный Дон Кихот, Дон Кихот эпохи Космоконкисты. Сильный и умный. Если когда-нибудь ты решишь вступить в бой с ветряными мельницами… Не хотела бы я оказаться на стороне тех мельниц!
    Берг крякнул, не зная, как воспринять сказанное. Если это и был комплимент, то какой-то двусмысленный.
    – Ну спасибо… Такой я, значит, герой? С ветряными мельницами воевать?
    – Ты герой. Потому что ветряные мельницы вполне могут оказаться кровожадными чудовищами. Просто одни этого привыкли не видеть, а другие… не хотят, чтобы первые увидели.

    Когда они вышли из ресторана, солнце успело опуститься за горы. Центр посёлка теперь светился радужными огнями иллюминации. Здесь, в окрестностях ресторанчика, преобладал изумрудный и алый. Платье Лауры при таком освещении из насыщенно-голубого превратилось в ультрамариновое. А в лице почудилось что-то незнакомое. Нечеловеческое.
    – И что? – она улыбнулась, посмотрела на Берга. – Куда пойдём?
    – А? – Рихард тряхнул головой, спеша отогнать наваждение. – Я думал, на сегодня культурная программа исчерпана… Ладно, выбирай.
    – Тогда пошли на море, купаться!
    – Купаться? – опешил Берг. – Поздно ведь, солнце садится.
    – Зачем нам солнце? Вода тёплая, море уже чистое.
    – Не знаю… Что-то мне не хочется.
    Он еле удержался, чтобы не передёрнуть плечами от внезапного озноба. Берг с тринадцати лет не плавал нигде, кроме бассейна, в котором отчётливо видна каждая плитка на дне. И в котором на дне нет ничего, кроме кафельных плиток.
    Каждый имеет право на «скелета в шкафу»…

    В то лето они с приятелями каждый день проводили на пруду за федеральной трассой, огибавшей с запада их городок. Рих считался в классе лучшим пловцом и ныряльщиком, уже тогда выделяясь среди сверстников ловкостью и силой. Но тем летом на соседней улице объявился парнишка из Мюнхена, приехавший погостить к тётке. Рослый плечистый горожанин хвастался, что у него какой-то там спортивный разряд по прыжкам в воду. Не врал – с вышки он прыгал, и правда, классно. Но умел ли нырять так же глубоко и оставаться под водой так же долго, как Рих, это следовало проверить.
    Для состязания мальчишки выбрали самое глубокое место в пруду, где дно неожиданно обрывалось и уходило вниз на несколько метров. Местные знали об этой яме, старались держаться подальше. Но для соревнований она подходила идеально – кто первым поднимет камень со дна, тот и победитель.
    Они отплыли от берега, по команде набрали в лёгкие воздуха, нырнули. Рих старался опуститься как можно быстрее, чтобы хватило воздуха, даже зажмурился для этого. И открыл глаза, только когда руки коснулись чего-то мягкого и скользкого. В первое мгновение он не мог понять, на что наткнулся, что за штука белеет у него прямо перед носом. А потом понял.
    Длинные волосы утопленницы запутались в придонных водорослях, и разбухшее тело висело в воде, плавно покачиваясь, шевелило широко разведёнными ногами, тыкалось пахом в лицо мальчика. В глазах потемнело от ужаса и отвращения. Крик воздушным пузырём вырвался из груди. Рих оттолкнул кошмарный аэростат, задыхаясь, захлёбываясь, рванулся прочь, наверх, к свету. Удивительно, как вообще умудрился всплыть!
    Позже полиция выяснила, что тремя неделями раньше у пруда останавливалась машина. Её пассажиры, мужчина и женщина, захотели искупаться при лунном свете. Оба были изрядно пьяны, и мужчина не заметил, куда подевалась спутница. А обнаружив пропажу, испугался и сбежал. Женщину никогда бы и не нашли, если бы один местный школьник не умел так хорошо нырять…
    Для Рихарда это «приключение» обернулось многими годами борьбы с собственным подсознанием. Он поменял несколько психоаналитиков, но окончательно избавиться от фобии, приобретённой в один миг, не получалось. Да, ему нравились девушки, как и любому из его сверстников. Он хотел обладать ими, как любой другой парень. Но стоило коснуться их тела, желая близости, и кошмар возвращался. Будто не живого человека обнимаешь, а холодную, скользкую, шевелящуюся куклу. И никакое желание не способно было устоять перед захлёстывающими тошнотой и омерзением.
