Большая игра: Столетняя дуэль спецслужб

Большая игра: Столетняя дуэль спецслужб

Аннотация

    В книге подробно описываются и анализируются ключевые события столетнего противостояния России и Англии, возникшего на почве их интересов в Центральной и Средней Азии.

Оглавление

Владимир Рохмистров Большая игра. Столетняя дуэль спецслужб

Сокровища Агры

    Независимо оттого, по-настоящему враждебны мысли России по поводу Индии или это просто пустые фантазии, я считаю первейшей обязанностью британских государственных деятелей предупреждать любые враждебные поползновения, добиваться, чтобы наше собственное положение там оставалось безопасным, а наши границы — неприступными, и бережно хранить это, без сомнения, самое благородное завоевание британского гения и самый драгоценный атрибут имперской короны.
Джордж Керзон, член парламента.
Россия в Средней Азии (1889)
    Тридцать первого августа 1907 года, в условиях строжайшей секретности в Санкт-Петербурге графом Извольским и британским послом сэром Артуром Николсоном было подписано историческое Русско-английское соглашение о территориальной неприкосновенности Тибета, разделе сфер влияния в Иране и исключении Афганистана из сферы интересов России. Русские признали Афганистан сферой британского влияния и заверили, что при гарантировании свободы торговли не станут посылать туда агентов и все политические сношения с Кабулом будут вести только через Лондон. Со своей стороны англичане гарантировали неизменность политического статуса Афганистана. Кроме того, признавая обоснованность беспокойства Санкт-Петербурга о возможном совместном выступлении Британии и Афганистана против царского правления в Средней Азии, англичане торжественно обещали, что никогда не будут предпринимать ничего подобного, более того, будут даже удерживать Кабул от любого проявления враждебности к России.
    Это означало, что на международной арене происходил очередной передел сил: Россия, Англия и Франция объединялись против нового мощного противника — Германии и ее союзников — Австро-Венгрии и Италии. Начинался следующий виток истории, благодаря которому закончилось столетнее противостояние двух держав — России и Англии, — возникшее на почве их интересов в Центральной и Средней Азии.
    За формальное начало этого противостояния с легкой руки английского исследователя Питера Хопкирка мы можем принять двадцать пятого июня 1807 года — дату начала личных переговоров Александра I и Наполеона I в Тильзите.
    Вот что пишет по этому поводу Хопкирк в своей книге «Большая игра. Секретные службы в высокогорной Азии»:
    «Если кого-то и можно считать ответственным за создание мифа о русской опасности, то это будет не кто иной, как заслуженный английский генерал сэр Роберт Вильсон. Ветеран многих кампаний, имевший репутацию человека вспыльчивого как на поле боя, так и вне его, он интересовался русскими делами давно и внимательно. Именно он первым предал гласности известные ныне слова Александра, с которыми тот в 1807 году ступил на плот в Тильзите: „Я ненавижу Англию не менее чем вы, и готов помогать вам в любом предприятии против нее“».
    Сэр Роберт Томас Вильсон, английский генерал, родившийся в 1777 году, в двадцать два года участвовал в несчастной экспедиции англичан в Голландию, потом отправился в Египет и по возвращении оттуда издал любопытное сочинение о проходивших там военных действиях. В 1806 году он сопровождал генерала Гетчинсона, отправленного с особым поручением к Александру I, и, поступив волонтером на русскую службу, участвовал в войне 1806–1807 годов. Каким образом удалось ему услышать фразу, предназначенную только для ушей Наполеона, остается лишь гадать. Переговоры в Тильзите, происходившие с 25 июня по 9 июля 1807 года, велись в обстановке строжайшей секретности. Главы государств России и Франции встречались с глазу на глаз на специально установленном посредине величественной реки Неман плоту. Содержание их личных бесед осталось неизвестным, за что историки даже окрестили эти переговоры «тайнами Тильзита».
    Хопкирк же говорит на этот счет следующее: «Но несмотря на эти предосторожности, британская секретная служба, годовой бюджет которой составлял сто семьдесят тысяч фунтов стерлингов, направляемых в основном на взятки, сумела внедрить своего агента — предателя из русских аристократов, — который сидел, спрятавшись под баржей в воде, и слышал каждое слово». Фамилия «предателя», естественно, умалчивается. А поскольку эту роковую фразу предал гласности сэр Роберт Вильсон, надо полагать, что и агента этого нанял (или выдумал) лично он.
    Такую фразу и в самом деле можно предположить с большой долей вероятности. Точно также как и то, что отец Александра I был убит не без происков британской дипломатии, поскольку на классический вопрос всех расследований: кому это было выгодно? — можно ответить без колебаний: Англии. Ни для кого никогда не было секретом, что Павел I в союзе с Наполеоном Бонапартом готовил поход в Индию, и поход этот был остановлен только внезапной смертью царя. Отправленных казаков вернули уже с полпути. И Александр, выросший под сильным влиянием французского воспитания и с детства привыкший дружить с Парижем, вполне мог сказать такое о стране, пусть даже просто порадовавшейся смерти его отца. Тем более что Наполеон хотел от него услышать как раз нечто подобное. Однако не следует забывать и другой стороны медали: фразы глав государств или их дипломатических представителей, сказанные с глазу на глаз, обычно имеют некий частный политический расчет, вследствие чего, будучи вынесены на свет божий — в иной контекст, могут сильно исказить ситуацию. И в этом случае «если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно…»
    Для политиков игра словами — дело привычное, ибо для них зачастую «язык существует для того, чтобы скрывать свои мысли». И если та или иная фраза запускается в оборот, значит, тому, кто это делает, это зачем-нибудь нужно. В данном случае запустил в оборот фразу, а фактически начал игру, сэр Роберт Вильсон, совсем не походивший по определению Лермонтова в предисловии к «Герою нашего времени» «на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной, нежнейшей дружбы».
    После Тильзитского мира в октябре 1807 года Вильсон приехал в Петербург с поручением лорда Каннинга попытаться предотвратить окончательный разрыв между Россией и Великобританией. Петербургское общество тогда с восторгом встретило британского офицера. Это составило разительный контраст с холодным приемом, оказанным посланцу Наполеона генералу Савари, в котором все тогда видели одного из организаторов казни герцога Энгиенского. Однако Вильсон принялся активно распространять в Петербурге британский памфлет «Размышления о Тильзитском мире», содержавший множество намеков на неискренность Александра I при заключении мира с Францией. Подобная «услуга» была совершенно ни к чему российскому императору, поэтому он не удостоил полковника аудиенции. Сменивший Будберга на посту министра иностранных дел Румянцев оказал Вильсону ледяной прием. В итоге письмо сэра Роберта к императору с «конфиденциальными сообщениями» от Каннинга было возвращено нераспечатанным, а вскоре, 8 ноября 1807 года, Вильсон и вообще получил приказ немедленно покинуть Петербург. Возможно, эта неудача впоследствии и подтолкнула сэра Роберта на путь русофобии.
    Однако в то время, судя по всему, Вильсон еще не утратил надежды на дружбу Англии и России. В начале испанской войны он отправился в Лиссабон для формирования вспомогательных португальских частей, с которыми принял участие в войне на Пиренеях. А в 1812 году, когда война России с Францией стала абсолютно неизбежна, вновь перебрался в Россию, где все тот же Александр I принял его весьма благосклонно. Во время Отечественной войны и в кампаниях 1813–1814 годов Вильсон состоял при главной квартире Кутузова, а потом при императоре в качестве официального английского представителя. В его тайную задачу входило ни в коем случае не допустить заключения сепаратного мира России с Францией. Но при этом сэр Вильсон лично участвовал в сражениях. За сражение при Лютцене он был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени. Также участвовал сэр Роберт Вильсон в битвах при Дрездене, Кульме и Лейпциге. Александр остался им очень доволен, даже наградил его за личную храбрость орденом Святой Анны 1-й степени. Закончил кампанию сэр Роберт генерал-майором. Однако раз запавшая мысль уже не давала Вильсону покоя всю его оставшуюся жизнь.
    Вернувшись в Англию и успев пройти в парламент, генерал сэр Роберт Вильсон в 1817 году издал сочинение „А sketch of military and political power in Russia“ («Описание военной и политической мощи России»), которым поначалу даже навлек на себя гнев властей как человек, единолично организовавший кампанию против русских, являвшихся тогда союзниками Британии и выглядевших в глазах большинства спасителями Европы. Генерал вдруг принялся опровергать «романтические бредни» о благородстве русских солдат и особенно любимцев печати и общественности — казаков. Не следует забывать, что как раз незадолго до этого Англия восторженно рукоплескала графу Платову, и вдруг — такие откровения. Тем не менее этот резкий обличительный памфлет против британского союзника, опубликованный анонимно, быстро стал бестселлером и выдержал пять переизданий.
    Памфлет, в авторстве которого никто не сомневался, утверждал, что воодушевленная своим неожиданным могуществом Россия планирует выполнить «предсмертное завещание» Петра Великого и завоевать весь мир. Первой целью русских станет Константинополь, затем они поглотят остатки обширной, но угасающей империи турецкого султана, а после настанет черед Индии. Доказательствами своего сенсационного утверждения Вильсон считал все продолжающееся увеличение российской армии и неустанное расширение царских владений. «Александр уже имеет гораздо более сильную армию, чем того требуют интересы обороны и выдерживают его финансы, и все же продолжает усиливать ее», — предупреждал он.
    Вильсон подсчитал, что за шестнадцать лет пребывания на троне Александр присоединил к российской империи двести тысяч квадратных миль с тринадцатью миллионами новых подданных. Для большей наглядности к книге прилагалась складная карта, на которой новейшие границы России были обозначены красным цветом, а прежние — зеленым. Карта отчетливо демонстрировала, как существенно приблизились армии Александра не только к столицам Западной Европы, но и к Константинополю, ключевому пункту разрушающейся Оттоманской империи и, вероятно, самому прямому пути в Индию.
    Да, путь из России в Индию через Константинополь и проливы успешно проделал простой купец Афанасий Никитин еще в середине XV века, за двести лет до того, как, опьяненные жаждой морских географических открытий, попали туда англичане. Оттоманская же столица была уязвима для нападения России сразу с трех направлений: через западное побережье Черного моря, где сейчас находится Румыния, через то же самое море из Крыма и через Кавказ и Анатолию. После овладения ближневосточными землями султана Александр был бы в состоянии напасть на Индию либо через Персию (бумаги, захваченные у Наполеона, показывали, что этот путь рассматривался как вполне возможный), либо с помощью военно-морских сил Персидского залива. Такое плавание заняло бы не больше месяца, в то время как англичанам приходилось добираться туда едва ли не целый год вокруг мыса Доброй Надежды.
    «Десять лет назад, — писал Вильсон, — у царя была армия численностью всего восемьдесят тысяч человек. Сейчас она составляет уже шестьсот сорок тысяч, не считая войск резерва и милиции, а также татарской конницы». Но самое главное — не было в мире «никого смелее» русского солдата, и он «может быть жестоким». А кроме того, ни одна армия не могла столь успешно совершать «марши, невзирая на лишения и голод», как русская. И Вильсон осуждал эту все возрастающую мощь России, направленную на подавление ее недальновидных союзников, и прежде всего Британии. «Россия, использовав в своих интересах перенесенные Европой страдания, взяла в свои руки скипетр мирового господства», — заявлял генерал. В результате царь — человек, «опьяненный властью», — теперь представлял, по его мнению, угрозу британским интересам даже большую, чем некогда Наполеон. Англичанам отныне оставалось лишь наблюдать, как Александр будет использовать свою могучую армию, чтобы еще более расширить и без того огромную Российскую империю. «Все это несомненно доказывает, что он уже принял решение исполнить наказ Петра Великого», — заключал генерал. Близкое знакомство Вильсона с русским монархом, русские награды, свидетельствовавшие о знании им русской армии на поле боя, обеспечивали памфлету непререкаемый авторитет.
    Таким образом, сэр Роберт Вильсон указал главную причину, по которой британцам следовало опасаться своего блистательного союзника. И этой главной причиной являлась угроза Индии — «жемчужине британской короны».
    После Вильсона в Англии было много авторов, писавших на эту тему и получивших неофициальный титул русофобов. К ним относились ветеринар Уильям Муркрофт, британский офицер Александр Бернс и многие другие. Постепенно Большая игра британских политиков стала в Англии достоянием масс и в конце концов была опоэтизирована замечательным английским писателем Редьярдом Киплингом. В самом начале XX века в Англии в журналах «Макклюрз мэгэзин» (с декабря 1900 года по октябрь 1901 года) и «Кэсселлз мэгэзин» (с января по ноябрь 1901 года) публиковался роман Киплинга «Ким», который многие считают самым значительным из произведений этого автора. В октябре 1901 года роман вышел отдельным изданием сначала в Нью-Йорке, затем (с незначительными изменениями, в основном касающимися стихотворных эпиграфов) в Лондоне в издательстве Макмиллана, что свидетельствует о его необычайной популярности.
    «Ким» — это классическая шпионская история, не только обессмертившая, но и опоэтизировавшая так называемую Большую игру, суть которой сводится к следующему. На протяжении второй половины XIX века на гигантских просторах Евразии в весьма драматичной форме разыгралось соперничество двух могучих империй того времени — Российской и Британской. Полем действия этой игры оказались все страны Ближнего Востока, Центральной и Южной Азии и Дальнего Востока — от Турции до Японии. В романе Киплинга русские враги выведены в весьма неприглядном виде. Они как царские агенты под видом простых охотников стремятся проникнуть в высокогорье и подкупить там северные ханства, спровоцировав их на восстание против британского господства.
    Другой английский автор, Джон Бухан, также писал об этом в малоизвестном романе о Большой игре «Равнодушный», появившемся на год раньше «Кима». В этом романе герой погибает под прикрытием большого валуна в районе Хунзы, в полном одиночестве винтовочным огнем защищая от русских тайную тропу, по которой те пытаются проникнуть на территории, контролируемые английским правительством.
    Каким образом и почему Лондон, находящийся намного далее от азиатских просторов, чем Санкт-Петербург, вдруг вступил в этих отдаленных районах Евразии в настоящую смертельную схватку с Россией? В нашей стране все эти события мало кому известны. В Англии же освещение истории англо-русских отношений того периода вполне основательно проделано такими видными историками, как Андерсон, Глизон, Ингрем, Марриот и Япп. В монументальном труде сэра Пендерела Муна «Британское завоевание и господство в Индии» Большой игре посвящено немало драматических страниц. В книге рассказывается не только о британских, но и о русских участниках игры, которые во всех отношениях были не менее способными, чем их британские противники, начиная с отважного Н. Н. Муравьева-Карского и «загадочного» Виткевича и кончая «грозным» Громбчевским.
    Советские исследователи только в последние десятилетия существования СССР начали проявлять определенный интерес к игрокам своей стороны — «и испытывать за них немалую гордость». Наиболее основательно работал в этой области советский историк Н. А. Халфин, написавший в конце 1950-х — начале 1960-х годов несколько книг о деятельности России и Англии в Азии в XIX — начале XX веков. Не имея подходящего собственного названия для описываемых событий, наши авторы тоже стали называть их русской калькой с английского Great Game, то есть — Большой игрой. Сам термин «Большая игра» был введен в оборот английским джентльменом Артуром Конолли. Именно он в письме к своему другу первым и ввел в употребление это незабываемое наименование.
    Подобных Конолли людей лучше всего характеризует Киплинг в своем романе «Ким», выведя их в образе Крейтона, «странного полковника без полка». «Никакие деньги и никакое служебное повышение не могли бы оторвать Крейтона от его работы по разведке в Индии, но, кроме того, в сердце его таилось желание получить право добавить к своему имени Ч. К. О. Он знал, что благодаря собственной изобретательности и помощи друзей можно добиться довольно почетного положения, но, по его глубокому убеждению, ничто, кроме научной работы и статей, отражающих ее результаты, не могло ввести человека в то общество, которое сам он много лет забрасывал монографиями о своеобразных азиатских культах и неизвестных обычаях. Девять человек из десяти, удрученные безмерной скукой, убегают с «вечера» в Королевском Обществе, но Крейтон был десятым, и по временам душа его тосковала по битком набитым комнатам в уютном Лондоне, где седовласые или лысые джентльмены, совершенно незнакомые с армией, возятся со спектроскопическими экспериментами, мельчайшими растениями мерзлых тундр, машинами, измеряющими электрическое напряжение, и аппаратами, при помощи которых можно разрезать левый глаз самки москита на слои в десятые доли миллиметра. Судя по всему, он должен был бы мечтать о вступлении в Королевское Географическое Общество, но мужчины, как и дети, выбирают игрушки случайно…»
    Именно такие полковники, начинавшие с английской стороны с честолюбивых младших офицеров (субалтернов), а с русской — с отчаянных поручиков, и «играли» в Большую игру, посвятив ей всю жизнь, а часто и отдавая ее. Но почему же такое важное и ответственное государственное дело названо пусть даже и Большой, но все же — игрой? Судя по всему, за этим стоят специфические особенности английского характера.
    Например, в другом романе, написанном в начале XX века английской писательницей венгерского происхождения баронессой Эммушкой Орци «The Scarlet Pimpernel», известном у нас под названием «Лига Красного цветка» или «Сапожок принцессы» и также чрезвычайно популярном тогда в Европе, рассказывается об отважных английских джентльменах, спасающих французских аристократов от ножа революционной гильотины. И там есть чрезвычайно характерный эпизод. Избавленная от ужасов революционного трибунала французская графиня обращается к одному из своих спасителей.
    «— Объясните, зачем ваш предводитель… зачем вы все тратите деньги, рискуете жизнью, а ведь вы действительно ей рискуете, отправляясь в теперешнюю Францию, и все это из-за нас, французов, которые вам никто!
    — Спорт, мадам, спорт, — ответил лорд Энтони веселым и громким голосом. — Вы же знаете, мы спортивная нация. А в наши дни пошла мода вырывать зайца из зубов гончей.
    — Ах, что вы, милорд, какой спорт? Я уверена, у вас есть более благородные цели в этом опаснейшем предприятии.
    — Мадам, буду рад, если вы их найдете. Что же касается меня, клянусь, я просто люблю игру, а эта игра наиболее увлекательная из всех, в которых мне когда-либо приходилось участвовать…»
    И англичане играли в нее самозабвенно, любя игру ради самой игры и играя порой только ради возбуждения игрока и ощущения своей власти. «В этой работе жалованье — последнее дело. Время от времени Господь создает людей… которые жаждут бродить с опасностью для жизни и узнавать новости: сегодня — о каких-нибудь отдаленных предметах, завтра — о какой-нибудь неисследованной горе, а послезавтра — о здешних жителях, наделавших глупостей во вред государству. Таких людей очень мало, а из этих немногих не более десяти заслуживают высшей похвалы…» — писал Киплинг.
    И здесь баронесса Орци как бы вторит ему, продолжая разговор юного английского лорда с дочерью графини.
    «— И сколько же человек в вашей отчаянной лиге? — робко спросила Сюзанна.
    — Всего двадцать, мадмуазель. Один руководит, остальные подчиняются…»
    Есть какое-то необоримое обаяние в том, чтобы принадлежать к некой тайной организации, деятельность которой каждое мгновение балансирует на грани жизни и смерти. Каждый игрок выступает самостоятельно, и страна, от имени которой он выступает, в случае неудачи может легко отречься от своего резидента ради своих таинственных государственных интересов, заявив, что он действовал на свой страх и риск, а не по заданию сверху.
    Однако в деятельности всяческих тайных обществ есть и другие «заманчивые» стороны. Тот же Киплинг писал: «Тайное ведомство обладает тем преимуществом, что от него не требуют надоедливой отчетности. Само собой разумеется, ведомству дают до смешного мизерные ассигнования, но фондами его распоряжаются несколько человек, которые не обязаны ссылаться на оправдательные документы или представлять отчеты с перечислением расходных статей…» Подобная практика наводит на мысль, что далеко не все участники этих игр столь «наивны» и бескорыстны. Кое-кто там наверху совсем не играет.
    И, быть может, именно потому, что русские «игроки» именно не играли на бескрайних азиатских пространствах, а занимались настоящим серьезным государственным делом, они и оказывались порой счастливее своих английских коллег. Ныне уже известно, что в бескрайних азиатских просторах английских «спортсменов» погибло гораздо больше, чем русских исследователей. Сам «отец» этого термина Артур Конолли был вместе со своим другом полковником Чарльзом Стоддартом обезглавлен в Бухаре в июне 1842 года, в то время как посланный генералом Ермоловым в 1819 году в гораздо более опасную, чем Бухара, Хиву поручик Муравьев счастливо вернулся обратно, успешно выполнив свое задание. Впоследствии Муравьев, не увлекшийся детским азартом игры и не стремившийся специально испытывать судьбу ради острых ощущений, сделал хорошую карьеру, став генералом и наместником Кавказа. Да и Виткевич застрелился, благополучно вернувшись на родину, скорее всего, именно потому, что он не играл, а работал всерьез. Дипломатия же наша, поддавшись английскому азарту, похоже, и в самом деле стала играть, действуя совсем не в духе русского характера, — и проиграла — к величайшей горечи своих самоотверженных и старательных подданных, добросовестно выполнявших свою работу.
    Быть может, в этом английском отношении к опасности и действительно есть какая-то своеобразная прелесть, однако, если мы обратимся к другому произведению, к роману Уилки Коллинза «Лунный камень», в котором идет речь о событиях середины XIX века, то мы увидим во всем этом лишь еще одно подтверждение не столько доблести, сколько своеобразной бравады.
    «Главным лицом среди гостей, приглашенных к обеду, оказался мистер Мертуэт. Когда он вернулся в Англию после всех своих странствований, общество очень заинтересовалось этим путешественником как человеком, прошедшим через множество опасных приключений и избавившимся от них как бы для того, чтобы рассказывать о них. Теперь он объявил, что намерен снова вернуться на арену этих подвигов и проникнуть в области, совершенно еще не изведанные. Такое великолепное равнодушие к опасностям, которым он готов был вторично подвергнуть свою жизнь, подняло ослабевший было интерес к культу этого героя. Теория вероятностей была явно против возможности нового спасения для него. Не каждый день удается нам встречаться за обедом с замечательным человеком и чувствовать, что скоро вы услышите известие о его убийстве».
    Конечно же, такой отчаянный смельчак вызывает невольное уважение у всех, кто с ним сталкивается. Но при более пристальном взгляде он оказывается не кем иным, как самым настоящим лермонтовским фаталистом — равнодушным к опасности азартным игроком. Он действительно вызывает невольное уважение, но признак созвучного фатализму фанатизма вызывает желание держаться от него подальше, как от чумного. И дело здесь, возможно, в том, что за этим «равнодушием к опасности» чаще всего скрывается равнодушие вообще. И отсутствие истинной веры. Вот что говорит один из героев Киплинга, ловкий и удачливый участник Большой игры: «Все эти веры — все равно, что лошади. Мудрый человек знает, что лошадь — хорошая скотина, из каждой можно извлечь пользу… Ясное дело, что катхлаварская кобыла, оторванная от песков ее родины и приведенная в западный Бенгал, захромает; даже балхский жеребец (а нет лошадей лучше балхских, не будь у них только плечи такие широкие) никуда не будет годиться в великих северных пустынях рядом с верблюдами-снегоходами, которых я видел. Поэтому в сердце своем я говорю, что все веры подобны лошадям. Каждая годится для своей родины…» Руководствуясь именно такими принципами, и действовали англичане, как на «шахматном поле» Большой игры, так и в Большой политике. Это порой давало право английскому аристократу легко нарушать слово джентльмена, оправдывая все интересами дела и государства. Более того, стоит ли особенно переживать там, где дело касается простой игры, да еще и с людьми низшей расы!
    Поначалу большинство британских участников этой тайной борьбы были профессионалами: офицерами индийской армии или политическими агентами, которых посылали их калькуттские начальники для сбора информации любого рода. Одни из них действовали маскируясь, другие — не снимая формы. Кроме них, у Англии хватало и не менее бесстрашных любителей, часто независимых путешественников, пожелавших поиграть в то, что некоторые называли еще и «турниром теней». Но было немало районов, считавшихся чересчур опасными или просто засекреченными, и появление там европейцев, особенно скрывавшихся под чужой личиной, являлось не только крайне нежелательным, но и смертельно опасным. Поэтому англичане стали обучать секретным методам разведки индийских горцев, обладавших умом и недюжинной физической силой, а затем перебрасывать их через границу под видом мусульманских проповедников или буддийских паломников. И эти миссионеры нередко с большим риском для жизни старательно наносили на карты тысячи квадратных миль прежде не обследованных территорий. Русские же, со своей стороны, в подобных ситуациях использовали монгольских буддистов.
    Идея использования туземных исследователей для негласного обследования спорных или находящихся вне зон упорядоченного правления регионов за границами Индии формально возникла как следствие строгого запрета вице-короля рисковать там английскими офицерами. Из-за этого Служба Индии, которая обеспечивала власти картами всего субконтинента и прилегающих регионов, оказалась в большом затруднении, когда началось картографирование Северного Афганистана, Туркестана и Тибета. Вот тогда работавший на Службу молодой офицер, капитан королевских инженерных войск Томас Монтгомери, наткнулся на блестящее решение. «Почему бы, — спросил он начальство, — нам не провести изыскания в этих запретных районах с помощью специально обученных туземных исследователей? Разоблачить их гораздо труднее, чем европейцев; как бы хорошо последние ни маскировались, их все равно опытный глаз отличит от азиатов. К тому же, при разоблачении туземца у британских властей будет меньше политических проблем, чем если на месте преступления за картографированием каких-то особо чувствительных и опасных районов поймают британских офицеров».
    Начальство, естественно, сразу же согласилось с доводами Монтгомери. Во-первых, из-за бережного отношения к жизни британских подданных, во-вторых, из-за желания не иметь политических проблем; ибо, хотя разоблаченный агент, даже если он туземец, все равно «засвечивает» своего хозяина, это все-таки создает и в самом деле меньше проблем. Но, на мой взгляд, есть здесь и еще одна составляющая — необходимость в работе агента той самой беспринципности, о которой я только что говорил. Тонкая аристократическая натура британского джентльмена не могла втайне не страдать от ощущения некоторого дискомфорта при исполнении определенных обязанностей. Только сто лет спустя, уже в середине XX века, крупнейший английский исследователь феномена лжи Пол Экман смог найти точное выражение этому ощущению — всякий резидент фактически является «профессиональным предателем».
    Так или иначе, в середине XIX века в Большую игру были вовлечены так называемые пандиты, что в переводе с санскрита означает ‘ученые’. В Индии это элитная группа избранных и высокоученых индуистов, известных как учителя. Кандидатов в пандиты тщательно отбирали из горцев, обращая внимание прежде всего на исключительный интеллект и изобретательность. Поскольку разоблачение или даже подозрение грозило им не только немедленной смертью, но и возможными политическими проблемами их хозяевам, само их существование и деятельность строго засекречивались. Даже в стенах Службы Индии они были известны просто под номерами или условными кличками, криптонимами. В серовато-коричневом здании штаба Службы в городке Дехрадуне, расположенном в предгорьях Гималаев, их обучением занимался лично Монтгомери. Некоторые из разработанных способным британским капитаном методов и специальное оборудование свидетельствовали о его чрезвычайной изобретательности.
    Сначала Монтгомери с помощью системы тренировок обучал своих людей поддерживать постоянный темп движения, который оставался неизменным вне зависимости от того, преодолевался ли подъем, крутой спуск или передвижение происходило по равнине. Затем он преподавал им способы точной, но осторожной фиксации числа мерных отрезков, пройденных за день. Это позволяло, не возбуждая подозрений, с замечательной точностью измерять огромные расстояния. Пандиты часто путешествовали под видом буддистских паломников, которым регулярно дозволялось посещать святые участки древнего Великого Шелкового пути. Каждый буддист нес четки, состоявшие из ста восьми бусинок, чтобы пересчитывать свои молитвы, а также маленькие деревянные и металлические молитвенные колеса, которые по пути вращал. Обе эти принадлежности Монтгомери модернизировал в своих интересах. Из четок он удалил восемь бусинок — не так много, чтобы это было заметно, зато осталось математически круглое и удобное число сто. После каждых ста шагов пандит как бы автоматически откладывал одну бусинку. Каждый полный кругооборот четок, таким образом, составлял десять тысяч шагов.
    Общую протяженность дневного марша, равно как и прочие осторожные наблюдения, следовало так или иначе фиксировать скрытно от любопытных глаз. Вот здесь оказалось неоценимым молитвенное колесо с его медным цилиндром. В него вместо обычного рукописного свитка молитв помещали рулон чистой бумаги, и он служил как бы вахтенным журналом, который можно было легко вытащить, сняв верхушку цилиндра. Некоторые из таких свитков все еще хранятся в Индийском государственном архиве. Оставалась проблема компаса — пандитам требовалось регулярно определять направление движения. Монтгомери сумел вмонтировать компас в крышку молитвенного барабана. Термометры, необходимые для вычисления высот, были упрятаны в верхней части паломнических посохов. Ртуть, необходимая для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстана, хранилась в раковинах каури, и в нужное время ее наливали в молитвенный шар паломника. Одежду ученых мужей дополняли потайные карманы, а дорожные сундуки, которые несли с собой большинство туземных путешественников, были оборудованы двойным дном, где прятали секстан. Всю эту работу под наблюдением Монтгомери выполняли в мастерских Службы Индии в Дехрадуне.
    Пандитов также старательно обучали искусству маскировки и использованию легенд прикрытия. В местностях, где царил полный произвол, их безопасность зависела только от того, насколько убедительно они могли сыграть роль дервиша, паломника или гималайского торговца. «Когда он войдет в Большую Игру, ему придется бродить одному — одному и с опасностью для жизни. Тогда, если он плюнет или чихнет, или сядет не так, как люди, за которыми он следит, его могут убить», — говорит один из героев Киплинга, руководивший воспитанием новичков. Их маскировка и прикрытие должны были выдержать испытание месяцев путешествия, часто в непосредственном контакте с подлинными паломниками и торговцами. Экспедиции некоторых из них продолжались по нескольку лет. Один пандит, «принеся больший объем положительных знаний по географии Азии, чем кто-либо другой», даже стал первым азиатом, представленным к Золотой медали Королевского Географического общества.
    Кроме этого англичанами в Индии был организован Отдел разведки, который возглавил полковник Чарльз Макгрегор, впоследствии генерал-квартирмейстер индийской армии. На создание подобного органа англичан натолкнул пример русского централизованного сбора данных, для чего у нас в подчинении у генерал-квартирмейстера работали Военно-статистический комитет, Военно-топографическое депо и Военно-ученый комитет. Вновь организованный британцами отдел разведки расположился в североиндийском высокогорном (около двух тысяч метров над уровнем моря) городке Симла, расположенном неподалеку от Дехрадуна. Поначалу отдел насчитывал всего пять офицеров, двое из которых были заняты лишь частично. Кроме того, им помогали несколько клерков и картографов из доверенных лиц местного населения. Основной их работой являлись сбор и оценка информации о дислокации и численности русских войск в Средней Азии, а также степени их угрозы Индии в случае войны. Они же занимались и переводом с русского на английский соответствующих книг, статей и других материалов.
    Политические сведения по-прежнему собирали офицеры-пограничники и отправляли их в тыл, в политический департамент — Министерство иностранных дел индийского правительства, где они и числились на службе. А Служба Индии, расположенная в Дехрадуне, отвечала за сбор топографических данных, имевших военное значение. Эта организация, нанимавшая для сбора географической информации во всех стратегически уязвимых районах туземных агентов или пандитов, должна была картографировать весь субконтинент, как в пределах, так и вне границ Индии, и постоянно обновлять карты. Кроме этого, военные, политические и топографические сведения пополняли также инициативные молодые офицеры и другие, в основном неофициальные, путешественники. Однако никакого централизованного сбора сведений и общей координации, вопреки картине, нарисованной Киплингом в «Киме», в то время в Индии не существовало, а в отношениях между тремя этими службами процветали конкуренция и ревность. Русские же службы, как правило, скорее страдали из-за недостатка средств, чем от избытка рвения.
    Весьма знаменателен следующий факт: несмотря на британо-российское противостояние в Центральной Азии, британские картографы обменивались информацией с русскими! В архиве Королевского Географического общества сохранилась переписка 1867–1876 годов начальника Управления военно-топографической службы Индии полковника Джеймса Т. Уолкера с российскими географами, военными топографами, геодезистами и картографами. Этот замечательный факт свидетельствует о том, что, невзирая на соперничество двух империй в сфере геополитики, представители их государственных военно-топографических служб старались объединять усилия в исследовании неизвестных европейцам уголков Азии, исходя во многом из гуманистических принципов необходимости обеспечения прогресса научных географических знаний. Эта идея высказывается, в частности, в одном из писем Уолкеру начальника картографического отдела Военно-топографического депо Генерального штаба русской армии полковника О. фон Штубендорфа. Благодаря британского коллегу за полученную от него английскую карту Туркестана и направляя в Индию подборку новейших русских карт и публикаций, посвященных тем же районам, Штубендорф подчеркивает, что только таким мудрым путем географическая съемка Центральной Азии может быть значительно продвинута, а именно России и Англии следует действовать рука об руку на этой нейтральной территории географической науки…