    Вылечился он сам, без всяких психоаналитиков. В двадцать четыре года, когда познакомился с младшим инспектором Арман.
    Лаура рассказывала, что обратила внимание на рослого, симпатичного новичка, как только тот появился в их отделе. Наверное, и впрямь так думала. Но было всё с точностью до наоборот. Это он влюбился в неё с первого взгляда. И не знал, что с этим делать. Не мог показать ей свои чувства, и не мог подавить их. Она была недоступна, вернее, её тело было для него недоступно, как тело любой женщины, как любое человеческое тело, кроме его собственного. Эх, если бы Лаура была частью его самого!
    Это были глупые фантазии. Но кроме фантазий ему ничего не оставалось. А затем Рихард начал замечать, что это не только фантазии. Лаура вдруг начала угадывать его желания, а он – предугадывать её поступки. И она захотела близости с ним. Сначала Рихард отмахивался, списывая на совпадения. Но долго отмахиваться не получилось…
    Около месяца длился этот волшебный сон. Пока пуля Алима не долбанула по башке, не заставила трезво взглянуть на происходящее. Он таки переступил барьер фобии, сделав любимую женщину частью себя. Но сталось это вовсе не в фантазии – в реальности! Он действительно сделал Лауру частью себя.
    Когда Рихард понял это, то ужаснулся. И сбежал, надеясь, что время и расстояние уничтожат странную связь. И тешил себя этой мыслью многие годы. Даже когда судьба столкнула его с Лилией, и всё повторилось. Только в этот раз не требовалось фантазировать. Она сразу стала его женщиной – с первой пули, которую он в неё всадил.
    Да, о Лауре Берг старался не вспоминать. Пока не взялся за дело «двойников» и не увидел фото в досье комиссара Арман. С голографии, сделанной через много лет после их расставания, на Берга смотрела его женщина. И он должен был либо убедиться в обратном, либо… Либо использовать это явно не предусмотренное противником преимущество.
    Что делать с боязнью тёмной воды, в которой тебя ожидает неизвестный кошмар, Рихард пока не придумал.

    Лауре он о своих фобиях не рассказывал, в отличие от Лилии. Но что-то она чувствовала, несомненно. Какого-то «скелета в шкафу». Докучать уговорами не стала, осторожно погладила по руке, предложила:
    – Тогда я искупаюсь, а ты посидишь на бережку. Согласен?
    Честно говоря, не хотелось и этого. Но уж такую малость перетерпеть… Рихард кивнул.
    – Если ты очень хочешь, то я согласен.
    – Здорово! – Лаура радостно захлопала в ладоши. – Пошли скорее! Переодеваться не будем, только на минутку заскочу в гостиницу, полотенце взять, и переобуться, а то на каблуках там не спустишься.
    Шли они довольно долго – по той самой лесной тропинке, которую Лаура показала накануне. Когда вышли к прибрежным скалам, уже заметно стемнело. Рихард сомневался, что сможет найти обратную дорогу, но Лаура шла уверенно. Оставалось надеяться на её умение ориентироваться.
    Они обогнули очередную скалу и неожиданно оказались на берегу. Маленький пляж, не больше пяти метров в ширину, закрытый со всех сторон высокими скалами. Лаура остановилась и, достав из пакета полотенце, бросила его на камни у самой воды.
    – Видишь, какое удачное место, не просматривается ниоткуда, разве что с моря. Кстати, – она похлопала ладонью по каменной стене слева, – за этой скалой дом Медведевой. Метров пятьдесят всего, если убрать «камешек». Расстегни платье, пожалуйста.
    Под платьем у неё были только узенькие, едва обозначенные тесёмочкой на бёдрах стринги. Впрочем, уложив аккуратно платье на подпирающий скалу валун, Лаура сдёрнула и их, бросила на полотенце. Обернулась и, увидев, что Берг старательно таращится в сторону, на тёмную глыбу скалы, засмеялась.
    – Что ты там разглядываешь? Лучше на меня бы посмотрел. Не интересно, как я выгляжу? А мне было бы приятно…
    Рихард послушно повернул голову. Да, она была такая же красивая, как десять лет назад. И такая же желанная.