    Эта книга — не научный трактат, она предназначена для массового читателя. Поэтому в ней не будет тщательно отслеженных по всем цитатам отсылок и сносок. Изложенные в ней события — в основном плод сопоставления двух фундаментальных трудов: вышедшей у нас в начале XX века трехтомной «Истории завоевания Средней Азии» генерала М. А. Терентьева и написанной в конце XX века книги английского исследователя Питера Хопкирка «Большая игра, или Секретные службы в высокогорной Азии». Последний не пользовался в своей работе трехтомным трудом нашего военного историка, удовлетворившись двумя его гораздо более ранними книгами «Россия и Англия в Средней Азии» (1875 г.) и «Россия и Азия в борьбе за рынки» (1876 г.), которые были переведены на английский язык и изданы как двухтомник.
    Также следует особо обратить внимание на то, что все даты в книге, за исключением цитат, даны по новому стилю: во-первых, чтобы не было путаницы при сопоставлении событий в британских и наших источниках, во-вторых, потому, что это более соответствует реальному состоянию времен года, а в-третьих, потому, что мы и сами уже давно живем по новому стилю. Более того, это необходимо сделать еще и по следующим соображениям.
    Генерал Терентьев, проделавший колоссальную работу по обработке источников, создает тем не менее довольно запутанную картину событий, в которой не так-то легко просто разобраться, а не то что вынести некое здравое суждение. Это происходит потому, что, во-первых, Терентьев излагал события не в их хронологической последовательности, а следуя своей логике повествования, которая и привела его к тому, к чему привела. Во-вторых, наш историк, естественно, излагал события, пользуясь датами старого стиля, а при упоминании европейских событий далеко не всегда указывал стиль даты. В результате проследить, какое событие произошло раньше, а какое позже — читателю становится чрезвычайно трудно. Однако главная цель, по которой я предпочитаю свести все в единый стиль, заключается не столько в облегчении чтения, сколько в том, что при расстановке дат в строгой последовательности и в единой системе кроме логики автора изложения возникает еще и некая логика развития событий, которая, на мой взгляд, гораздо важнее.
    И в заключение этого небольшого предисловия не могу не выразить благодарности Валерию Смолянинову, оказавшему значительную помощь и поддержку в работе над этой книгой.

    Итак, главным призом для всех участников Большой игры, по мнению Британии, была «жемчужина британской короны» — Индия. Однако за этим стояло другое — возможность контроля над обширнейшими рынками сбыта и источниками сырья в глубинных районах евразийского континента. Поэтому в Большую игру в качестве «игрушек» были вовлечены все страны Ближнего Востока, Средней, Центральной и Южной Азии и Дальнего Востока — от Турции до Японии. Иными словами, как писал Киплинг, «Большая игра так велика, что одним взглядом можно окинуть только маленький ее участок». Поэтому и мы рассмотрим лишь отдельные эпизоды этой игры, то есть сосредоточимся прежде всего на одной стране обширной Азии — Афганистане — стране, которой не посчастливилось в этой игре вдруг оказаться «воротами в Индию». И эти ворота, дабы «сокровища Агры» не пропали, следовало держать на замке.
    В XIX веке англичане дважды, а в XX веке русские, осуществив военное вторжение в эту страну, совершили, как ни странно, одну и ту же ошибку. Хопкирк в предисловии к своей книге пишет: «Если бы русские в декабре 1979 года вспомнили о печальном опыте англичан в Афганистане в 1842 году, кстати, имевшем место едва ли не при таких же обстоятельствах, они могли бы не попасть в ту ужасную ловушку, что унесла жизни 15 тысяч русских парней, не говоря уже о неисчислимых и невинных афганских жертвах. То, что афганский народ непобедим, Москва поняла слишком поздно. Афганцы не только не утратили своих грозных способностей, особенно проявляющихся на их собственной земле, но и быстро освоили новейшие методы ведения боевых действий».
    Быть может, и в самом деле английский исследователь прав?..

Пролог

    Предание гласит, что Петр на одре смерти жалел о двух вещах: что не отмстил Турции за прутскую неудачу, а Хиве за убиение Бековича.
Пушкин
    Первые шаги к тотальному противостоянию двух империй, Британской и Российской, были сделаны в 1807 и в 1817 годах. Корни же этого противостояния лежат еще глубже — в начале XVII века, когда по морскому пути проникли в Индию и обосновались там англичане. Образовав Ост-Индскую компанию, Англия стала вывозить из Индии тончайшие хлопчатобумажные ткани, пряности, красители и прочие экзотические товары, скупавшиеся за бесценок у индийских крестьян и ремесленников. Постепенно владения британских купцов в Индии все более расширялись. В 1639 году англичане обосновались в Мадрасе. В 1663 году перенесли свою факторию из Сурата в Бомбей, островное положение которого давало им ряд преимуществ. В 1690 году — построили в низовьях Ганга свой укрепленный город Калькутту. Так, к концу XVII века британские колонизаторы создали в Индии сеть своих укрепленных баз на побережье.
    В том же XVII веке, когда морская торговля Индии прочно перешла в руки европейских компаний, индийцы стали все более налаживать караванные связи со своими северными соседями. Через Персию и Бухару индийские купцы проникли в Астрахань и в 40-е годы XVII века уже прочно обосновались там. С 1649 года в Астрахани даже возник особый индийский двор — обнесенный стеной участок, где находились лавки и жилые помещения индийцев, а позднее и храм Вишну. Астраханские индийцы торговали и в Москве, и на Нижегородской (Макарьевской) ярмарке главным образом восточными (персидскими и индийскими) товарами. В восточной торговле России индийцы занимали второе место после армян из иранской Джульфы (Исфахана).
    Царское правительство в XVII веке неоднократно пыталось установить непосредственные торговые и дипломатические связи с Индией, однако не смогло этого добиться ввиду трудностей проезда через территории нескольких восточных государств. Два русских посольства ко двору Шах Джахана — Никиты Сыроежина в 1646 году, а также Родиона Пушникова и Ивана Деревенского в 1651 году — были задержаны в пути персидскими властями. Посланное через Бухару посольство бухарца Мухаммеда Юсуфа Касимова добралось до Кабула — окраины тогдашней Могольской империи, но не было допущено правившим там Аурангзебом дальше, и лишь торговая миссия Семена Маленького в 1695 году достигла Дели, Агры, Сурата и Бурханпура. Она получила от Аурангзеба написанный по-тюркски фирман на право свободной торговли. Семен Маленький, однако, умер на обратном пути в Персии.
    Таким образом, интерес к индийским товарам издавна существовал и в России. Однако английские исследователи полагают, что первым из царей, устремившим пристальный взгляд в сторону Индии, стал Петр Великий. Что же именно дает право называть Петра Великого первым русским самодержцем, устремившим пристальный взгляд на Индию?

    Из отчетов русских путешественников Петр знал, что за горами и пустынями Средней Азии лежит сказочно богатая страна Индия. Знал он и о том, что эти сказочные богатства в огромных количествах вывозят оттуда морем его европейские соперники и, в частности, англичане. И Петр, с его проницательным умом, немедленно решил составить план, как прибрать к рукам не только золото Средней Азии, но и свою долю индийских сокровищ.
    В 1713 году в Астрахань приехал некто Ходжа Нефес, садыр одного из туркменских колен, и сошелся с князем Самановым[1], которому и передал, что желает предложить русскому царю завладеть страною при Амударье, где будто бы находится золотой песок. Он рассказал, что хивинцы, опасаясь России, засыпали то устье, которым Амударья впадала в Каспийское море, но прибавил, что можно без больших усилий уничтожить плотину и возвратить реке прежнее течение, в чем русским будут помогать и туркмены. Саманов проводил Нефеса в Петербург и, при посредстве гвардии поручика князя Бековича-Черкасского[2], представился вместе с ним Петру Великому.
    К этому времени Петр Великий получил известие также и от сибирского губернатора князя Гагарина о том, что в Малой Бухарии, при городе Эркети (нынешний Яркенд), на реке Дарье находится золотой песок. Ирония судьбы заключается в том, что Эркет, или Яркенд, стоит на реке Яркенддарье, которую тогда из-за совершенно смутных представлений о географии этих мест считали тождественной Амударье. Находившийся в то время в России хивинский посол Ашур-бек подтвердил показания князя Гагарина и предложил Петру построить крепость близ того места, где Амударья прежде впадала в Каспийское море, и снабдить ее гарнизоном. А затем, разрушив плотины, вернуть Амударью в прежнее русло.
    Якобы узнав о золотоносном русле реки Оке (греческое название Амударьи), Петр и решил захватить Хиву, но не столько из-за нее самой, сколько из-за вожделенной Индии. «Именно Хива, — пишет Хопкирк, — станет промежуточной перевалочной базой для караванов, которые, как надеялся Петр, скоро начнут возвращаться из Индии с грузом экзотических сокровищ, предназначенных для внутреннего и европейского рынка. Этот прямой наземный путь нанес бы серьезный ущерб существующей морской торговле, ибо морской путь из Индии в Англию занимал почти год».
    Русский историк Терентьев как будто поддерживает это мнение. Он пишет: «Не столько золото, сколько возможность обратить величайшую из рек Средней Азии, Аму, в Каспийское море и тем самым открыть удобный путь сообщения России с отдаленнейшими странами, заставила Петра предпринять экспедиции со стороны Каспийского моря и Сибири».
    Как бы то ни было, Петр Великий и в самом деле распорядился о проведении первой русской экспедиции в Хиву. Скорее всего, именно эта неудавшаяся экспедиция и дает право исследователям считать Петра Великого главным виновником жгучего желания русских… захватить Индию.
    Передадим вкратце историю этого предприятия, имевшего место за сто лет до начала описываемого нами противостояния, по трехтомной истории завоевания Средней Азии генерала Терентьева.

    Царский именной указ об отправлении экспедиции в Хиву с поздравлением хану по случаю его вступления в права владыки, а оттуда в Бухару под предлогом торговли, был дан 29 мая 1714 года. Начальником экспедиции от Астрахани в Хиву был избран лейб-гвардии Преображенского полка капитан-поручик князь Александр Бекович-Черкасский.
    По приезде в Хиву Бекович должен был склонить хана к русскому подданству. Если хан согласится на все условия, то снарядить при его помощи две экспедиции, которые и отправить с караванами: одну к Яркенду, а другую, с Кожиным «под видом купчины», в Индию к Моголу. Для купеческого каравана в Индию было накуплено товаров на пять тысяч рублей. Кроме того, экспедиция должна была разведать пути и описать их подробно. Всего в отряде было шесть тысяч шестьсот пятьдесят пять человек. Для начала Бекович должен был построить крепость около прежнего места впадения Амударьи в Каспийское море.
    В день отплытия из Астрахани (в середине сентября 1716 года) Бековича поразило большое несчастье: жена его и две дочери утонули. Это сильно подействовало на князя. Историки даже полагают, что это неожиданное событие навсегда лишило Бековича душевного спокойствия, а впоследствии отразилось и на его умственных способностях. Во всяком случае, все дальнейшие действия Бековича заставляют думать именно так, ибо совершенно неизвестно, для какой надобности Бекович вопреки приказу Петра I вместо одной крепости построил на Каспии три — Тюп-Караган, Красные Воды и Святой Петр, куда и засадил почти всю свою пехоту. В результате этого странного поступка главная и большая часть войск экспедиции, совершенно бесполезно для дела, была оставлена умирать в безводных и вонючих пребрежных укреплениях.
    Самый путь был избран Бековичем, также вопреки воле Петра, не от Красных Вод по старому руслу Амударьи, а от Астрахани. Немудрено, что подчиненные перестали доверять ему, особенно когда он вырядился в азиатский костюм, обрил голову и принял титул Девлет-Гирея (покорителя царств). В умах русских людей, оказавшихся у него в подчинении, зашевелились подозрения в измене этого кабардинского князька.
    Возвратившись 20 февраля 1717 года на верблюдах в Астрахань, Бекович занялся приготовлениями непосредственно к походу в Хиву. В состав отряда сухопутной экспедиции было назначено: пехоты — триста человек, кавалерии: драгунский полк — шестьсот человек, яицких казаков — тысяча четыреста человек, гребенских казаков — пятьсот человек, черкесских узденей (с Сиюнчем и Ак-мурзой, братьями Бековича) — двадцать два человека, юртовских татар (калмыков) — тридцать два человека, нагайских татар — около пятисот человек, артиллерийских и морских чинов — около ста человек. Таким образом, всего три тысячи четыреста пятьдесят четыре человека при шести орудиях. Купеческий караван при отряде состоял из тридцати пяти купцов (в том числе тринадцати русских) и имел сто шестьдесят одного человека прислуги. При отряде состояли: князь Са-манов, несколько астраханских дворян, подьячих и толмачей; проводником был туркмен Ходжа Нефес.
    Следовательно, из едва ли не четырех тысяч человек в отряде было только триста пехотинцев!
    Экспедиция выступила в конце апреля 1717 года, на Святой неделе. Сопоставляя все эти цифры, поневоле задумаешься, в самом ли деле «семерка» является счастливым числом. Яицкие и гребенские казаки, под командою секунд-майора Пальчикова выступили к Гурьеву со всеми лошадьми остального отряда (пехота, драгуны, уздени и остальные), отправлявшегося на судах к тому же Гурьеву неделей позже. Под Гурьевым Бекович простоял без всякой надобности около месяца, будто специально дожидаясь летней жары.
    В начале июня, следовательно, в самое трудное для степного похода время, отряд выступил из Гурьева. Далее история прямо на наших глазах превращается в настоящую легенду, поскольку из похода почти никто не вернулся, и сведения о событиях добывались допросами проводника Ходжи Нефеса и казака из татар Урах-мета Ахметева. Числа их не сходятся день в день, но приблизительную картину гибели экспедиции представить все же можно.
    Отряд выступил 8 июня после Троицы, оставив большую караванную дорогу на Хиву слева и направившись «для ради конских кормов и воды» другой дорогой, которая шла поблизости от морского берега и пересекала много речек. Через восемь дней отряд был уже на Эмбе, пройдя усиленными переходами, без дневок, более трехсот километров. Отдохнув здесь два дня, отряд двинулся к урочищу Богачат, откуда уже следовал по большой хивинской дороге на колодцы Дучкан, Мансулмас и Чилдан. Здесь на ночлеге бывшие при отряде калмыки и туркмены, вместе с проводником Кашкою, бежали — частью в свои аулы, частью в Хиву. Проводником сделался Ходжа Нефес. Отсюда (за восемь дней хода до Хивы) Бекович отправил в Хиву дворянина Керейтова с сотней казаков для уверения хана в мирной цели своего посольства.
    Когда Керейтов прибыл в Хиву, хан Ширгазы приказал заключить его вместе с конвоем в тюрьму, а сам поспешил собрать, сколько мог успеть, войска. Чтобы удостовериться в характере посольства, хан послал навстречу отряду своих узденей с подарками Бековичу, который не принимал послов в течение двух дней, пока не подошла остававшаяся на Ялгысу тысяча казаков, набиравшихся сил после изнурительного марша. Это было сделано с целью показать хивинцам силы отряда. Однако для прибывших этот отряд не показался впечатляющим. Слухи о многочисленности хивинских войск (их было на самом деле двадцать четыре тысячи) подействовали и на Нефеса, который вслед за послами хана бежал от русских. Князь Бекович, поняв, что теперь хивинцы могут запросто напасть на него, расположил отряд тылом к воде, оградив его с прочих трех сторон телегами и арбами.
    На другой день шестьдесят казаков, посланных на рыбную ловлю, были захвачены в плен, а 17 числа к отряду подошла хивинская конница, которая безо всяких предварительных объяснений понеслась в атаку. Бой продолжался до ночи, при наступлении которой хивинцы отступили на несколько километров и расположились табором.
    Предвидя новое нападение, Бекович велел окопать лагерь рвом и валом, который и вооружил своими шестью пушками. На следующий день бой возобновился и продолжался еще двое суток (по другой версии, бой длился даже пять дней). Вооруженные преимущественно сайдаками (луками) хивинцы, конечно, не могли причинить русским, находившимся в укрытиях, значительного вреда, а сами терпели от нашей артиллерии и ружей значительный урон. Все наши потери заключались в десяти убитых. Видя безуспешность своих попыток, хивинцы приступили к переговорам. Посол хивинский оправдывался, что нападение на наш отряд было предпринято без повеления хана и до его прибытия к войску.
    Между тем хан Ширгазы собрал совет и предложил коварный план, придуманный его казначеем: войти в переговоры, заманить к себе русского предводителя и заставить его разделить войско на мелкие отряды, под предлогом размещения на зимние квартиры по разным городам. В русском лагере также совещались на военном совете. Майор Франкенберг и другие офицеры высказались решительно против переговоров; один Са-манов был за них, и Бекович принял его мнение, основываясь на том, что отряд сильно утомлен, а лошади и верблюды, находившиеся тоже в окопах, не могли более оставаться без пастьбы.
    Во время этих совещаний, утром 20 июня, хивинцы возобновили нападения; но, когда Бекович через одного из татар потребовал объяснения, хан отвел свои войска, известив, что нападение было произведено без его ведома туркменами и аральцами. Для большей убедительности хан показал нашим посланцам двух туркмен, из числа будто бы виновных в нападении, которых водили перед всем войском на тонкой веревке, продернутой одному в ноздрю, а другому — в ухо.
    Вскоре за тем явились в русский лагерь два хивинских уполномоченных Кулумбай и Назар Ходжа, с которыми и заключен был предварительный мирный договор, утвержденный с обеих сторон клятвою, причем уполномоченные хана целовали Коран, а князь Черкасский — крест. На другой день хан пригласил князя Бековича в свой стан для торжественного приема и для переговоров. Бекович тотчас отправился вместе со своими братьями, Самановым и свитой, в сопровождении семисот человек казаков и драгун. Ханское войско разделилось и пропустило их к ханским шатрам, вблизи которых приготовлены были шатры и для Бековича.
    На следующий день хан принял князя Черкасского, который подал ему грамоту и царские подарки, состоявшие из сукон, сахара, соболей, девяти блюд, девяти тарелок и девяти ложек серебряных и так далее[3]. Хан уверил князя в добром расположении своем к русским, подтвердил клятвою и целованием Корана мирный договор, заключенный Кулумбаем и Назар Ходжею, и угостил Бековича и Саманова обедом, в продолжение которого играла русская военная музыка.
    После этого хан со всем своим войском двинулся назад к Хиве; с ними пошел и русский отряд. На другой день хан возвратил назад подарки с упреком, что сукна доставлены «драные», тогда как в царской грамоте значатся цельные. Разделил сукно на куски по пять аршин Саманов, «чтоб им чем можно выехать назад». Черкасский горько упрекал Саманова за эту проделку, у него на глазах даже выступили слезы досады. Однако, не желая обнаружить истину, князь объявил, что это были подарки его собственные, царские же он вручит хану позже.
    Перед отправлением в Хиву князь Бекович послал дворянина Званского известить майора фон Франкен-берга и Пальчикова о дружеском приеме хана и своем отъезде в Хиву, причем предписывал им идти за ним следом со всем остальным отрядом. Следуя через урочище Старая Хива (Куня-Ургенч) и аральские пашни, хан расположился лагерем близ городка Порсу на большом арыке Порсунгул, в двух днях пути от Хивы. Здесь Бекович имел новое свидание с ханом и вручил ему новые подарки. Главный отряд наш расположился километрах в трех от хивинского лагеря, так как ближе не допустили хивинцы.
    На третий день хан объявил, что он не может поставить на квартирах в одном городе такой значительный отряд и потому просит разделить войско на несколько частей для отвода на квартиры в ближайшие к Хиве города. К удивлению всех присутствующих, Бекович тут же согласился исполнить желание хана и дал фон Франкен-бергу и Пальчикову соответствующие приказания, отпустив с хивинскими рассыльными и большую часть своего конвоя (пятьсот человек из семисот) в русский лагерь.
    Наши офицеры, не столь доверчивые, как князь, были поражены нелепостью такого приказания. Узбекам, явившимся с предложением разделить отряд и идти с ними на квартиры, фон Франкенберг с неудовольствием объявил, что русским отрядом командует не хан, а князь Бекович. Два письменных приказания Бековича также не были исполнены. Нашим офицерам нелепость приказания была так очевидна, что только после личного объяснения фон Франкенберга, ездившего специально для этого в хивинскую ставку, с Бековичем, и только после угроз последнего предать их военному суду оба эти офицера отдались на волю Божью и, разделив отряд на пять частей, распустили людей с присланными узбеками.
    Таким образом, небольшие отряды русских, в четыреста пятьдесят — пятьсот человек, разошлись во все стороны под конвоем хивинцев, будто бы принимавших дорогих своих гостей и разводивших их по квартирам. Как только все группы разошлись, хивинцы неожиданно бросились на своих «дорогих гостей» и частью изрубили, частью взяли в плен и ограбили. Экономов, князь Саманов и князь Черкасский были раздеты донага и изрублены на глазах хана.
    Впрочем, убили не всех. Хопкирк пишет, что некоторому числу захваченных солдат «жизнь спасло вмешательство хивинского акына, местного духовного вождя. Акын напомнил хану, что своей победой тот обязан предательству и что безжалостное уничтожение пленных только усилит его вину в глазах Господа. Это был мужественный поступок, и он произвел впечатление на хана. Русских пощадили. Некоторых продали в рабство пленившим их людям, остальным позволили проделать мучительный путь через пустыню обратно к Каспию. Выжившие в этом обратном путешествии и сообщили ужасные новости своим товарищам, остававшимся на побережье в двух маленьких деревянных фортах, построенных перед началом хивинского похода».
    Последнее утверждение английского исследователя вызывает сомнения, ибо в построенных Бековичем крепостцах узнали о трагедии от туркмен, захваченных казаками в плен во время вылазки за дровами. Да и версия относительно отважного акына, скорее всего, не совсем точна. Возможно, акын предложил еще на предварительном совете убивать не всех, и его послушали, поскольку по местным обычаям в каждом военном походе непременно захватывали пленных для пополнения запаса рабов. Поэтому гораздо вернее другое свидетельство, утверждающее, что оставленных в живых русских употребили на рытье каналов-арыков.
    Хан с торжеством возвратился в Хиву, встречаемый радостными толпами народа. С отрубленных голов снята была кожа и набита травою. У Адарских ворот, на особо устроенной виселице выставлены были приготовленные таким образом головы Саманова и Экономова. Голова же Бековича отправлена была к хану бухарскому; но тот не принял «подарка», велел встретить послов на дороге и сказать: «Если их хан людоед, то пусть эту голову отнесут ему назад; я не принимаю участия в его поступке…»