    Лаура снова засмеялась. Сделала шаг назад, второй, третий. Она заходила в воду не оборачиваясь, не отводя взгляда от Берга. Погружалась глубже и глубже. Вот бёдра исчезли, вот вода коснулась полных, с большими тёмными ореолами сосков, грудей…
    – Водичка отличная, тёплая! Пожалуй, даже чересчур тёплая.
    Она откинулась на спину, поплыла, неторопливо взмахивая руками. Пепельные волосы тянулись вокруг мокрыми прядями, цеплялись за водоросли…
    Рихард резко мотнул головой, отгоняя начинавшее проступать видение. Нет, не так! Под тёмной водой нет никакого кошмара. Кошмар здесь, в пятидесяти метрах, за скалой. Там, где в угловой спальне на втором этаже маленькая светловолосая женщина умерла в седьмой раз подряд! А он до сих пор не понял – ради чего?! И как же он справится с этим кошмаром, реальным, если не способен победить тот, что угнездился в его памяти?
    Берг разжал стиснутые зубы. Улыбнулся. И начал быстро расстёгивать рубашку, стаскивать брюки.
    Лауры почти не было видно, лишь тихие всплески долетали до берега. Он побежал на этот звук, врезался в воду, нырнул, зажмурившись.
    Глаза он открыл, когда воздуха в лёгких почти не осталось. И сразу же увидел над собой плавно колышущиеся ноги женщины. Дотянулся, провёл рукой по бедру, выше. Ощутил пальцами живое, тёплое тело. Тело его женщины. И никакого кошмара здесь, в тёмной воде, не было.
    Когда воздух закончился, он вынырнул. Лицо Лауры было рядом. В один гребок она добралась до него, обвила рукой шею, вжалась горячими солёными губами, мягкой упругой грудью. Они так и поплыли, слившись в объятии и поцелуе, куда – непонятно.
    Но оказалось, что к берегу, потому как ноги вскоре упёрлись в твердь. А потом оказалось, что вода едва доходит до пояса, и теперь всё тело женщины, всё целиком, вжимается в его тело. Берг попытался отстраниться, но Лаура не пустила. Шепнула, на миг прервав поцелуй: «Нет, не сейчас…» И они продолжали целоваться, стоя по пояс в воде. И когда боком, словно большущий краб, выбирались на берег, и когда он сушил её полотенцем…
    А когда Берг наклонился, чтобы подать платье, Лаура вдруг остановила его:
    – Рихард, помнишь наш разговор в парке? Когда я сказала, что хочу дочь… я ведь не шутила. Я хочу дочь, похожую на тебя. Такую, как ты. Чтобы она умела идти сквозь грязь этой жизни и оставаться чистой, не замаранной.
    Он замер, не зная, что должен сказать. А она стояла перед ним, нагая, прекрасная и будто серебристая в свете выглянувшей из-за горы луны.
    – Разве это так трудно для тебя? Разве я не заслуживаю такого? Если хочешь, она даже не узнает, кто её отец…
    Она заслуживала и большего. Но заслуживал ли он? Берг молчал.
    – Рихард! Скажи что-нибудь! Скажи, что я отвратная, что ты не любишь меня, презираешь…
    – Ты прекрасна. И я люблю тебя.
    – Тогда почему ты не сделаешь это? Что тебя останавливает? Жена? Обязательства перед ней? Но я ведь не отбираю тебя у неё! Это даже не измена, я чувствую… А хочешь, я позвоню ей и спрошу разрешения? Она разрешит, вот увидишь!
    Да, Лилия разрешит, Берг не сомневался. Но девочка, дочь, которую хочет Лаура… Его дочь… Что если ненависть и жестокость действительно впечатываются в наши ДНК?
    А любовь что же, не впечатывается? Взаимная любовь, та, которую ищут все и мало кто находит? И может быть, он один на всё человечество способен творить её по собственной воле? Почему он не верит, что может передать этот дар не зачатой ещё дочери?
    Берг качнул головой.
    – Не нужно звонить. Лилия и так всё узнает и поймёт. Но почему ты уверенна, что родится именно дочь? Вообще что-то получится с одного раза?
    – Я знаю… – Лаура улыбнулась счастливо и шагнула в его влажные после купания объятия.
    Они лежали на мягкой, тихо поскрипывающей гальке, у самой воды, позволяя морю громадным тёплым языком лизать ноги. И было спокойно и легко, и зелёные глаза Лауры заслоняли луну, заслоняли весь мир.
    А потом Лаура опять смеялась, и вздыхала с притворной обидой.
    – Вот и всё… Почему так быстро? Почему всё хорошее так скоро заканчивается? А давай ещё разочек?
    И смех, и слова – это была Лаура-десять-лет-назад, озорная девчонка, в которую он влюбился. И Берг смеялся, и хотел ответить, что вовсе не считает себя половым гигантом. Не успел.
    В элегантной сумочке, лежащей на валуне рядом с платьем, зажужжал виз. Лаура помедлила несколько секунд, затем выскользнула их объятий.
    – Да, Анджей, говори.
    Даже при свете луны видно было, как тают черты озорной девчонки, уступая место комиссару полиции. Она дослушала, повернулась к Бергу.
    – В Киеве ЧП. Ребята зафиксировали электронное письмо, отправленное Коновальцем на адрес вашей канцелярии.
    – Текст? – Рихард тоже вскочил, подошёл ближе.
    – Вот, – она повернула к нему экран.
    «Руководителю Службы безопасности Космофлота.
    г. Киев, ул. Капитана Мережа, д.110, кв.71.
    По этому адресу вы найдёте кое-что интересное. Не забудьте проверить нижний ящик письменного стола.
    В. Коновалец, бывший человек»
    Берг прочёл, и сразу стало холодно и неуютно стоять нагишом в темноте среди мокрых камней.
    – Письмо перехватили?
    – Такого распоряжения ты не давал, только слежка…
    – Чёрт! Надо срочно предупредить шефа!
    Он потянулся было за визифоном, но спохватился, начал поспешно натягивать рубашку и брюки. Лаура удивлённо следила за ним.
    – Что, с твоим шефом нельзя разговаривать без штанов, даже когда он этого не видит?
    – Ты не знаешь моего шефа, он видит всё! Предупреди все группы: если будет что-либо подобное – перехватывать!
    Он застегнул рубашку на все пуговицы и лишь после этого набрал личный номер шефа. Тот откликнулся сразу, с первого гудка:
    – Рихард? Что-то случилось?
    – Объект Коновалец направил электронное письмо на адрес нашего отдела.
    На том конце помолчали немного.
    – Как ты допустил? Я надеялся, что ты контролируешь ситуацию. Не подходящее время с женщинами развлекаться, инспектор Берг! Ладно, я приму здесь меры. Действуй.
    Берг повернулся к одевающейся напарнице.
    – Я лечу в Киев. Кто у тебя там за главного?
    – Старший инспектор Квятковский.
    – Пусть встретит меня на аэровокзале.

Часть III. Полёт чайки

    Люди – манекены,
    Только страсть с тоской
    Водит по Вселенной
    Шарящей рукой.
Борис Пастернак

Рихард Берг

Земля, Киев, 5 августа
    Старший инспектор Квятковский оказался рослым полноватым парнем лет тридцати. Широкое улыбчивое лицо, простодушный взгляд, волосы ёжиком, мешковатый клетчатый костюм, – он был похож на кого угодно, только не на оперативника тайной полиции. Берг невольно вспомнил слова профессора Лемке, преподававшего в академии сыскное дело: «Если вы увидели человека, похожего на агента спецслужб, будьте уверенны – к этим службам он в жизни отношения не имел».
    – Новости какие-нибудь есть? – осведомился Рихард, перед тем, как сесть в машину. – Коновалец больше никому писем не писал?
    – Нет, после той отправки он в сеть не выходил.
    – Тогда поехали на место, познакомимся.
    – Будем вступать в контакт?
    – Будем. Раз сам пригласил.
    Машину они оставили на углу квартала и неторопливо прогулялись по улице. Дом номер 110 был уже не новой, но вполне добротной тридцатиэтажкой из жёлтой пенокерамики. С лавочки во дворе им навстречу поднялся невысокий щуплый паренёк.
    – Всё чисто, – вполголоса обронил он, поравнявшись с Квятковским. – Томá докладывает, в квартире никакого движения.