    Так окончилась первая русская военная экспедиция в степи Средней Азии, подававшая вначале столь блестящие надежды. Урон экспедиции превысил шесть тысяч человек, поскольку в прикаспийских крепостцах люди мерли как мухи. Хивинскому хану повезло даже больше, чем он, вероятно, сам рассчитывал, слабо представляя размеры и военную мощь северного соседа. Никакого возмездия не последовало. Слишком далеко находилась Хива, и слишком занят был Петр, расширявший границы империи повсюду, особенно на Кавказе, чтобы посылать карательную экспедицию из-за какого-то там Бековича. Вот что найдем мы об этом у Терентьева: «Правительство перенесло катастрофу, постигшую Бековича, довольно безразлично — может быть, и потому, что неудача породила преувеличенные понятия о трудностях похода в Хиву, и с тех пор до 1839 года, т. е. в течение 122 лет, на вероломство, всегдашние грабежи и разбои хивинцев правительство наше отвечало одним только „презрением“…»
    Тем не менее семена были посеяны.
    Много лет спустя, после кончины Петра Великого, произошедшей в 1725 году, по Европе вдруг поползли странные слухи относительно его последней воли. Говорили, что уже на смертном одре он тайно приказал наследникам выполнить историческую — или считавшуюся таковой — миссию России — добиться мирового господства. Двойным ключом к такому господству Петр якобы полагал захват Индии и Константинополя и потому настойчиво призывал своих последователей не успокаиваться до тех пор, пока русскими не будут достигнуты обе цели.
    Никто никогда не видел подобного документа, и большинство историков считают, что его и вовсе не существовало. Однако страх, связанный с именем Петра Великого, оказался настолько сильным, что со временем в существование таинственного документа начинали верить все больше, дело даже дошло до публикаций различных версий предполагаемого текста. И наконец, последняя воля русского царя превратилась в некое неотступное требование неугомонного и амбициозного гения грядущим поколениям. А неоднократные попытки России продвинуться в сторону Индии и Константинополя многим представлялись настолько достаточным подтверждением этого факта, что вплоть до совсем недавнего времени существовала твердая уверенность — конечной целью России действительно является мировое господство.
    И что же, сделан этот вывод на основании лишь некой странной легенды?! Однако, на мой взгляд, здесь опять имеет место предположение с большой долей вероятности. Петр был Великим, а значит — не мог не жаждать мирового господства! А мирового господства Россия может достичь только овладев Константинополем, то есть, конечно же, проливами Босфор и Дарданеллы. А для чего нужны России эти проливы? Да только лишь для того, чтобы отнять у Британии Индию! — Как вы не понимаете?! — Проще не бывает! Возможно, это и в самом деле так. Однако отчего же тогда Петр Великий вдруг постеснялся сказать об этом вслух? Ведь Александр, известный под тем же эпитетом, например, никогда и не думал скрывать своего желания мирового господства. Значит, и здесь та же самая история; запускали это «завещание» в оборот только те, кому оно было выгодно, то есть военные или так называемые «ястребы» — сторонники наступательной политики обеих сторон — Англии и России.
    Лорд Джордж Натаниел Керзон прекрасно выразил это в своей книге «Россия в Средней Азии и англо-русский вопрос». Его отнюдь не поразила явная агрессивность русских военных по отношению к Британии, более того, он даже не стал придавать ей слишком большого значения. «Там, где у власти военные, и продвижение по службе происходит медленно, война становится неизбежно желанной, являясь единственной возможностью отличиться».
    Тем не менее, несмотря на трезвые взгляды отдельных проницательных политиков, русская трагедия 1717 года ровно через сто лет откликнулась в Англии уверенностью в непременном стремлении России отнять у англичан Индию. Вновь некая мнимая, никакими документами не подтверждаемая фраза инициирует множество событий, которых, при отсутствии человеческой мнительности, возможно, могло и не быть.
    Итак, Англия, достигавшая берегов Индии морским путем в обход мыса Доброй Надежды, медленно, но верно продолжала наращивать там свое присутствие и к началу XIX века прочно укрепила свое положение в этой отдаленной колонии. Эта «жемчужина» досталась британцам дорогой ценой, и они не собирались расставаться с ней ни при каких обстоятельствах. И вот, волею судеб, в XIX веке буфером в столкновении азиатских интересов двух империй — Англии и России — явился Афганистан.
    Россия и в самом деле начала интересоваться Афганистаном с 1810-х годов, при этом наша империя пыталась заручиться поддержкой соседней с ним Персии. Такой поддержки наша страна добилась благодаря договору, подписанному по окончании Русско-персидской войны в 1813 году, превратившему Каспийское море в район российского влияния. Дальнейшие уступки от Персии были получены Россией после конфликтов 1826–1828 годов. Тогда наша страна хотела наладить с Афганистаном добрососедские отношения, но Британия сразу же забила тревогу и включила Афганистан в круг самых главных своих интересов; она не могла спокойно смотреть, как Россия все ближе и ближе подбирается к Индии. «Сокровищам Агры» угрожал огромный «свирепый» хищник.
    Поэтому в начале 1830-х годов англичане предприняли энергичные меры, позволившие им обследовать Амударью. В этом предприятии особенно отличился сэр Александр Бернс, служивший в Первом бомбейском полку легкой кавалерии. За свои незаурядные способности этот молодой офицер был зачислен в элитную индийскую политическую службу и уже в двадцать пять лет проявил себя как один из самых многообещающих молодых офицеров компании. Интеллигентный, находчивый и бесстрашный, он был также прекрасным лингвистом, бегло говорил на персидском, арабском, хинди и еще нескольких, менее известных индийских наречиях. К тому же, несмотря на хрупкое телосложение и мягкие манеры, он был чрезвычайно решительным и уверенным в себе человеком, обладающим удивительным обаянием, которое весьма эффективно использовал как среди европейцев, так и среди азиатов.
    К середине 1830-х годов Бернс, подружившись с эмиром Афганистана Дост-Мухаммедом, уже успел побывать в Бухаре и Кабуле. И вот теперь, во время накала британо-российского соперничества, он стал доказывать необходимость своего присутствия в Афганистане. Возможно, желая вновь вернуться в места, принесшие ему столь неожиданную славу, Бернс в кулуарах начал всеми силами добиваться создания постоянной миссии в Кабуле. В задачу миссии входило бы не только поддержание тесных и дружественных отношений с Дост-Мухаммедом и пристальное наблюдение за передвижениями русских к югу от Амударьи, но и обеспечение господства британских товаров на базарах Туркестана и Афганистана.
    И если компании удалось бы в полной мере воспользоваться преимуществами доставки товаров по Инду, судоходность которого Александр Бернс уже продемонстрировал своим знаменитым путешествием, то британские товары, по его мнению, непременно восторжествовали бы над более дорогими и менее качественными русскими. Поначалу предложение Бернса было отвергнуто из-за опасений, что подобная миссия, как выразился один из чиновников, может «превратиться в политическое агентство». Однако новый генерал-губернатор Британской Индии лорд Окленд думал иначе, и 26 ноября 1836 года Бернс вновь отправился в Кабул.
    Естественно, ни прежний его визит к Дост-Мухаммеду, ни проведенный им месяц в Бухаре не укрылись от внимания русских. С недавнего времени в России всё более настороженно и неотступно следили за всеми передвижениями английских путешественников по Азии. Постоянная конкуренция со стороны Британии ущемляла не только наши торговые, но и политические интересы. Однако если в том, что касалось Афганистана, у России пока еще не было особых опасений, то к Черноморскому побережью Кавказа приходилось относиться более трепетно. Большая игра Британии, уже не довольствуясь азиатскими ханствами, исподволь начала охватывать и Кавказ, являющийся, по мнению британских политиков, ключом к Константинополю. С некоторых пор с Кавказа в Санкт-Петербург стали поступать донесения о работе в этих местах британских агентов, снабжавших проживающие там племена оружием и призывавших горцев к сопротивлению неверным, которые идут захватить их земли.

    События на Кавказе развивались следующим образом. При вступлении на престол Николая I между Россией и Персией происходили пограничные споры. В 1826 году Персия, без объявления войны, вдруг начала военные действия против России. Генерал Мадатов в битве у реки Шамхоры 14 сентября разбил персидский авангард, а 25 сентября Паскевич, хотя и располагал вдесятеро меньшими силами, обратил в бегство главные персидские силы под Елизаветполем. Затем Паскевич, в марте 1827 года перенеся войну на персидскую территорию, взял 13 октября Эривань и 20 февраля 1828 года заключил Туркманчайский мирный договор, по которому Россия приобрела области Эриванскую и Нахичеванскую.
    Вскоре, 20 октября 1827 года, произошла Наваринская битва, которая уничтожила турецко-египетский флот и повлекла за собой русско-турецкую войну 1828–1829 годов. Война эта, в которой Николай I принимал личное участие, не исполняя, однако, обязанностей главнокомандующего, закончилась Адрианопольским мирным договором, заключенным 14 сентября 1829 года. Согласно этому трактату, Россия удержала за собой «Георгиевское гирло Дуная» с обязательством не строить на островах укреплений, а в Азии присоединила к своим владениям часть Ахалцихского ханства, с крепостями Ахалцихом и Ахалкалаки, и кавказский берег Черного моря с Анапой. Кроме того, результатом Адрианопольского мирного договора было, наконец, провозглашение независимости Греции.
    Таким образом, в результате войны с Персией и Турцией Россия, согласно Адрианопольскому мирному договору, закрепила за собой Черноморское побережье от устья Кубани до г. Поти. Заключенная при этом в 1833 году Гункьяр-Скелиссийская конвенция обязала Турцию закрыть для военных судов всех наций проход через Дарданелльский пролив. По убеждению Николая I, это постановление, предохраняя русские берега Черного моря от неприятельского нашествия, стоило двух союзных армий.
    Однако, несмотря на то что Россия к этому времени уже прочно держала в своих руках большую часть Кавказа, включая Грузию и Армению, официально вошедшие в состав Российской империи еще в начале века, в горах на севере мусульманские племена все еще продолжали ожесточенную борьбу. Закончив войну с турками и персами, русские генералы бросили все силы на покорение воинственных жителей Кавказских гор, началась так называемая Кавказская война. И началась она с продвижения русских в Чечню, Черкесию, Кабарду и Дагестан. Однако покорение этих земель заняло гораздо больше времени, чем рассчитывали наши военные, горцы буквально растворялись в горах и лесах, превратив завоевание этих мест в упорные, кровопролитные бои. Более того, у них неожиданно обнаружился союзник — Британия.
    По мнению британцев, русские, естественно, неохотно согласились отвести войска от Константинополя, ибо «намеревались превратить Турцию в нечто худшее, чем простой протекторат России». Так думали все русофобы Британии. Больше всего вызывало протест англичан известие, что, согласно секретному приложению, турки должны были закрыть Дарданеллы для всех иностранных военных кораблей, кроме русских, если последние того потребуют. Таким образом, в случае войны мощный Черноморский флот России получал исключительное право прохода через турецкие проливы.
    Британский министр иностранных дел Пальмерстон пришел от этого в ярость и направил в Санкт-Петербург ноту протеста. Теперь ему казалось, что, пожалуй, лучше было бы иметь на турецком троне грозного Мухаммеда, пытавшегося установить дружеские отношения с Англией, чем вялого и бездеятельного султана. Ответ русских отнюдь не улучшил его настроения: Санкт-Петербург открыто заявил, что Россия сделала лишь то, что давно хотела, но не решалась сделать Британия. Пальмерстон счел ответ «легкомысленным и дерзким», хотя в глубине души и понимал всю его досадную правоту. Отношения между двумя державами стали стремительно ухудшаться. Николай I, как бы подтверждая мнение британских политиков о направлении его честолюбивых и долгосрочных замыслов, начал резко увеличивать флот. Британия в ответ сразу же стала наращивать Британский Королевский флот. Триумфальные победы русских над турками и персами в 1828–1829 годах и секретное соглашение по Дарданеллам сделали, по мнению британских политиков, ситуацию уже откровенно угрожающей, и теперь любой, даже самый тривиальный, факт начинал играть на руку русофобам.
    Именно в это время тридцатичетырехлетний Дэвид Уркварт и взялся защищать права горцев. Уркварт, закончивший не только Французскую военную академию, но и Оксфорд, обладал блестящим талантом пропагандиста и все свое красноречие направил теперь против России. Вскоре он превратился в ведущего британского русофоба и в своих действиях беззастенчиво использовал дружбу людей из высших сфер. В результате в целом ряде секретных дипломатических миссий правительство пользовалось его услугами.
    Во время своего пребывания в Константинополе в 1834 году Уркварт для начала установил контакты с вождями горцев, а потом тайно проехал по их горным крепостям, опередив в этом всех своих соотечественников. Уркварт ободрял кавказских вождей, давал им советы, как лучше воевать против русских, в результате чего горцы попросили его остаться и возглавить их сопротивление. Однако британец отказался, заявив, что будет гораздо полезнее для них в Лондоне.
    На родину Уркварт вернулся убежденным сторонником «маленького горского народа, который никому не угрожал и так напоминал ему родную Шотландию». По его мнению, Британия в собственных интересах, не говоря уже о моральном долге, должна была помочь кавказским племенам выбить русских с этого жизненно важного плацдарма, с которого Россия могла всегда угрожать Турции, Персии и, возможно, даже Индии. Да и вообще, как можно отдавать русским Кавказ, эту гигантскую естественную крепость, согласно военной точке зрения, одну из величайших крепостей в мире[4].
    Уркварт обрушил на британских читателей целый поток статей, памфлетов и репортажей, всячески прославлявших горцев и проклинавших русских. На следующий год он опубликовал уже целую книгу под названием «Англия и Россия», в которой предупреждал об экспансионистских устремлениях России на Ближнем Востоке и в Западной Азии. В книге он предсказывал, что сначала падет Турция. «Вся Оттоманская империя тотчас перейдет от нас к России, которая к тому времени станет нашим открытым врагом, — писал Уркварт. — И турецкая армия, оружие, границы, крепости, сокровища и флот, ныне стоящие против них, вымуштрованные, организованные и направляемые русскими, обернутся против нас». Проглотив Турцию, Россия поработит и Персию. «Она обучит, многочисленный, терпеливый и воинственный персидский народ и направит его против нас без особых проблем и затрат. Склонных к грабежам персов не придется долго упрашивать, достаточно пообещать им баснословные сокровища Индии в награду». Россия, заключал он, «выбирает момент… и не может просчитаться и упустить его. Весь ее ум, энергия и ресурсы сосредоточены на этом, и как только она будет полностью уверена в успехе, она выступит».
    Впрочем, все это не являлось оригинальным. Первым, кто заговорил о призраке Оттоманской империи, захваченной русской армией, был все тот же сэр Роберт Вильсон, а идею русского вторжения в Индию силами персов еще за семнадцать лет до Уркварта высказал Киннейр. Однако с тех пор многое изменилось. Складывалось впечатление, что Россия и в самом деле начинает исполнять все эти пророчества, и потому предупреждение Уркварта пришлось как нельзя кстати. Помимо увеличения флота, русские значительно усилили свое присутствие и на Кавказе — плацдарме, с которого можно было начинать продвижение в Турцию или Персию. Таким образом, к середине 1830-х годов русофобия достигла в Англии небывалых высот, и Ур-кварт не испытывал недостатка в заинтересованных слушателях.
    Нет ничего удивительного в том, что имевший таких влиятельных друзей, как сам король Вильгельм IV, турецкий султан и лорд Понсонби, тогдашний посол Британии в Турции, Уркварт в 1836 году стал первым секретарем британского посольства в Стамбуле. Но он был не тот человек, который мог позволить своим новым дипломатическим обязанностям отвлечь его от русофобской деятельности и поддержания справедливой борьбы горцев. Именно к этому периоду его деятельности и относится в те времена знаменитое, но теперь давно уже забытое дело судна «Виксен».
    История эта развивалась следующим образом. Россия объявила Черноморское побережье Кавказа своей суверенной территорией, полученной от Турции по мирному договору, и под предлогом чумного карантина установила на Черном море строгую блокаду береговой линии. Британия не признала этого заявления, но ее правительство, не чувствуя себя достаточно сильным, побоялось бросить России вызов открыто. Урквар-та взбесила эта, по его мнению, потачка Пальмерстона Санкт-Петербургу, ибо лорд не выступил против блокады, препятствовавшей возможности поставлять на Кавказ британские товары, а главное, оружие.
    В поисках выхода Уркварт убедил некую английскую судоходную компанию послать из Константинополя в порт Суджук-Кале, находящийся в северной части побережья, корабль с грузом соли. Уркварт затеял это как провокацию, призванную выяснить, как далеко готовы зайти русские в утверждении своих притязаний на Кавказ. Перехват судна, согласно его расчету, должен был воспламенить в Англии общественное мнение и заставить правительство предпринять прямые действия по защите своего торгового флота. Прямые действия означали введение в Черное море британских военных судов и тем самым пересмотр секретного русско-турецкого соглашения о Дарданеллах. С другой стороны, если русские не остановят судна, это покажет, что, действуя достаточно решительно, их можно заставить отступить, а также и то, что можно продолжать поставки оружия осажденным черкесам.
    В ноябре 1836 года британское судно под названием «Виксен» вышло из Константинополя в Черное море и направилось на восток. Уркварт и его сообщники, «ястребы» все до единого, верили, что остановить экспансию России сможет теперь только открытое столкновение Лондона и Санкт-Петербурга, и потому, надеясь, что судно перехватят, на все голоса кричали о нем в прессе.
    Санкт-Петербург не мог этого не заметить, и поначалу события действительно развивались в желательном для британцев направлении.
    12 ноября 1836 года командиру отряда судов Абхазской экспедиции контр-адмиралу С. А. Эсмонту доложили, что мимо Геленджика на север проследовало неизвестное судно. Тот сразу же послал для проверки бриг «Аякс», но встречный ветер задержал бриг, и он смог обнаружить судно лишь два дня спустя, разгружавшимся в Суджукской (Цемесской) бухте. Судно оказалось английской шхуной «Виксен». Командир брига «Аякс» капитан-лейтенант Вульф задержал ее и доставил в Геленджик, затем, после предварительного беглого осмотра, повел шхуну в Севастополь, но из-за встречного ветра отстал и на некоторое время вновь потерял шхуну из виду. При подробном осмотре в Севастополе на борту судна обнаружили только соль, кормовой трюм оказался пуст.
    Новости о захвате британского судна были тотчас сообщены в Лондон корреспондентами английских газет, по большей части константинопольскими друзьями Уркварта, и действительно вызвали там возмущение прессы и общественного мнения. Несмотря на то что мало кто в Британии имел даже малейшее представление о Черноморском побережье Кавказа, русофобские газеты, страдавшие от нехватки свежих фактов, проглотили наживку Уркварта. В то время как «Таймс» ругала правительство за позволение русским «насмехаться над Англией», «Эдинбург Ревю» исследовала более далекие последствия кризиса. «Как только Кавказ будет подчинен, — заявляла газета, — он окажется открытым, и Персия, тем самым будет отдана на милость Санкт-Петербурга… И тогда мы увидим, как со следующим шагом границы России станут еще на 1200 миль ближе к нашим индийским границам».
    Пальмерстон также был весьма разгневан захватом британского судна, и между Санкт-Петербургом и Лондоном началась разгоряченная переписка. Однако британского министра иностранных дел в не меньшей степени раздражал и сам Уркварт с его друзьями-русофобами, несомненно стоявшие за инцидентом. Лорд и ранее пытался заблокировать назначение Уркварта в Константинополь, но все знали, что его одобрил король, и коллеги по кабинету не поддержали министра. Однако, убежденный в своей правоте, Пальмерстон немедленно постарался отозвать нарушителя в Лондон прежде, чем тот сможет нанести еще больший ущерб англо-русским отношениям. Тем временем Уркварт с друзьями, сидя в турецкой столице, с нетерпением ждал ответного шага английского правительства на арест и конфискацию «Виксена».
    Русский главнокомандующий на Кавказе Вельяминов, действительно обеспокоенный возможным влиянием этого дела на ход военных действий, обратился к черкесам, подозреваемым в укрытии у себя в горах иностранцев, с предупреждением. «Англичане, находящиеся среди вас, — заявлял он, — всего лишь беспринципные авантюристы». Они пришли не для того, чтобы помочь черкесам, а для того, чтобы присоединить Черкесию к Британии. Посему их следует вылавливать и убивать. Самим же черкесам, говорил он, должно хватить благоразумия на то, чтобы сложить оружие, ибо не бывало еще страны, которая ввязалась бы в войну с Россией и победила. «Разве вы не знаете, — спрашивал он, — что если небеса рухнут на землю, то русские смогут подпереть их своими штыками?» Поэтому лучше кавказским племенам идти под правление русского царя, а не британского короля. Однако если они станут слушать англичан и не сложат оружия, то не по вине русских дома и долины мятежников будут преданы огню и мечу, а горы «обращены в пыль».
    Понятное дело, что подобные увещевания имели мало толку. Но через несколько месяцев после инцидента бежавший из горского плена канонир Анапского гарнизона сообщил, что в ноябре с какого-то иностранного судна выгрузили соль, ружья, порох и восемь пушек. Позиция России в этой истории сразу же стала неуязвимой. Наша сторона открыто заявила, что, по поступившим к нам сведениям, среди горцев работали британские агенты, дающие им советы, снабжающие мятежников оружием и поощряющие их к сопротивлению. И вот теперь задержанное британское судно явилось прямым доказательством истинности этих сведений, поскольку, помимо груза соли, на борту «Виксена» было доставлено оружие для мятежников.
    Лондон сразу же вынужден был отступить. Британское правительство заявило, что не намеревается раздувать скандал из-за захвата какого-то там торгового судна. Уркварту было велено вернуться в Лондон, где он был уволен за создание конфронтации между двумя союзными державами. Никто из влиятельных друзей за него не заступился, а король Вильгельм IV за месяц до этого умер. Впрочем, Уркварт не растерялся и начал усиленно атаковать Пальмерстона, утверждая, что тот был подкуплен русским золотом, и даже попытался добиться его отставки за предательство. Из этого, разумеется, ничего не вышло.
    На арестованном нашими властями судне находился Джеймс Лонгворт, специальный корреспондент сочувствовавшей горцам газеты «Таймс», который прибыл туда специально для того, чтобы увидеть, как идут дела горцев в этой войне. Хозяином судна был также симпатизировавший черкесам его товарищ Джеймс Белл. Согласно сведениям нашей разведки, это был опытный агент, негласно направленный британским правительством в Константинополь для оказания посильной помощи мятежным горцам. По выяснении всех этих деталей нарушившее правила блокады судно выслали обратно. Однако до этого Лонгворт и Белл провели среди горцев несколько месяцев и за это время сполна убедились в исключительном благоговении черкесов перед «Дауд Беем», так там именовали Дэвида Уркварта. Чуть более двух лет назад, высадившись на их берег, он нашел этих людей разобщенными и дезорганизованными и немедленно занялся созданием среди них центрального командования. Им же была написана для них и декларация независимости, которую он намеревался распространить в Европе. Лонгворт и Белл тоже решили предложить черкесам свои советы и поддержку. Пока оба англичанина ждали новостей об ответе британского правительства на захват «Виксена» и на заявление Санкт-Петербурга о присоединении Кавказа, они могли наблюдать некоторые сражения. Лонгворт писал о них в газету, тем самым помогая удерживать внимание британской общественности на проблемах черкесов.
    Вот как выглядели наши действия на Кавказе, согласно его описаниям.
    Сначала, пока бои шли в приграничной зоне, русские пытались сломить сопротивление горцев конными атаками казаков, но, за многие столетия накопив опыт войн в горах и лесах, а также зная местность лучше противника, черкесы показали себя достойными соперниками. Обеспечены и вооружены они были тоже лучше казаков, а опытны и безжалостны — не менее. В результате русские генералы вынуждены были задуматься и пустить в горы пехоту, поддержанную артиллерией. Казаки же лишь охраняли фланги. И русские продвигались теперь по вражеской территории очень осторожно, разрушая деревни и уничтожая урожай.
    После отчаянных, но безуспешных попыток прорвать русские ряды, в ходе которых, по словам Лонгворта, «жертвой своей собственной безрассудности становились самые лучшие и смелые воины», черкесы также сменили тактику. Вместо того чтобы сталкиваться с противником лицом к лицу, они стали заманивать его в искусно устроенные засады и ловушки, нападая с неожиданных направлений и также быстро уносясь прочь на своих быстрых лошадях. Русские пустили в дело крупную картечь — ранний вид шрапнели. «Их пушки, — жаловался один черкес Лонгворту, — вместо одного ядра, которое обычно свистело у нас над головами… теперь выплевывают десять тысяч, причем даже самое маленькое из них разрывает и уничтожает все вокруг». И он умолял англичан снабдить их таким же оружием, уверяя, что тогда русские войска «не смогли бы больше держать строй, и наша кавалерия делала бы с ними все, что хотела, как и прежде».
    Отступление Британии поставило Лонгворта и Белла, неоднократно уверявших горцев в скорой поддержке самой могущественной нации в мире, в крайне затруднительное положение. Вернувшись на родину, оба опубликовали подробные отчеты о своих приключениях и опыте общения с моджахедами. Уркварт по своем прибытии в Лондон также с новой силой принялся бороться за дело русофобов. В частности, он организовал контрабандные поставки оружия для черкесов, благодаря которым, согласно классической работе Джона Беддли «Завоевание Кавказа русскими», опубликованной в 1908 году, черкесы воевали значительно успешнее. Впрочем, на основании этого он обвиняет Урквар-та и его друзей в затягивании войны, которую черкесы все равно никогда не смогли бы выиграть, а также в ободрении их ложными надеждами на будущую поддержку Англии.
    Продолжая действовать с прежним пылом, Уркварт, возможно, скоро прошел бы и в парламент, где вновь попытался бы сместить Пальмерстона за предательство и еще более развил бы свою антирусскую деятельность, но постепенно его увлекли другие дела. В конце концов, слабое здоровье заставило главного русофоба того времени перебраться в швейцарские Альпы. И все-таки Уркварт успел немало сделать для того, чтобы восстановить британское общественное мнение против Санкт-Петербурга и углубить растущую между двумя державами пропасть.

    Одновременно с этими событиями в соседнюю с Афганистаном страну Персию был назначен новый британский посланник — Джон Мак-Нил. Еще до назначения посланником Мак-Нил написал книгу с подробным описанием экспансии России в Европе и Азии со времен Петра I. Опубликованная в 1836 году по настоянию Пальмерстона анонимно под названием «Настоящие и будущие позиции России на Востоке», эта книга надолго стала ярким образчиком литературы о Большой игре. К книге вновь прилагалась обширная складная карта, наглядно иллюстрировавшая пугающее усиление русской экспансии за предыдущие полтора века. Имелась и таблица, показывавшая рост населения России в результате последних аннексий и других приобретений. По мнению автора, всего со времен вступления на престол Петра число подданных русского царя увеличилось едва ли не в четыре раза: с пятнадцати до пять-десяти восьми миллионов. Русские границы придвинулись к Константинополю на пятьсот миль и к Тегерану — на тысячу. В Европе русские отторгли от Швеции больше территории, чем осталось в этой некогда могущественной державе, а от Польши — равную по площади всей Австрии.
    «Все эти обширные приобретения, — писал Мак-Нил, — сделаны вопреки мнению, желаниям и интересам Англии. Расчленение Швеции, раздел Польши, захват турецких и персидских провинций нанесли ущерб британским интересам». Русские, добавлял он, достигли всего этого втихомолку, добиваясь своих целей «последовательными вторжениями, ни одно из которых не казалось достаточно важным для того, чтобы великие державы Европы из-за него разорвали дружеские отношения с ними». Это оказалось удачным описанием того процесса, который Санкт-Петербург будет вновь и вновь осуществлять в последующие годы относительно Азии.
    Хопкирк пишет: «Едва заняв новый пост, Мак-Нил сразу же обнаружил, что влияние России при дворе шаха даже по сравнению с недавним временем значительно усилилось, а в лице графа Симонича, генерала русской армии и представителя Санкт-Петербурга в Тегеране, столкнулся с весьма грозным и далеко не самым щепетильным противником. Однако Мак-Нил был уже не новичком в политическом мире и решил во что бы то ни стало расстроить игру царя Николая. Русские же, между тем, начали скрытно передвигать войска в сторону Герата и Кабула — двух главных ворот в британскую часть Индии. Большая игра, таким образом, вступала в свою новую и более опасную фазу».