    – Хорошо, – так же тихо ответил старший инспектор. – Мы идём на контакт, перекроешь выход. И Тома предупреди.
    Они не торопясь вошли в подъезд, вызвали лифт – квартира находилась на четырнадцатом.
    – Инспектор Тома сидит в доме напротив, – объяснил Квятковский, пока поднимались. – Наблюдает за окнами, и дистанционная прослушка, само собой. Только слушать особо нечего.
    Берг кивнул. Ребята делали свою повседневную полицейскую работу.
    На лестничную площадку выходили две двери: с номерами семьдесят и семьдесят один. Квятковский подошёл к семьдесят первой, нажал кнопку звонка. Изнутри квартиры отчётливо доносились музыкальные трели, но других звуков не было. Инспектор подёргал дверную ручку, достал визифон, поинтересовался: «Тома, что внутри?» Выслушав ответ, повернулся к Рихарду:
    – Никакого движения. Работаем как обычно?
    – Да.
    Квятковский окинул взглядом замок, достал из кармана пиджака подходящую отмычку, приложил. Когда внутри тихо звякнуло, спрятал отмычку обратно, взамен неё вынул парализатор. Осторожно приоткрыл дверь, подождав секунд пять, бесшумно скользнул внутрь. Берг ухмыльнулся – как в добрые старые времена! И спокойно вошёл следом.
    Квартира у Коновальца была довольно просторная для холостяка, в три комнаты. Рихард заглянул в первую: судя по всему, гостиная. Мягкая мебель, ти-ви, которым давненько никто не пользовался – валяющийся на диване пульт успела припорошить пыль.
    Следующая комната была интереснее. Книжный шкаф, два стола, на одном развёрнут компьютер. Второй компьютер лежал в углу. Рядом со столами – вращающееся кресло, на стенке – полка с какими-то тетрадями, разбросанные по столу разноцветные кубики инфокристаллов. «Не забудьте проверить нижний ящик письменного стола», – было в тексте письма. Берг шагнул в комнату, готовясь воспользоваться подсказкой, и тут же услышал приглушённый возглас полицейского: «Он здесь».
    Третья комната служила хозяину спальней. Квятковский стоял в дверях её, сжимал в опущенной руке парализатор. Смотрел на кровать, где поверх покрывала лежал человек в синем тренировочном костюме. Руки человека были вытянуты вдоль тела, глаза закрыты, на голове красовался какой-то обруч из металлических пластин. От пластин змеился пучок разноцветных проводов к стоящему на полу прибору, несомненно кустарного производства. Прибор был подключен к электросети квартиры и, судя по жёлтому глазку индикатора, работал.
    Берг обошёл посторонившегося инспектора, аккуратно отключил прибор от сети. Глазок индикатора погас, но мало ли… С сомнением оглядев всю конструкцию, – чёрт знает, что это может быть такое! – Рихард открыл дверцу платяного шкафа, вынул пластиковый тремпель, поддел им обруч, сбросил с головы человека. Только после этого осторожно потрогал его за плечо.
    Коновалец был мёртв. Давно. Тело успело окоченеть, и запашок в комнате стоял вполне характерный.
    – Да… такого способа я в своей практике не встречал, – протянул удивлённо Квятковский. – Что делаем?
    Рихард потёр пальцем висок. Обстоятельства требовали времени на размышление.
    – Пока ничего. Предупреди своих ребят. Я здесь всё осмотрю, а ваша задача – следить, чтобы ни одна живая душа в квартиру не сунулась. Ясно?
    – Ясно, – кивнул Квятковский. – Я пошёл?
    – Давай.
    Первым делом Берг осмотрел прибор. Микрочипы, конденсаторы. Несмотря на то, что электропитание было отключено, трогать руками эту штуку не хотелось. Да и не специалист он, чтобы по внешнему виду конструкции разобраться в её назначении. Правильнее будет взглянуть, что же лежит в нижнем ящике стола, а уж потом думать.
    В нижнем ящике лежал инфокристалл. Чтобы не возникло сомнения, его завернули в лист бумаги с жирной фиолетовой надписью фломастером: «для СБК». Берг умостился в кресло, включил стоящий на столе компьютер, вставил кубик в порт считывателя. На экране появились первые строки текста: «Виктор Коновалец. Дневник». Что ж, это было интересно. Дневник Коновальца мог ответить на многие вопросы. А мог задать новые.