Виткевич

    Министерство, я знаю, ежели оно от меня отречется, — а оно отречется, — я за год лишений, лихорадки…
    Офицер забил себя в грудь.
    — Я на человека стал непохож, — сказал он хрипло и добавил совершенно спокойно: — за год командировки — наградой конечная гибель…
Ю. Тынянов.
Смерть Вазир-Мухтара
    Непосредственно следом за сэром Робертом Вильсоном тревогу по поводу возможной угрозы Индии со стороны России забил официальный представитель Ост-Индской компании ветеринар Уильям Муркрофт. Во время своих путешествий по отдаленным районам Центральной Азии, где, как тогда принято было считать, еще не ступала нога европейца, Муркрофт вдруг обратил внимание на двух собак явно неазиатского происхождения. Более того, заметив, что одна из них охотно выполняет команды, каковым ее мог научить только пехотинец, Муркрофт сразу же заключил, что здесь побывали русские солдаты, и встревожился не на шутку. Он сразу же посчитал необходимым исследовать пути в Балх и Бухару главным образом для того, чтобы выяснить — возможно ли протащить по ним артиллерию. Для осуществления такого исследования Муркрофт в компании с Дж. Требеком под предлогом покупки знаменитых племенных ахалтекинцев проник в 1823 году в Бухару.
    На обратном пути оба были убиты, но успели послать в Индию собранные ими ценные научные сведения. Но кроме этих сведений, до самой смерти, наступившей в 1825 году, Муркрофт без устали писал в Калькутту взволнованные письма, предупреждая начальство о неизбежности проникновения русских в Центральную Азию и призывая своих руководителей в Калькутте действовать решительнее, чтобы опередить русских.
    Он неоднократно предупреждал, что русские могут захватить не только весь Туркестан и Афганистан с их огромными закрытыми для европейцев рынками, но, вполне вероятно, и британскую часть Индии. Он был убежден в намерениях Санкт-Петербурга захватить огромные нетронутые азиатские рынки и требовал, чтобы Ост-Индская компания решила наконец, будут ли коренные жители Туркестана и Тибета «одеваться в тонкое черное сукно из России или из Англии» и покупать «железные и стальные орудия, изготовленные в Санкт-Петербурге или Бирмингеме». В одном из писем он объяснял, что под руководством всего лишь небольшого числа английских офицеров местные иррегулярные войска вполне смогут остановить всю идущую на юг через перевалы русскую армию, просто закидав ее огромными глыбами с окружающих высот.
    Но в середине 1820-х годов русофобы Индии и Великобритании составляли меньшинство, пользовавшееся слишком слабой поддержкой со стороны правительства и руководства компании, а чаще и вовсе не имевшее поддержки. У руководства компании тогда и в мыслях не было, что Санкт-Петербург, все еще официальный союзник Британии, имеет какие-либо коварные намерения относительно Индии. К тому же первой и достаточно дорогостоящей задачей Британии на тот момент являлась консолидация и защита уже завоеванных земель, а не захват новых, к чему настоятельно призывал Муркрофт. Поэтому, полагая предупреждения ветеринара плодом чрезмерного рвения, а не трезвых оценок, начальство не обращало на них внимания, и его страстные письма оказались погребенными в архивах.
    Но за Муркрофтом последовал Александр Бернс, проделавший в 1832 году путешествие от Кабула до Бухары.
    Кроме него в экспедиции участвовали французский хирург Джеймс Джерард, окончивший колледж в Дели индиец Мохан Дал и индийский топограф. Джерард вернулся в Индию через Герат и Кандагар, Бернс возвратился в Англию через Иран, а в 1836 году, как мы уже видели, снова отправился в Афганистан, получив назначение на пост торгового агента в Кабуле. В своем отчете Бернс описал важнейшие пути через Памир и сообщил ценные для того времени сведения географического и экономико-политического характера о странах Центральной Азии; в этом труде опубликована и получившая большую известность карта Центральной Азии и путешествий в Бухару. Книга вызвала большой интерес и была переведена на русский, французский и немецкий языки.
    Бернс также предупреждал английское правительство о вполне реальной возможности вторжения русских армий в Индию. И с середины 1830-х годов, дабы лучше понять намерения России, ряд английских агентов, несмотря ни на какие затруднения, начал проникать в Среднюю Азию, причем некоторые из них возвращались в свое отечество через Россию. С этого же времени англичане, под видом евангелических миссионеров, утвердились было целой колонией в Оренбурге; но когда в России заметили, что эти миссионеры имеют совсем другие, а отнюдь не благотворительные намерения, им предложили покинуть пределы страны. Тогда, потеряв надежду к распространению своего влияния на Среднюю Азию и исследование ее из самой России, англичане стали проникать туда преимущественно из Индии через Персию.
    Неизвестно, чем бы закончились все эти разыскания английских агентов, если бы к этому времени в Афганистане с новой силой не разгорелись междоусобные смуты. Афганистан постоянно оставался в центре интенсивной и непрекращающейся борьбы за власть с того самого времени, как пала великая Дурранийская держава — вторая великая афганская империя Дуррани, основанная в 1747 году после смерти Надир-шаха его телохранителем Ахмад-ханом, который принял имя Дурре-Дуррани — «жемчужина жемчужин». Эта империя простиралась от Сырдарьи до Арабского моря и от Мешхеда до Дели и просуществовала до 1818 года, когда была сменена династией Баракзаев. И вот теперь один из потомков Ахмад-хана, Камран, дал обет восстановить владения своей семьи, свергнув сидящего в Кабуле эмира Дост-Мухаммеда, а персы в свою очередь решили попытаться вернуть когда-то принадлежавшую им восточную провинцию — Герат. Дост-Мухаммед также поклялся не только вернуть Афганистану его былые славу и величие, но и отобрать у Ранджит Синга, с которым англичане заключили дружественный договор, богатую и плодородную провинцию Пешавар.
    Англия, естественно, попыталась использовать эти внутренние усобицы в своих интересах, намереваясь посадить на кабульский трон послушного Британии владыку, а поскольку Камран и Дост-Мухаммед были не единственными претендентами на власть в Афганистане, то англичане решили поддержать еще и Шуджу-уль-Мулька, шаха, сидевшего до того времени изгнанником в британской части Индии. И Дост-Мухаммед, ввиду всех этих обстоятельств, вознамерился в 1834 году попытать счастья в России.
    Посланец Дост-Мухаммеда добрался до Оренбурга только к 1836 году. Оренбургский генерал-губернатор, молодой и талантливый генерал Перовский, сразу же написал в Министерство иностранных дел письмо, в котором говорил, что если мы не поддержим Дост-Мухаммеда, то англичане подчинят себе Афганистан, а затем и другие народности Средней Азии, которые будут снабжены оружием, порохом и деньгами и превратятся в опасных наших врагов. Николай I одобрил соображения Перовского. В результате было решено послать в Афганистан некоего Виткевича с предметами обмундирования и снаряжения для афганцев, а также группу инструкторов-офицеров с оружейниками под видом мирных путешественников. Поскольку именно эта миссия Виткевича и послужила началом Первой англо-афганской войны, рассмотрим эту историю несколько подробнее.
1
    Молодой поручик литовского происхождения Ян Виткевич в 1837 году был вызван из Оренбурга в столицу для получения инструкций на самом высоком уровне. Ему предстояло отправиться в Персию в распоряжение нашего посланника в Тегеране Симонича. Граф Симонич, первоначально Гра-Симонич, серб родом из Иллирии, поступил на французскую службу, когда его родина после заключения мира в Шенбрунне (1809 г.) отошла к Франции. Молодым, в чине капитана, он принимал участие в походе 1812 года и во время отступления французов попал в плен у Красного. Будучи больным, Симонич остался в Казани, встретил у местного дворянства дружеский прием и благодаря своей красивой внешности, образованности, живости характера и славянскому происхождению, сделался всеобщим любимцем. После заключения Парижского мира (1814 г.) Иллирия снова отошла к Австрии, и так как Гра-Симонич не пожелал быть подданным этого государства, он поступил на русскую службу и попросился на Кавказ, чтобы сделать там карьеру. Ему присвоили звание майора и послали служить в Грузинский гренадерский полк. Здесь под командованием генерала Ермолова, который его очень высоко ценил, Симонич участвовал во многих экспедициях против горцев. Затем он с попустительства начальства переделал свою приставку «Гра» на «граф», хотя на самом деле никаким графом не был, и женился на восемнадцатилетней вдове, княгине Орбелиани, женщине необычайной красоты.
    В битве с персами при Елизаветполе (сентябрь 1826 г.), ведя свой батальон в штыковую атаку, Симонич был тяжело ранен в левое бедро и остался хромым на всю жизнь. Позднее, в 1828–1829 годах, он принимал участие в походах против турок в Азии. После заключения Адрианопольского мира Симонича произвели в генерал-майоры и по рекомендации его покровителя, князя Паскевича, назначили в 1833 году посланником в Персию, где он завоевал большое доверие тамошнего правителя Фатх-Али-шаха. Граф находился в дружеских отношениях с английским посланником Эллисом, и после смерти Фатх-Али-шаха (1835 г.), благодаря их совместным энергичным действиям, была предотвращена гражданская война между многочисленными сыновьями шаха (который, к слову сказать, имел гарем из полутора тысяч жен). Оба правительства (русское и английское) добивались от персов того, чтобы в будущем престол занимал только ближайший наследник, и таким образом законным престолонаследником был признан в 1833 году Мохаммед-Мирза, старший сын умершего Аббаса-Мирзы (последнему мы обязаны войной 1826–1828 годов, приобретением двух бывших персидских провинций — Эривани и Нахичевани, смертью Грибоедова и двадцатью миллионами серебряных рублей контрибуции). Мухаммед-Мирза и вступил на персидский трон под именем Мохаммед-шаха. Мак-Нил был тогда всего лишь врачом в английском посольстве. Но после отзыва из Персии Эллиса лорд Пальмерстон назначил Мак-Нила его преемником, что, естественно, несколько задело самолюбие графа Симонича, так как новоиспеченный английский министр, игравший ранее лишь второстепенную роль в Персии, теперь вдруг занял положение, равное русскому полномочному министру.
    Когда Виткевич прибыл в Тегеран, шах отсутствовал: он неспешно двигался со своей армией к Герату, чтобы овладеть им. Шах, по его понятиям, имел на то полное право, потому что этот важный город ранее принадлежал Персии, и персидские правители от него никогда не отказывались. Кроме того, тогдашний правитель Герата Камран-Мирза (называвшийся также Камран-шахом), афганец, часто совершал набеги на пограничные персидские районы, грабил города и деревни, уводил с собой жителей и тысячами продавал их в Бухару и Хиву. Русский и английский посланники отговаривали шаха от этого похода. В особенности старался граф Симонич, убеждая шаха через первого министра Мирзу Хаджи-Агасси сначала привести в порядок расстроенные финансы государства, улучшить управление, а затем уже думать о возвращении прежней собственности. Однако эти дружеские советы не имели ни малейшего успеха.
    В июле 1837 года Мохаммед-шах выступил с армией из Тегерана, чтобы вернуть Герат, в котором сходились дороги из Бухары, Туркмении, Мешхеда, Йезда, Кермана и Кандагара. Это был действительно очень важный пункт — не зря англичане считали его ключом к Индии. Английское правительство, полагая, что за походом шаха на Герат стоит Россия, очень неодобрительно относилось к этому предприятию и пыталось любыми средствами сорвать поход или по крайней мере помешать его осуществлению. Всем английским офицерам, находившимся на персидской службе, было запрещено следовать за армией; исключение составлял лишь полковник Стоддарт, который должен был подробно информировать министра Мак-Нила о продвижении войск.
    Русская же сторона решила воспользоваться этим походом дружественного правителя, чтобы отправить в Кабул своего представителя с письмом от Николая I, подтверждавшим дружеское расположение к Афганистану. С этой целью Виткевич и прибыл в Тегеран, откуда отправился вслед за неспешно продвигавшейся персидской армией. На этом своем пути он случайно натолкнулся на еще одного странного путешественника.
    Именно с этой исторической встречи Хопкирк и начинает тринадцатую главу своей книги «Загадочный Виткевич»: «Однажды осенью 1837 года молодой британский субалтерн, путешествуя по отдаленным приграничным областям восточной части Персии, едва поверил своим глазам, вдруг увидев в степи движущийся к афганской границе отряд казаков. На вопросы о том, что они делают в этих глухих местах, казаки отвечали весьма уклончиво и неохотно».
    Встретил казаков сэр Генри Кресвик Роулинсон (1810–1895) — британский офицер и ориенталист, человек весьма замечательный. Он расшифровал клинопись Дария, благодаря чему был назван «отцом ассирологии». В 1827 году он приехал в Индию как кадет Вест-Индской компании и в 1833 году с другими офицерами был послан в Иран для реорганизации шахской армии. Там он заинтересовался персидской стариной и занялся расшифровкой клинописи Бхистуна. Через два года Роулинсон опубликовал свой перевод двух первых параграфов клинописи.
    И вот теперь он как бы случайно прогуливался в районе пути от Тегерана к Герату и, по-видимому, для красоты истории, назван субалтерном, то есть младшим лейтенантом. Да, на тот момент он, конечно, еще не был полковником, но… чин майора все-таки имел, а кроме того, являлся политическим советником сэра Джона Мак-Нила[5]. И вот этот молодой «субалтерн», несмотря на то что по ответам казаков (не следует забывать, что казаками англичане называли также киргизов), ничего однозначно понять было невозможно, естественно, сразу же заключил, что они пытаются тайно проникнуть в Афганистан. А раз так, значит, этот визит не сулит англичанам ничего хорошего.
    «Их командир, — писал впоследствии Роулинсон, — весьма подвижный молодой человек, с необычайно белым цветом лица и ясными глазами, выглядел очень оживленным». Когда англичанин подъехал поближе и вежливо взял под козырек, русский учтиво поклонился, однако промолчал, приглашая гостя заговорить первым. Сначала Роулинсон обратился к нему по-французски, как было принято среди европейцев на Востоке, но тот только покачал головой. Не зная русского, Роулинсон попробовал заговорить по-английски, а затем и по-персидски, но вновь безуспешно. Наконец, русский заговорил на туркменском, который Роулинсон знал очень поверхностно. «Я знал его лишь настолько, — писал он позднее, — чтобы уметь объясниться, но недостаточно для того, чтобы удовлетворить свое любопытство. Совершенно очевидно, что именно этого и добивался мой приятель».
    Виткевич сказал Роулинсону, что везет подарки царя новому персидскому шаху, который после долгой семейной борьбы за власть только что унаследовал трон покойного отца. Это выглядело вполне правдоподобным, поскольку шах и в самом деле находился на расстоянии дневного перехода от них. В действительности с посланием от Мак-Нила к нему направлялся и сам Роулинсон. Однако рассказ русского британца не убедил, более того, «субалтерн» заподозрил, что отряд, скорее всего, направляется в Кабул. Роулинсон понимал, что если это правда, то в Лондоне и Калькутте, где Афганистан рассматривали как неотъемлемую часть сферы британских интересов, начнется переполох, ибо это будет означать, что Симонич ведет двойную игру. «Ведь хотя граф и заверял Мак-Нила в своих неустанных попытках удержать шаха от военных действий, в Тегеране ни для кого не было секретом, что, скорее всего, именно он и уговорил персидского владыку двинуться на Герат и вырвать его из рук Камрана, поскольку Персия уже давно намеревалась сделать это», — пишет Хопкирк. Здесь мы опять имеем нечто, предположенное с большой долей вероятности, но выданное за истину. Похоже, это излюбленный прием британских политиков.
    Выкурив с казаками и их командиром трубку или две, Роулинсон откланялся и поспешил своей дорогой, решив непременно выяснить, в чем именно заключается игра русских. В тот же вечер, добравшись до лагеря шаха, Роулинсон немедленно попросил аудиенции и, оказавшись в шахском шатре, рассказал Мухаммеду о встрече с русскими, якобы везущими для него царские подарки. «Подарки для меня?» — изумился весьма юный и недалекий шах, даже не подозревавший, что британский гость безразличен к разговору только с виду, и предположил, что, поскольку он по просьбе Симонича разрешил казакам безопасный проход по своим владениям, подарки предназначены, скорее всего, для эмира Кабула Дост-Мухаммеда. «Роулинсон понял, что получил сведения необычайной важности, и как можно скорее поспешил вернуться в Тегеран».
    Именно в этот момент в персидский лагерь и прибыл Виткевич, еще не знавший, что Роулинсон уже переговорил с шахом. В этот раз обратившись к Роулинсону на великолепном французском, офицер представился капитаном Яном Виткевичем из оренбургского гарнизона. Он извинился за прежнюю холодность и уклончивость, объяснив, что излишняя откровенность с чужестранцем, встреченным в пустыне, есть явное неблагоразумие, но теперь он готов исправиться. И Виткевич действительно стал проявлять к англичанину особую сердечность. Эта случайная встреча в самом сердце территории Большой игры стала первым личным столкновением между ее противниками. В большинстве случаев и те и другие работали скрыто и встречались редко, если встречались вообще. Но встреча Роулинсона и Виткевича имела самые непредвиденные и далеко идущие последствия.
    Спеша в лагерь шаха, Роулинсон преодолел тысячу километров от Герата до Тегерана за едва ли не рекордное время — сто пятьдесят часов. Лондон с Калькуттой затрясло от предупреждения Мак-Нила о неожиданно вскрывшихся действиях русских. Попавший в руки персов Герат и без того давал России важный и опасный для Англии плацдарм на западе Афганистана, а случайное открытие Роулинсона показало, что интересы Санкт-Петербурга в Афганистане далеко не ограничиваются только Гератом — в опасности оказался также и Кабул. Если встреча Виткевича с Дост-Мухаммедом увенчается успехом, то русские одним эффектным прыжком преодолеют лежащий между ними и британской частью Индии барьер из пустынь, гор и враждебных племен.
    Впрочем, власти в Лондоне и Калькутте вполне могли успокоить себя по крайней мере одним: именно в тот момент у них в нужном месте оказался нужный человек. Ведь если кто-то и мог противостоять Виткевичу, смешав его карты, так только капитан Бернс, исключительно способный молодой человек, как раз в это время бывший при дворе Дост-Мухаммеда в Кабуле. При этом у англичан даже не возникло мысли о том, что первыми направили в Кабул своего резидента и первыми начали склонять эмира Афганистана на свою сторону именно они. По логике британцев, они совершенно оправданы уже одним тем обстоятельством, что их притязания были нацелены на охрану Индии, а потому несомненно законны. Амбиции же России в Средней Азии — всего лишь недостойная жадность, и русские не имеют права даже дружить со своими соседями.
2
    Бернс прибыл в Кабул 20 сентября 1837 года. Афганский владыка стремился приступить к серьезным делам сразу же, как только позволит дипломатический этикет, ибо речь теперь шла не о торговле, а о политике. Кроме того, Дост-Мухаммед, в отличие от Бернса, знал, что Виткевич с казаками уже в пути, и афганский владыка хотел поскорее выяснить, на что он может рассчитывать в случае союза с англичанами. Он поставил единственное условие: Британия должна помочь ему вернуть Пешавар (Страну пяти рек), которую она же фактически и отняла у него, «подарив» Ранджит Сингу. Но Бернс постоянно отговаривал эмира от этого, ссылаясь на дружественный договор англичан с сикхами, который Британия никоим образом не хотела нарушать. Поначалу эта позиция Бернса выглядела безупречной, но теперь ситуация изменилась, и в случае отказа англичан в вопросе предоставления эмиру столь необходимой ему военной помощи прибытие русских могло склонить чашу весов в сторону России.
    В Кабуле в это время находился еще один британец — Чарльз Мейсон, странствующий антиквар, увлеченный историей Юго-Восточной Азии, уже несколько лет скитавшийся по Персии и Афганистану в поисках монет и прочих древностей. Передвигаясь обычно пешком, порой с пустыми карманами и в лохмотьях, он знал этот район, как никто из европейцев. Мейсон выдавал себя за американца из Кентукки, но, как выяснил британский политический агент в Лудхиане капитан Клод Уэйд, являлся отнюдь не американцем, а самым обыкновенным дезертиром из армии Ост-Индской компании Джеймсом Льюисом. Он появился в афганской столице летом 1833 года и поселился неподалеку от Бала Хиссара в армянском квартале.
    В то время для получения разведывательной информации по политическим и экономическим вопросам из отдаленных, не имеющих европейских представителей областей британская разведка использовала людей, известных как слухоноши (разносчики слухов). Это были по преимуществу разные торговцы. Приносимую ими информацию приходилось тщательно проверять, поскольку большей частью она основывалась на всевозможных сплетнях. Поэтому, узнав, что Мейсон находится в Кабуле, Уэйд сразу же за него ухватился, тем более что антиквары — люди обычно весьма здравомыслящие и вполне способны улавливать истину в море слухов.
    Воспользовавшись тем, что дезертирство из армии компании автоматически означало расстрел, Уэйд предложил Мейсону, продолжая заниматься своими историческими и археологическими изысканиями, регулярно сообщать в британский политический департамент новости из Кабула, пообещав за это официальное помилование и даже небольшое жалованье. Мейсон, естественно, сразу же согласился.
    Виткевич, прибывший в Кабул в конце 1837 года, писал о нем следующее: «Англичане содержат в Бухаре кашемирца Низаметдина и дают ему 20 тыс. рупий, то есть 40 тыс. рублей в год. Живет он уже 4 года и притворяется, что не мог доселе распродать по выгодным ценам шали свои. Он человек смышленый, знается со всеми… отправляет через нарочного тайных гонцов еженедельно и чаще письма в Кабул англичанину Мейсону. Удивительно, что Дост-Мохаммед-хан, владелец Кабулистана очень хорошо знает назначение Мейсона; хан даже перехватывал письма его, но не трогает лазутчика, говоря: что мне сделает один человек!.. Низаметдин старался немедленно по прибытии моем познакомиться со мною и выспрашивал меня обо всем: о Новоалександровске, о Новой линии, об отношениях с Хивою. Будучи уже предупрежден, не давал я ему на это положительных ответов, но он, при всем том, отправил на другой же день письмо в Кабул».
    Никому не известно почему, но Мейсон активно невзлюбил Бернса. В книге, написанной уже после смерти последнего, Мейсон обвинил во всех ошибках именно его. Впрочем, возможно, антипатия была взаимной, ведь Бернс явно знал о дезертирстве агента. Спесь английских аристократов хорошо известна, и Бернс наверняка, если и не показывал вида, в душе все же презирал своего соотечественника. А столь тонкий человек, как антиквар Мейсон, вполне мог чувствовать его внутреннее осуждение. В собственном отчете Бернс упоминает Мейсона лишь мимоходом, хотя в последние недели эти двое должны были проводить вместе немало времени. Но вышло так, что последнее слово все-таки осталось за Мейсоном.
    Справедливо критиковал Мейсон Бернса или нет, их дело с самого начала было обречено на провал. Новый генерал-губернатор лорд Окленд, боясь вызвать недовольство Ранджит Синга своими связями с Дост-Мухаммедом, стал решительно противиться любым делам с эмиром Кабула и считал, что в случае выбора между этими двумя следует все же выбрать Синга. Однажды удержав Ранджит Синга от захвата части Синда, англичане понимали, что нынешние попытки убедить воинственного соседа вернуть его заклятому врагу Пешавар не просто бесполезны, но и опасны. Тогда Бернс, знавший уже о прибытии Виткевича, попытался еще спасти позиции Британии и предложил компромисс — тайно пообещать Дост-Мухаммеду, что он получит Пешавар после кончины Ранджит Синга, ждать которой оставалось уже недолго. Но генерал-губернатор отверг и это предложение; у Британии относительно этой провинции были свои планы. Не прошло и предложение самого Дост-Мухаммеда в обмен на возвращение Пешавара отправить в качестве дипломатического заложника ко двору Ранджит Синга одного из собственных сыновей, хотя это было обычной практикой для Востока.
    В конце концов, 20 января 1838 года, после длительных бесплодных переговоров генерал-губернатор направил Дост-Мухаммеду личное послание, в котором окончательно рассеял какие-либо его надежды на помощь англичан в деле давления на Ранджит Синга и посоветовал отказаться от всяких мыслей о возвращении Пешавара. Более того, Окленд предлагал эмиру Афганистана помириться с правителем сикхов. «По великодушию его натуры, — писал генерал-губернатор, — и по его уважению к давнему союзу с британским правительством, махараджа Ранджит Синг согласился с моим пожеланием прекратить вражду и поддерживать спокойствие, если вы будете вести себя по отношению к нему предупредительно». Трудно было написать более оскорбительное и более язвящее гордость Дост-Мухаммеда письмо, но худшее было впереди.
    Помимо всего этого лорд Окленд, будучи оповещенным, что в Кабуле находится русский посланник Виткевич, счел нужным предупредить афганского правителя, чтобы тот без личного предварительного одобрения британской стороны не вел с русскими никаких дел. В противном случае англичане снимали с себя все обязательства по сдерживанию Ранджит Синга. Это уже и вообще звучало явной угрозой и никак не могло исправить ситуации. Любой союз с русскими или иной державой, враждебной британским интересам, грозил обернуться для правителя Афганистана потерей трона. В Кабуле письмо вызвало чрезвычайное возмущение, даже Бернс был оскорблен бескомпромиссным тоном послания, которое фактически выбивало почву у него из-под ног. Обращаясь с Дост-Мухаммедом как с непослушным школяром и указывая ему, с кем можно, а с кем нельзя иметь дело, Окленд взамен не предлагал ничего, кроме туманных разглагольствований о доброй воле британцев. Однако, поборов гнев и, скорее всего, понимая, что открыто разрывать с англичанами все же не стоит, Дост-Мухаммед сдержался.
    Теперь наступила очередь русской стороны. Капитан Ян Виткевич, хотя и являлся по происхождению человеком совсем иного круга, все же имел множество личных качеств, общих с Бернсом, Роулинсоном и Конолли. Родившись в аристократической литовской семье, он в 1823 году, будучи семнадцати лет от роду, вступил в тайный кружок Крожской гимназии близ Вильно, который участвовал в польском антирусском движении. Казни Виткевич избежал лишь благодаря юному возрасту; по конфирмации цесаревича Константина он был сослан рядовым в Оренбург, с лишением дворянства. В ссылке, коротая долгие скучные месяцы службы, он изучил узбекский и персидский языки. В 1829 году на способного молодого солдата обратил внимание посетивший эти края известный немецкий ученый Александр Гумбольдт, который и ходатайствовал о Виткевиче перед оренбургским генерал-губернатором. Генерал-губернатор Сухтелен прикомандировал Виткевича к пограничной комиссии, произвел в 1830 году в унтер-офицеры, а в 1831 году — в портупей-прапорщики. В апреле 1833 года по ходатайству нового генерал-губернатора Оренбурга Перовского Виткевич стал прапорщиком. Перовский взял его к себе адъютантом, заявив, что этот бывший ссыльный знает о здешних местах гораздо больше, чем любой другой офицер. Осенью 1835 года прапорщик Виткевич был командирован с бухарским караваном в Бухару. Прибыв в Бухару переодетым в азиатское платье, Виткевич снял халат и ездил по городу в русском офицерском мундире, отказавшись сидеть взаперти. Сведения, доставленные им по возвращении из этого путешествия, оказались довольно обстоятельными. В 1836 году за «полезное посещение Бухарского ханства» Виткевич получил звание подпоручика. И когда понадобилось выбрать эмиссара для деликатной задачи — доставить в Кабул царские дары и ответ царя Николая I Дост-Мухаммеду — трудно было найти человека более подходящего. Получив в Петербурге инструкции лично от министра иностранных дел графа Нессельроде, Виткевич отправился в Тегеран, где от Симонича получил еще один, последний инструктаж. Его пребывание в Тегеране было настолько засекречено, что о нем не узнал даже Мак-Нил, внимательно следивший за всеми действиями русских в городе. Только по несчастной случайности на подпоручика, сопровождаемого казачьим эскортом, наткнулся Роулинсон, который и поднял тревогу. Русские историки даже утверждают, что Роулинсон, ускакав тогда вперед, натравил на Виткевича воинственных местных кочевников, от которых, впрочем, наша «мирная» экспедиция успешно отбилась. Англичане, однако, отрицают этот факт, хотя, судя по тому, как впоследствии в конце века в подобной ситуации повел себя другой английский агент Янгхасбенд по отношению к русскому исследователю Громбчевскому, такое вполне могло быть правдой. Никаких доказательств здесь не найти; и если Янгхасбенд впоследствии сам признался в своем поступке, то Роулинсон ничего подобного не сделал.
    Когда в канун Рождества 1837 года Виткевич прибыл в Кабул, Бернс, другой его английский соперник, встретил своего русского оппонента очень доброжелательно, в истинном стиле Большой игры. Желая познакомиться поближе и составить о нем свое мнение, он тут же пригласил Виткевича к рождественскому столу, и Виткевич произвел на Бернса хорошее впечатление. Британец нашел его «настоящим и приятным джентльменом… умным и хорошо осведомленным». Помимо среднеазиатских наречий, Виткевич бегло говорил по-турецки, по-персидски и по-французски и удивил Бернса известием о том, что был в Бухаре уже трижды, в то время как британец лишь раз. Это позволяло обоим игрокам свободно говорить о чем угодно — кроме того деликатного вопроса, из-за которого они и оказались в Кабуле. По воле судьбы эта дружеская беседа оказалась единственной, хотя при более счастливых обстоятельствах Бернс с удовольствием пообщался бы со столь необыкновенным человеком еще раз. Однако, как он объяснил, это было невозможно, «иначе отношения между нашими странами в этой части Азии были бы поняты превратно». В результате оба, стремясь завоевать внимание Дост-Мухаммеда, все последующие недели вместо дружеского общения только шпионили друг за другом.
    К моменту прибытия Виткевича в Кабул Дост-Мухаммед еще не получил ультиматума Окленда, и звезда Бернса на небосклоне Бала Хиссара стояла весьма высоко. Русского офицера приняли холодно и без особых церемоний — впрочем, о таком приеме его заранее предупредил Симонич. Поначалу Виткевича и в самом деле содержали фактически под домашним арестом, а Дост-Мухаммед даже консультировался с Бернсом относительно достоверности его верительных грамот. Он спрашивал, действительно ли Виткевич послан царем и является ли письмо русского императора подлинным, для чего даже послал письмо на квартиру Бернса, прекрасно понимая, что его копия менее чем через час будет на пути в Калькутту. Именно в этот момент, как потом утверждал Мейсон, Бернс и совершил чрезвычайную ошибку, позволив честности взять верх над целесообразностью.
    Убежденный, что письмо действительно послано от имени русского царя и не является всего лишь актом доброй воли, Бернс так и сказал об этом Дост-Мухаммеду. Мейсон же, напротив, предлагал уверить эмира, что это подделка, составленная Симоничем или, возможно, даже самим Виткевичем, дабы придать русской миссии в ее соперничестве с английской больше веса. Когда Бернс указал Мейсону на внушительного вида русскую императорскую печать, тот отправил на базар слугу, велев ему купить пачку русского сахара, «на задней стороне которой, — как он утверждал, — мы обнаружили точно такую же печать». Но было уже поздно, добавляет он, Бернс пренебрег своим единственным шансом обезоружить соперника и не дал афганцам «воспользоваться выгодой своих сомнений», как сардонически заметил Мейсон. Однако «беспринципный авантюрист» Мейсон не мог понять, что этот поступок Бернса явился доказательством истинной аристократичности его прямой и благородной натуры.
    После получения ультиматума Окленда все переменилось. Хотя официально Дост-Мухаммед все еще продолжал относиться к русской миссии прохладно, Бернс прекрасно понимал, что позиция британской стороны слабеет с каждым днем, а положение Виткевича все более укрепляется. Поговаривали даже, что Виткевич предлагал Дост-Мухаммеду отправиться от его имени к Ранджит Сингу, тогда как Бернс столкнулся с незавидной задачей требовать, чтобы его старый друг направил правителю сикхов формальный отказ от своих притязаний на Пешавар. Если верить Мейсону, то Бернс в тот момент испытывал глубокое отчаяние, видя, как Индия не в состоянии понять долгосрочную ценность дружбы с Дост-Мухаммедом. Но ни он, ни Мейсон тогда не знали, что у генерал-губернатора и его советников уже зрели насчет Афганистана совсем другие планы, в которых Дост-Мухаммед фигурировал совсем в иной роли.
    И вот 21 апреля 1838 года жребий был брошен. Вместо того чтобы отправить Виткевича обратно, как настаивал Окленд, Дост-Мухаммед принял русского посланника в своем дворце за стенами Бала Хиссара со всеми мыслимыми знаками уважения и дружбы. «Виткевич, готовый пообещать афганцам луну с неба, лишь бы вытеснить из Кабула англичан, переиграл соперника, просто дождавшись нужного момента», — пишет Хопкирк, совсем забыв о том, что Дост-Мухаммед сначала обратился к России, а уже потом попробовал все же договориться и с Англией. Однако Англия, как мы видели, не очень-то пыталась понять, что именно нужно эмиру Афганистана, и всеми силами лишь навязывала ему свою волю.
    Как бы то ни было, Бернсу пришлось покинуть Кабул и доложить начальству о неудаче своей миссии. После прощальной аудиенции у Дост-Мухаммеда, состоявшейся 27 апреля 1838 года, где обе стороны выразили друг другу глубокие личные сожаления, а эмир заявил, что его уважение к британцу независимо от случившегося останется неизменным, Бернс и его спутники отбыли домой. В следующий раз Бернсу было суждено вернуться в афганскую столицу уже при совершенно иных обстоятельствах.
3
    После сообщения Роулинсона о вмешетельстве русских в афганские дела в Герат для скрытного наблюдения за развитием событий был тотчас направлен сотрудник политической службы Ост-Индской компании лейтенант Элдред Поттинджер. Лейтенант прибыл в Герат 18 августа 1837 года, выкрасив кожу темной краской и выдавая себя за мусульманского паломника. Попутно он собирался заняться обычной разведдеятельностью в рамках Большой игры и даже не подозревал, что проведет в Герате больше года. Элдред был племянником пионера Большой игры полковника Генри Поттинджера, который еще в 1810 году занимался разведкой в южной и юго-восточной частях Иранского нагорья. Его коллега по той разведке Чарльз Кристи погиб в 1812 году, обучая персидскую пехоту воевать с русскими казаками. Генри же был удачливее, написал книгу о своих приключениях и заразил страстью к игре юного племянника, который уже в возрасте двадцати шести лет был отправлен в Афганистан. К этому времени юный Элдред успел побывать в Пешаваре и незадолго до прибытия туда Бернса — в Кабуле, причем так и оставшись неузнанным. На этот раз уже на третий день его пребывания в столице Камрана по базарам поползли пугающие слухи о мощной персидской армии, которая под командой самого шаха идет на город из Тегерана.
    Услышав о приближении персов, Камран, воевавший в это время на юге, немедленно поспешил обратно, чтобы защитить свою столицу. В юности он был великим воином и, как говорили, мог одним ударом разрубить пополам овцу, а стрела его пробивала насквозь корову. Но постепенно правитель погряз в разврате и пьянстве, уступив реальную власть своему визирю, Яр-Мухаммеду, человеку неслыханной жестокости. Накануне предстоящей осады Яр-Мухаммед отдал приказ хватать и казнить всех, чья лояльность вызывала сомнения, и особенно тех, кто как-либо связан с персами. Сельским жителям было приказано собрать весь урожай и перевезти зерно и другие продукты в город, все же остальное, что могло пригодиться врагу, включая плодовые деревья, попросту уничтожить. Для проверки выполнения этого приказа он даже послал войска. Одновременно началось интенсивное укрепление массивных, но в основном глинобитных крепостных стен Герата, опасно обветшавших от длительного бездействия. И наконец, чтобы шпионы не могли покинуть город и передать врагу сведения о подготовке к обороне, были закрыты все городские ворота.
    В это время Поттинджер, продолжая оставаться неопознанным, вполне довольствовался скромной ролью наблюдателя, как вдруг однажды на базаре чья-то мягкая рука опустилась ему на плечо, и раздался шепот: «Вы — англичанин!» К счастью, человек, разоблачивший его, оказался гератским врачом, старым другом Артура Конолли, путешествовавшим с ним семь лет назад. Он неоднократно бывал в Калькутте и мог узнать европейца даже с выкрашенным лицом. Врач решительно посоветовал Поттинджеру не рисковать более, а отправиться прямо к Яр-Мухаммеду и предложить ему свои услуги.
    Визирь принял англичанина с энтузиазмом, ибо всем было ясно, что схватка предстоит серьезная и так просто, как раньше, отбить персов не удастся. Дело было не столько в том, что войсками шаха, как полагали в персидском лагере, негласно руководил русский генерал Симонич, сколько в батальоне, сформированном из бежавших в Персию русских дезертиров. Николай I просил шаха выслать всех русских дезертиров в Россию, однако шах, сделав вид, что просьба эта не застала его дома, увел их с собой под Герат. Русских же солдат к тому времени в Азии уже научились побаиваться. Кавалерия Камрана, высланная, чтобы беспокоить передовые отряды персов, вернулась с жалобами на их непривычную тактику. Вместо обычных беспорядочных масс войск, столь уязвимых для атак афганских всадников, теперь их встречали руководимые русскими компактные и прикрываемые артиллерией отряды.
    В своем официальном отчете лейтенант Поттинджер мало говорил о своей роли в обороне Герата, хотя к поведению других, особенно Яр-Мухаммеда, отнесся весьма критически. Кроме этого во время осады Поттинджер вел дневник, благодаря которому английский историк сэр Джон Кэй и смог по кусочкам собрать красочный рассказ о тех волнующих событиях, что легли в основу его знаменитой книги «История войны в Афганистане». К сожалению, позднее из-за пожара в кабинете Кэя дневник был утрачен…