    Рихард перевернул страницу.

Виктор Коновалец
Дневник

29.07
    Вчера произошёл инцидент, заставивший меня обратить внимание на происходящие с моим телом изменения. Изменения эти оказались настолько необычными, что я начал вести дневник. Итак, ретроспективно о случившемся.
    Во второй половине дня я отправился покупать продукты питания в близлежащий супермаркет. По всей видимости, я сильно задумался, неосмотрительно сошёл с тротуара и стал причиной дорожно-транспортного происшествия. Машина сбила меня с ног и отбросила метров на шесть, в клумбу с розами. Женщина, сбившая меня, была сильно испугана, предлагала отвезти в больницу. Тогда я не придал этому значения.
    Когда я пришёл домой, то первым делом проверил одежду, – та оказалась безнадёжно испорчена. На теле же я нашёл лишь несколько ссадин на бедре и плече и царапины от шипов сломанного при падении розового куста. Наблюдалось явное несоответствие в повреждениях одежды и кожного покрова. Заинтересовавшись этой аномалией, я вычислил кинетическую энергию столкновения. Расчёты утверждали, что полученные мною повреждения не соответствуют силе удара. У меня должны быть перебиты рёбра, сломано бедро, ключица, плечо, возможно, повреждён позвоночник. Такое удивительное везение меня скорее позабавило, чем удивило. К тому же я был занят и вскоре забыл об инциденте.
    Вечером, в душевой, заметив маленький синяк на плече, я вспомнил о дневном происшествии. Осмотрел себя вновь и удивился – синяк был единственным. Все остальные ушибы и порезы пропали бесследно. Это был очевидный факт, никаким везением не объясняемый. Скорость восстановления превосходила регенеративные возможности человеческой кожи, по крайней мере, на порядок. Игнорировать феномен я не мог – ведь раньше никакими необыкновенными способностями моё тело не обладало, – поэтому я взялся за скрупулёзное самообследование. Естественно, насколько это позволяет отсутствие специального медицинского оборудования у меня в квартире.
    Аномально быстрая регенерация оказалась не единственным казусом. Очень скоро я выяснил, что температура моего тела понизилась до тридцати двух градусов, пульс упал до сорока восьми ударов в минуту. Также я обратил внимание на то, что не голоден, хотя за весь день ничего не ел. Даже упаковка вареников, принесённая из супермаркета, осталась нераспечатанной. Я забыл пообедать!
    …
    Сегодня утром, проснувшись, я ощутил слабость и усталость, хоть спал крепко и долго. Я приписал это тому, что больше суток не ел. И несмотря на отсутствие аппетита, заставил себя приготовить вареники и позавтракать. Я очень люблю вареники с творогом, но сегодня мне пришлось их буквально заталкивать в себя. Оказалось, ненадолго. Меня стошнило. Существует некоторая вероятность, что причина рвоты – в недоброкачественной пище. Но учитывая всю совокупность симптомов, вероятность эта ничтожно мала.
    …
    Тот же день, вечер. Без происшествий. Температура тела опустилась до двадцати семи градусов, при этом никакого холода или озноба я не ощущаю. За исключением не проходящей слабости, самочувствие моё в норме. Интересно понаблюдать за собой во время сна. Сегодня ночью попробую сделать видеозапись.
30.07
    Утром я просмотрел записанное. Приблизительно через два часа после того, как я уснул, моё дыхание остановилось, тело изменило цвет на ярко-красный и начало фосфоресцировать. Это длилось около пяти часов, затем свечение погасло, я вздохнул и проснулся.
    Я целый день потратил на поиск в сети упоминаний о подобных симптомах, но не нашёл ничего похожего. Делаю вывод, что я подвергся неизвестному пока на Земле заболеванию. Причина его мне непонятна, однако если следовать логике, она должна быть связана с последней экспедицией. И так как на Горгоне органические формы отсутствуют, то значит болезнь не инфекционная по своей природе. Скорее всего, причины её в неких физических или химических факторах.
    Устав Космофлота в случаях, подобных моему, требует обратиться в медицинскую службу. Я так и хотел поступить. Но вспомнил рассказ бортинженера Маслова о секретном секторе на Лунной базе, откуда нет возврата. Вероятность того, что именно така