    Персидская армия прибыла к Герату 23 ноября 1837 года. Руководить осадой молодой еще Мухаммед-шах доверил своему министру Мирзе Хаджи-Агасси. Он дал ему полную свободу действий, и действительно все приказы и распоряжения во время осады Герата исходили только от Мирзы, у которого не было никаких военных знаний. Он даже никогда не покидал лагерь, чтобы поближе взглянуть на Герат. У шаха было около тридцати тысяч войска и шестьдесят орудий, а город защищали от двух до трех тысяч человек. Однако взять город персам так и не удалось.
    Первая же ошибка, которую сделал Мирза, заключалась в том, что он велел блокировать из пяти только двое городских ворот, объясняя это тем, что хотел дать жителям (в основном персам-шиитам) возможность оставить город и присоединиться к своим братьям по религии в лагере. Однако боязливое, угнетенное персидское население не тронулось с места, потому что энергичные, дикие афганцы никогда не позволили бы им покинуть город. Затем Хаджи приказал обстрелять одну из четырех угловых башен, Бурдж-Хакистер, потому что в свое время Надир-шах проник в город через такую башню. Однако сотни ядер, выпущенных по башне, лишь застревали в ее глинистой массе, не причиняя ей особого вреда.
    Для полноты картины приведем здесь выдержку из воспоминаний русского офицера Бларамберга: «О полнейшем невежестве персов в искусстве осады свидетельствовала, впрочем, и манера обстрела. Шах, например, приказывал произвести сегодня по башне или стенам 100 выстрелов, на другой день — 50 и т. д. После этого Его Величество, сопровождаемый большой свитой, отправлялся на возвышение, чтобы, как в спектакле (тамаша), наблюдать за обстрелом. Когда при ударах ядер о глиняные стены поднималась столбом пыль, вся свита в восторге громко восклицала: „Барек Аллах! Ой, джан! Маш Аллах!“ — но никто из них не мог и не хотел понимать, что это была напрасная трата пороха и что таким способом ничего нельзя добиться».
    Недели сменялись неделями, месяц месяцем, а ни одна из сторон так и не могла добиться перевеса. Персам удалось прорваться через внешнюю цепь оборонительных сооружений, но окружить город полностью они не смогли. Дошло до того, что на полях возле городских стен даже в самый разгар боев пасли скот. Каждую ночь осажденные афганцы устраивали вылазки, но выбить врага с занимаемых позиций также были не в состоянии.
    Персы постоянно обстреливали крепостные стены, и защитники столь же постоянно их ремонтировали. Но помимо пушек, нападающие пользовались ракетами, чей «огненный полет над городом вселял ужас в сердца людей, которые сбивались в кучки на крышах домов, молясь и стеная», — рассказывал Кэй. Еще более точными, чем пушки и ракеты, оказались мортиры; за месяцы осады они превратили немало домов, лавок и прочих зданий города в груды щебня. Одна такая бомба пролетела шипя, с дымящимся фитилем, рядом с домом Поттинджера, пробила крышу соседнего дома и упала возле спящего ребенка. Перепуганная мать бросилась между нею и младенцем, но через несколько секунд бомба взорвалась и оторвала ей голову; упавшее на ребенка тело задушило его.
    Афганцы оборонялись фанатично. Один из варварских методов, введенных Яр-Мухаммедом для укрепления духа войск и устрашения противника, заключался в том, что головы убитых персов отрезали и предъявляли ему, после чего рядами выставляли их для всеобщего обозрения вдоль крепостных валов с целью устрашения неприятеля. «За эти кровавые трофеи всегда выдавалась награда, и воины гарнизона действительно очень старались получить ее», — писал Поттинджер. Однако с военной точки зрения, отмечал британец, подобная практика была не только отвратительна, но и вредна, поскольку защитники, вместо того чтобы выполнять свои задачи, слишком увлекались отрубанием голов, и вылазки против атакующих становились малоэффективными. Вела она и к различного рода соблазнам. Как-то раз после очередной вылазки один афганец принес Яр-Мухаммеду пару ушей. «Халат и несколько дукатов получил этот мясник в награду», — рассказывал Поттинджер. Однако не успели его ни о чем расспросить, как он исчез. Через полчаса явился другой солдат, на этот раз с покрытой грязью отрезанной головой в руках. «Визирю показалось, что на ней нет ушей, и он приказал одному из слуг осмотреть ее. Тогда хозяин отвратительного трофея тут же швырнул его на землю и пустился прочь со всей скоростью, на какую только был способен». Когда голову тщательно осмотрели, обнаружилось, что у нее не только нет ушей, но и принадлежала она не врагу, а одному из защитников, погибшему во время вылазки. Человека, который ее принес, разыскали, схватили и представили Яр-Мухаммеду. Визирь приказал избить мошенника до полусмерти. Однако того, который принес уши и получил за это награду, так никогда и не нашли, хотя Яр-Мухаммед обещал отдать халат и деньги любому, кто его приведет. Впрочем, афганцы были не одиноки в своем варварстве. Мало того, что персы точно так же охотились за головами афганцев, они еще и пленных врагов подвергали всевозможным истязаниям, вплоть до потрошения.
    Порой случались и моменты, напоминавшие фарс. Однажды защитники не на шутку испугались таинственного сверлящего звука, который, казалось, доносился с вражеских позиций, где солдаты копали большую яму. Все немедленно решили, что они роют туннель под крепостным валом, чтобы подвести под него мины. Звук все не прекращался, и беспокойство росло, начались отчаянные попытки найти туннель и залить его водой… Истинный источник звука обнаружили только через несколько часов: им оказалась «бедная афганка, моловшая зерно ручной мельницей», — рассказывал Поттинджер.
    Сам лейтенант всю осаду работал не покладая рук, поддерживая дух защитников города, что приходилось делать нередко.
    «Его активность была неисчерпаемой. Он всегда был на валах, готовый подсказать… вдохнуть своим воодушевляющим присутствием новое мужество в афганцев», — писал Кэй. Поттинджер объяснял неудачи осады некомпетентностью персов и их, естественно, русских советников, утверждая при этом, что Герат легко можно было бы взять одним британским полком. Здесь можно привести также свидетельство Бларамберга, вскоре прибывшего вместе с Симоничем в лагерь персов: «европейцу трудно представить себе, как могла армия численностью около 30 тысяч человек с 60 пушками десять месяцев безуспешно стоять под стенами города, который, начисто лишенный пушек, обороняло лишь от 2 тыс. до 3 тыс. афганцев. Однако осаждавшими были персы…»
    Зима 1837–1838 годов выдалась в районе Герата очень теплой. За всю зиму только один раз выпал снег; недолго продолжался и сезон дождей. После того как армия персов простояла под Гератом три месяца без малейшего успеха, 26 февраля 1838 года первый министр Мухаммед-шаха приказал наконец блокировать и остальные трое ворот, чтобы полностью изолировать город. Теперь он намеревался действовать активно, и вот каким оригинальным способом. Несмотря на то что персидская армия располагала шестьюдесятью пушками, среди которых были двенадцати-, восемнадцати-и двадцатичетырехфунтовые, первый министр полагал, что их калибр недостаточен, чтобы овладеть Гератом. Он приказал построить в лагере литейную мастерскую для отливки сорокадвух-, а позднее семидесятифунтовых пушек. С этого момента он каждое утро пропадал в своей новой мастерской, даже завтрак ему приносили туда.
    Именно в этот день, 26 февраля, из Тегерана в лагерь под Гератом в сопровождении артиллерийского полковника Тодда, майора Ферранда и нескольких английских сержантов срочно выехал сам Мак-Нил. Цель этой спешной поездки заключалась в том, чтобы склонить шаха снять осаду Герата, в противном случае побудить защитника города Яр-Мухаммеда, а также его тайного советника и помощника английского лейтенанта Элдреда Поттинджера затянуть оборону Герата до тех пор, пока Англия официально не вмешается в это дело. Между тем бюрократическая машина наконец сработала, и требование Николая I о возвращении в Россию всех русских дезертиров официально дошло до Тегерана. В результате 21 марта 1838 года граф Симонич во главе небольшой экспедиции также направился под Герат, чтобы забрать оттуда всех русских дезертиров. Он прибыл в персидский лагерь 9 апреля.
    Как 11 апреля докладывал Пальмерстону Мак-Нил, все пять месяцев осады персидские войска испытывали отчаянную нужду в продовольствии и питались лишь теми дикими растениями, которые удавалось найти.
    «Без платы, без соответствующего обмундирования, без какого-либо продовольствия войска круглосуточно находятся в траншеях, не имея смены. Временами они стоят там по колено в воде и грязи, и поскольку смерть ежедневно уносит от десяти до двадцати человек, боевой дух и выдержка начинают сдавать. Если шах не сможет организовать регулярное снабжение своих войск продовольствием и одеждой, осада, скорее всего, и так пройдет впустую», — писал Мак-Нил.
    В это же время прибывший в лагерь персов в свите Симонича Бларамбергтак пишет в своих воспоминаниях: «Вид персидского лагеря, беспорядок и грязь, которые там господствовали, солдаты в рваных мундирах, множество бродячих собак, которые держались в лагере или вокруг него, валявшиеся кругом куски войлока и кости — и вообще все, что здесь происходило, было для меня новым и тем более неприятным, потому что я уже давно привык к большому порядку, чистоте и даже элегантности русских военных лагерей».
    Однако положение защитников было еще хуже. Острая нехватка пищи и топлива, усиливающаяся по мере продолжения осады, привела к тому, что болезни и голод стали уносить жертв не меньше, чем персидская артиллерия. Дома разбирали на дрова, лошадей забивали на мясо, всюду высились груды мусора, непогребенные трупы смердели и увеличивали опасность возникновения эпидемии. Чтобы облегчить положение осажденного города, недееспособным жителям предложили его покинуть. О том, что ожидает их за городскими стенами, теперь уже никто не думал. С осаждающими этот вопрос также не обсуждался, ибо они наверняка не пошли бы ни на какие уступки.
    И вот около шестисот стариков, женщин и детей вышли через городские ворота, чтобы попытать счастья у персов. «Неприятель поначалу открыл огонь, но затем, поняв в чем дело, попытался камнями и палками загнать беглецов обратно», — писал Поттинджер. Тогда, чтобы предотвратить их возвращение, власти Герата, взявшие на себя ответственность за операцию, приказали открыть огонь с крепостных валов, что привело к еще большему числу жертв, чем от огня персов, которые в конце концов позволили несчастным пройти.
    Хопкирк пишет: «Между тем Симонич окончательно перестал разыгрывать роль простого дипломатического наблюдателя и лично возглавил руководство затянувшейся осадой. Известие о том, что Симонич рассматривает город в подзорную трубу, мгновенно обежало всех осажденных, а новая энергия и возросший профессионализм нападавших скоро и совсем уронили моральный дух защитников города. Яр-Мухаммед даже начал рассматривать возможность сдачи Герата не персам, а русским, и Поттинджера это немало встревожило».
    А вот что пишет об этом же самом моменте Бларамберг: «После приезда графа в персидский лагерь капитану Семино удалось, наконец, добиться принятия мер для серьезной осады Герата. Шах одобрил предложение Семино оборудовать две позиции для осадных батарей, а именно по обе стороны угловой башни Бурдж Абдулла-и Мизр, первую в семидесяти и вторую в сорока пяти саженях от городской стены. Поскольку в Персии вообще и в особенности здесь, в лагере, обсуждение всех так называемых секретных планов велось при открытых дверях и окнах, во время которого часовые и камердинеры часто бывали невольными слушателями, не было ничего удивительного в том, что приказы шаха быстро становились известными всем. Только этим можно объяснить следующий факт. Когда капитан Семино на рассвете 24 апреля отправился к окопам, чтобы выбрать место для сооружения позиций вблизи Бурдж Абдулла-и Мизр, ему повстречался полковник Тодд из английской миссии, который уже успел предупредить оборонявшего Герат от персов лейтенанта Поттинджера запиской о предстоящей атаке с этого направления, чтобы тот мог подготовить контрмеры. Полковник Тодд предпринял этот шаг, как я потом узнал, с ведома Мохаммед-шаха. После этого мне ничего не оставалось, как воскликнуть словами Яна Гуса: „О sancta simplicitas!“, отнеся последнее слово к слабовольному Мохаммед-шаху и его министру».
    В свою очередь удивимся и мы. Как можно было при такой системе оповещений перепутать пьемонтца капитана Семино с русским генералом Симоничем? На этот вопрос у меня есть только один ответ. Скорее всего, британской стороне уж очень хотелось выдать желаемое за действительное, и они без всяких колебаний решили, что, конечно же, за спиной Семино стоял Симонич. Впрочем, оказался в это время в персидском лагере и еще один кандидат на роль русского генерала с собирательным именем Симонич. В конце мая из Мешхеда под командованием генерал-лейтенанта Боровского, поляка по происхождению, находившегося на персидской службе, прибыл большой караван с провиантом, порохом, ядрами и картечью. В пути караван подвергся нападению афганской конницы, но, успешно отразив атаку и насадив на длинные пики дюжину голов, которые понесли впереди, он под музыку и гром литавр с триумфом вступил в лагерь под Гератом.
    Но продолжим рассказ о подготовке решительного штурма. Обе предложенные капитаном Семино позиции для осадных орудий были закончены лишь в первых числах июня. Много хлопот стоило получить необходимые пушки и боеприпасы, чтобы укомплектовать батареи. Из двадцати четырех тяжелых орудий (восемнадцати- и двадцатичетырехфунтовых), которых требовал Семино, дали только семнадцать, потому что ханы в окопах вцепились в свои пушки, как репейники, — каждый считал престижным иметь у себя как можно больше пушек, совсем не думая о том, для чего именно они предназначены. План Семино состоял в том, чтобы непрерывным артиллерийским огнем пробить две бреши. Однако первый министр с этим не согласился. Он хотел, чтобы это зрелище, новое для персов, продолжалось несколько дней.
    Обстрел города был начат 7 июня. Под огнем батарей стены по обеим сторонам угловой башни Бурдж Абдулла-и Мизр начали постепенно разрушаться. Но русские опять же во всем этом не участвовали. В этот день в лагерь прибыл из Кабула поручик Виткевич. Он возвращался через Кандагар, а потому с ним приехал сын властителя Кандагара, Кохендиль-хана, Мухаммед Омар-хан. Последний привез с собой большую свиту, а также слона в подарок Мохаммед-шаху. Бларамберг пишет: «Никто из нас не узнал Виткевича, когда он, одетый афганцем, в большом белом тюрбане, из-под которого выбивались длинные густые черные локоны, пришел к нам в лагерь. Он до такой степени усвоил обычаи, привычки и язык афганцев, что даже персу и афганцу трудно было отличить его от своих».
    А вот еще одно свидетельство из воспоминаний Бларамберга, на основании которого можно судить, как именно Симонич руководил штурмом Герата и в чем заключался триумф Элдреда Поттинджера. «11 июня, вечером, я провел графа в окопы и на позиции осадных батарей, чтобы показать ему их действие. Он удивился их близкому расположению к городским стенам и нашел, что бреши достаточно широки, дабы прорваться через каждую из них во время штурма с 30 солдатами по фронту. Из окопов мы отправились к шаху. Когда мы вошли к нему в дом, он держал в руках лук и стрелы. Он обещал направить в окопы для штурма достаточное количество войск и в тот же вечер огласил обращение (прокламацию) к армии и, особенно, к начальникам, в котором апеллировал к их повиновению и мужеству. Затем мы отправились к первому министру, обещавшему нам то же самое.
    По утвержденному Мохаммед-шахом плану атаки основную штурмовую колонну из 2500 добровольцев, собранных из всех полков, возглавлял генерал-лейтенант Боровский, а резерв из 3 тысяч человек — Мохаммед-хан-сердар. Чтобы поддержать штурмовую колонну в критический момент, 300 стрелков под командованием капитана Семино должны были вести огонь из траншей по солдатам неприятеля, которые появятся во время штурма на башнях рядом с брешами, на валу и стенах. На каждого сарбаза и стрелка полагалось по 30 патронов. Штурмующим колоннам надлежало без единого выстрела с примкнутыми штыками атаковать бреши в сомкнутом строю. Одновременно в других местах вокруг города должны были предприниматься ложные атаки, чтобы хотя бы частично отвлечь внимание афганцев от главной колонны. Штурм намечался на полдень 24 июня.
    В 11 часов я выехал из лагеря к передовым окопам, на позиции осадной артиллерии, чтобы наблюдать за атакой. По пути туда я увидел, что плоские крыши разграбленных деревенских домов сплошь усеяны сарбазами, которые собрались оттуда смотреть на штурм, как на интересный спектакль. На мой вопрос, почему они не на своих местах в окопах, они ответили, смеясь: „Наших там уже достаточно“. В окопах, где было полно войск, я встретил Боровского, который спокойно ел из большой миски плов. Я заметил ему, что перед штурмом нельзя есть, так как он может получить ранение в живот, а такая рана опасна. Боровский улыбнулся на мое замечание и возразил, что он не боится пуль; однако, сам того не подозревая, я предсказал несчастному его судьбу.
    Между тем началась стрельба, чтобы отогнать афганцев от брешей и валов. В полдень командир артиллерии дал сигнал к приступу залпом из всех пушек. Атакующую колонну возглавил Боровский. Персы, в авангарде которых находился Хамаданский батальон со своим отважным молодым командиром Неби-ханом, ринулись из окопов на вал, но не в колонне, как было приказано, а по подразделениям, поэтому атака с самого начала носила несогласованный характер.
    Вместо того чтобы подняться на гребень бреши и там закрепиться, часть сарбазов задержалась в крытой галерее и начала грабеж. К подножию бреши все же прорвался отряд численностью 500–600 человек, и знаменосец Хамаданского полка водрузил знамя на полуразрушенную башню Бурдж Абдулла-и Мизр.
    В это время был смертельно ранен пулей в живот Боровский, тяжело ранило полковника Моэб Али-хана, Неби-хана и командира полка Карадуга. Лишившись своих начальников, атакующая колонна простояла два часа в страшную жару у подножия бреши, не двигаясь ни вперед, ни назад, ожидая подкрепления и назначения других командиров. Афганцы между тем стали бросать через брешь камни, не показываясь из-за укрытий, или стреляли с соседних башен и стен в сарбазов. Персидские стрелки (туфенджи), которые должны были из окопов снимать метким огнем афганцев с соседних стен и башен, вообще не получили патронов.
    Командира резерва Мохаммед-хан-сердара, который был слишком высокого мнения о себе, чтобы находиться в подчинении у Боровского, нигде не могли найти, равно как и сам резерв, поэтому штурмовая колонна не могла получить подкрепления. Спустя два часа солдаты, изнуренные жарой и жаждой, вернулись в окопы. Афганцы их не преследовали, потому что артиллерия вновь открыла огонь по брешам. Из-за противоречивых распоряжений окончились неудачей ложные атаки персов и в других местах. Ничего не мог поделать даже русский батальон, против которого афганцы выставили своих лучших бойцов. Действуя изолированно, он отступил, потеряв 50 человек убитыми и ранеными. Так закончился этот бессмысленный штурм. А в это время шах и его первый министр спокойно отсиживались в своих домах в лагере, удаленном на 2 Vi версты от места сражения. Граф Симонич, находившийся в полуразрушенной вилле недалеко от позиций осадной артиллерии, собственными глазами убедился в том, насколько правильны были мои выводы…
    Во время штурма в окопах и на позициях осадных батарей царил полнейший беспорядок. Здесь не было ни командиров, ни подчиненных, ни врачей, ни фельдшеров, не говоря уже о госпитале для раненых. Однако большое число убитых офицеров по отношению к убитым сарбазам свидетельствовало о том, что офицеры свой долг выполнили. Причиной неудавшегося штурма было лишь злополучное соперничество начальников, поскольку каждый хотел действовать независимо от другого, отчего терялась всякая согласованность. Главнокомандующего, как такового, в персидской армии вообще не было. Все приказы исходили от шаха или, скорее, от его министра, но оба они не показывались вблизи войск».
    А вот описание того же события в английских источниках.
    Сначала была проведена мощная артиллерийская подготовка со всех сторон, потом последовала массированная атака пехоты, одновременно с пяти разных направлений. На четырех направлениях отчаянно сопротивлявшиеся афганцы сумели отбросить персов, но на пятом враг захватил проделанный артиллерией пролом в стене. «Схватка была короткой, но кровавой. Защитники сражались, не отступая ни на шаг, до последнего человека. Но особо отчаянные атакующие, вырвавшись вперед товарищей, все же проникли в пролом», — писал Кэй.
    Афганцы стремительным броском вновь захватили укрепления и успели отбросить персов назад. Но удача оказалась временной. «Снова и снова, с отчаянной смелостью атакующие пытались пробиться через пролом, чтобы войти в город. В какой-то момент они уже были там, но затем все же отступили. Схватка не затихала в течение целого часа, и судьба Герата висела на волоске», — продолжал Кэй. Узнав о грозящей опасности, Поттинджер и Яр-Мухаммед бросились туда, но визирь, которого до тех пор никто не мог упрекнуть в трусости, увидел, как близки персы к взятию города, и мужество оставило его. Он подвигался к пролому все медленнее и, наконец, вообще остановившись, к крайнему неудовольствию Поттинджера, просто сел на землю.
    Это зрелище не укрылось от глаз защитников, видевших приближение визиря. Один за другим задние ряды защитников начали таять, солдаты под предлогом переноски раненых стали покидать позиции. Поттинджер понимал, что нельзя терять ни секунды, ибо ручеек нападающих вот-вот превратится в поток и среди защитников начнется повальное бегство. Мольбами и насмешками он заставил визиря подняться и подтолкнул его к месту битвы. Визирь закричал, призывая во имя Аллаха продолжить сражение. На какой-то момент показалось, что катастрофа предотвращена, ведь раньше подобное обращение Яр-Мухаммеда приводило к чудодейственным результатам. Но на сей раз от солдат не укрылась неуверенность визиря, они дрогнули, и при виде побежавших нервы визиря сдали вновь. Он повернулся и направился обратно, бормоча, что нужно поспешить за подмогой.
    На этом терпение Поттинджера лопнуло. Схватив Яр-Мухаммеда за руку и громко понося визиря, он потащил его к пролому. Визирь в свою очередь яростно заорал на защитников, призывая их сражаться насмерть, но бегство продолжалось. И тогда случилось нечто неожиданное. «Схватив массивный посох, Яр-Мухаммед, как безумный, накинулся на крайнего из бегущих и градом тяжелых ударов погнал его вперед», — писал Кэй. Остальные увидели, что путь к отступлению отрезан, и, опасаясь больше визиря, чем врага, отчаянно «ринулись обратно через стену и крепостной вал вниз по внешнему склону на атакующих». Напуганные этим отчаянным броском нападающие оставили захваченные уже было позиции и бежали. Опасность миновала, и Герат был спасен, спасен «исключительно благодаря, неукротимой храбрости Элдреда Поттинджера»…
4
    Провал штурма настолько обескуражил персидскую армию, что афганцы смогли восстановить разрушенные части валов и стен, не встретив препятствий со стороны персов. В ближайшее время, кроме отдельных попыток проникнуть в крытые галереи, которые делались вновь прибывшими войсками по приказу первого министра наугад и безрезультатно, с крупными потерями, персидская армия ничего не предпринимала. Напротив, начались дипломатические переговоры с правителем Герата Камран-Мирзой или, вернее, с его всесильным министром Яр-Мухаммедом. Начался обмен письмами, с той и другой сторон посылались уполномоченные. Яр-Мухаммеда заверяли, что ему нечего опасаться за свою жизнь, если он сдаст Герат шаху и покорится ему. Во время этих переговоров между афганскими и персидскими солдатами установилось молчаливое согласие о перемирии. Афганцам продавали масло, соль и даже туры и фашины, поскольку в городе не хватало топлива.
    Однажды шах послал к Яр-Мухаммеду его захваченного в плен брата Шер-Мухаммеда, но визирь отказался от встречи, осудив брата как предателя и отрекшись от него. Однако Шер успел передать брату предупреждение, что, когда войска шаха возьмут город штурмом, его повесят, как собаку, а его женщин и детей публично обесчестят погонщики мулов. Также он признался, что в случае продолжения сопротивления казнят и его самого. На последнее предупреждение Яр-Мухаммед ответил, что будет только рад, если шах казнит брата и избавит его от необходимости сделать это самому.
    Персы даже предлагали афганцам союз, уверяя, будто «нынешняя кампания направлена не столько против Герата, сколько против Британской Индии, и если осажденные присоединятся к нему, он сам поведет их на Индию, чьи богатства потом они поделят между собой. Последнее предложение, как считал Поттинджер, исходило от Симонича». У нас нет никаких документальных подтверждений этому.
    Как бы то ни было, Яр-Мухаммед ни на какие сделки не шел, заявляя, что лучшим доказательством отсутствия враждебности персов стало бы снятие осады. Однажды Яр-Мухаммед даже сам встретился с представителем шаха на краю рва у крепостного вала, однако переговоры тут же прервались, едва афганец понял, что шах желает только одного — официального заявления Камрана о подчинении его Персии перед фронтом всей персидской армии. Впрочем, последний большую часть времени был слишком пьян для того, чтобы не только проявлять интерес к переговорам, но даже и просто появиться перед солдатами.
    Все дипломатические переговоры со стороны Яр-Мухаммеда были лишь фикцией; единственная их цель состояла в том, чтобы водить за нос первого министра. Перед своим отъездом из персидского лагеря Мак-Нил не напрасно советовал Яр-Мухаммед-хану потерпеть и выждать несколько месяцев, пока Англия не найдет способа освободить его от персидской армии. И действительно, английская дипломатия действовала со всех сторон. Пальмерстон надавил на русского министра иностранных дел Нессельроде, 16 мая 1838 года передав ему через английского посланника в Петербурге маркиза Кланрикарда ноту протеста, в которой указал русскому вице-канцлеру, что «граф Симонич с 1836 года склоняет шаха завоевать Герат, а теперь, в лагере под Гератом, руководит осадой. Один из русских агентов, Вахович или Омер-Бей[6] служащий в Оренбургском штабе, является пособником афганского эмира в восстании его против Англии».
    Кроме того, поскольку этой мерой Британия ничего не добилась тотчас же, англичане решили обострить ситуацию еще более решительно. А поскольку посылать воинские подкрепления через Афганистан было слишком опасно, да и заняло бы много времени, решено было отправить экспедиционный корпус в Персидский залив. Угроза на другом конце владений могла, как предполагалось, заставить шаха ослабить свою хватку в Герате.
    Девятнадцатого июня британские войска, не встретив сопротивления, высадились на острове Харк у входа в Персидский залив, в непосредственной близости от персидского побережья. По стране понеслись дикие слухи о крупной британской армии, которая идет на столицу, по пути захватывая города один за другим. В то же самое время вернувшийся в Тегеран Мак-Нил послал одного из своих помощников, полковника Чарльза Стоддарта, под Герат, чтобы предупредить шаха о тяжелых последствиях, ожидающих его в случае продолжения осады.
    Стоддарт прибыл в лагерь шаха уже в начале августа с нотой, начинавшейся следующими словами: «Британское правительство рассматривает действия против Афганистана, в которые оказалось вовлеченным Ваше Величество, враждебными по отношению к Британской Индии…» И далее, помимо официальной информации о захвате острова Харк, нота обращала внимание шаха на то, что следующие шаги Британии будут зависеть от его дальнейших действий под Гератом, и предлагала не слушать более «дурных советов недоброжелательных людей», вдохновляющих его брать город.
    К удивлению Стоддарта, считавшего, что шах находится под сильным влиянием русских, тот принял его сердечно. Стоддарт прочел ноту, сразу переводя ее на фарси, однако, когда дошел до упоминания о «недоброжелательных людях», шах прервал его вопросом:
    — Вы хотите сказать, что если я не уйду от Герата, то начнется война, не так ли?
    Стоддарт ответил, что именно так.
    Отпуская Стоддарта, шах пообещал рассмотреть его требования и через два дня дал ответ:
    — Мы согласны со всеми требованиями британского правительства. Мы не хотим войны. Если бы мы знали, что этот поход грозит потерей вашей дружбы, мы не стали бы его предпринимать, — лукаво заявил персидский владыка.
    Несчастный Мохаммед-шах, слишком слабый характером, чтобы отстоять свои права, покорился судьбе. Он внял угрозам Англии и решил снять осаду. Литейную мастерскую в лагере разрушили, гигантские пушки распилили на куски, чтобы взять с собой хотя бы металл. Девятого сентября персы подожгли фашины и все деревянные сооружения в окопах, а также сам лагерь, и персидская армия после десятимесячной бесполезной осады покинула равнину Герата и отправилась в обратный путь, в Мешхед. Афганцы и не думали преследовать персов. Они поспешили ограбить персидский лагерь и с триумфом проводить полковника Стоддарта в город, где ему был устроен блестящий прием, а он не скупился на обещания жителям от имени Англии. По всей видимости, именно Стоддарт доложил наверх и подробности о деятельности в Герате лейтенанта Поттинджера.
    «Когда в Лондоне и Калькутте стало известно о роли субалтерна в защите Герата и крушении планов русских, — пишет Хопкирк, — в адрес Поттинджера обрушился такой же шквал всеобщего восторга, как пять лет назад на Бернса после его возвращения из Кабула и Бухары. Много лет спустя подвиг Поттинджера был увековечен писателем-романтиком Модом Дайвером в ставшей в свое время бестселлером книге „Герой Герата“. Но самый большой комплимент Поттинджер получил, по иронии судьбы, от самого шаха. Считая присутствие Поттинджера в Герате главной причиной неудачи, он потребовал от Мак-Нила приказать субалтерну покинуть город. В обмен ему гарантировался безопасный проход через позиции персов. Однако Мак-Нил ответил, что Поттинджер не является его подчиненным, и подобного приказа он отдать не вправе. Это может сделать только Калькутта. Тогда шах попытался договориться с жителями Герата, заявив, что никакой речи о снятии осады не будет до тех пор, пока среди них находится английский офицер. Это также ничего не дало: Яр-Мухаммед боялся, что он потеряет столь ценного советчика, а осада возобновится под любым другим предлогом».
    Итак, персы согласились со всеми условиями и сняли осаду. Когда терпит неудачу обычная дипломатия, торжествует «дипломатия канонерок». В 8 часов утра 9 сентября Стоддарт со специальным курьером послал сэру Джону Мак-Нилу следующее донесение: «Имею честь сообщить, что персидская армия выступила… и Его Величество шах готов отбыть». И в 10 часов 26 минут кратко добавил: «Шах сел на лошадь… и отбыл».

    Но есть в этой истории и еще кое-что. Согласно сведениям английской стороны, граф Нессельроде все время настаивал, что русские не провоцировали осаду и что Симонич имел строгие инструкции любым путем отговорить шаха от похода на Герат. Граф даже пошел на то, что показал английскому послу лорду Дюрхему секретную папку, в которой были записаны инструкции для Симонича. Поначалу Пальмерстон был вполне удовлетворен, но затем благодаря донесениям британских агентов ему вдруг стало казаться, что его просто одурачили. Получалось, что Симонич либо полностью игнорировал инструкции своего правительства, либо ему было неофициально предложено не обращать на них внимания до тех пор, пока не повезет и Герат не окажется в руках покладистых персов. Правда об этих инструкциях вряд ли станет когда-либо известна, и историки по сей день ломают над ними голову. Пальмерстон же был вне себя и жаждал крови независимо от того — правда это или нет.
    Русского посла в Лондоне вызвали на Даунинг-стрит и поставили в известность, что «граф Симонич и капитан Виткевич, все еще находившийся где-то в Афганистане, активно проводят враждебную по отношению к Британии политику, серьезно угрожающую отношениям между двумя странами». Пальмерстон потребовал немедленного отзыва обоих. Претензии, предлагаемые английской стороной против Симонича, были столь откровенными, что Николаю I оставалось только согласиться с британскими требованиями. «В том, что касается Симонича, мы загнали Россию в угол. Императору не оставалось ничего иного, как отозвать его и признать, что Нессельроде сделал целую серию ложных заявлений», — торжествующе сказал Пальмерстон Мак-Нилу. «Однако козлом отпущения, — пишет Хопкирк, — стал все-таки не министр, а Симонич, которого обвинили в превышении полномочий и нарушении инструкций. Впрочем, если даже инструкции и являлись фальшивыми, на нем все равно лежал провал захвата Герата, несмотря на имевшиеся у него многие месяцы, пока Санкт-Петербург тянул время. По нему не уронили ни единой слезинки не только английские противники, но и русские коллеги, поскольку Симонича не любили все, кому приходилось иметь с ним дело. Считалось, что он получил по заслугам, но судьба, выпавшая на долю столь уважаемого противника, как Виткевич, никого не порадовала».
    Вот какой весьма красноречивый пассаж.
    Что же касается Виткевича, он, пробыв в лагере персов до самого снятия осады, 16 сентября вернулся в Кандагар. Оттуда он спустился по долине Хашруда к озеру Хамун и установил, что это не приток Гильменда, как считали ранее, а самостоятельная река. От озера он направился на северо-запад, на протяжении около трехсот километров проследил центральную часть меридиональной цепи Восточно-Иранских гор и сообщил о плодородной полосе между ними и пустыней Деште-Луг. Придя в Тебес, поручик повернул на запад, прошел вдоль южной окраины Деште-Кевир в Кашан и в начале 1839 года возвратился в Тегеран с массой ценных материалов, маршрутов и съемок еще никем не исследованных до этого территорий. В Тегеране Виткевич вновь встретился с Бларамбергом, который по добытым поручиком данным составил отчет. После этого сменивший Симонича на посту посланника в Тегеране генерал Дюгамель передал Виткевичу распоряжение вернуться в Петербург.
    А вот что именно произошло потом в Петербурге, так и осталось тайной. Согласно одной версии, базирующейся на современных русских источниках, Виткевича тепло принял граф Нессельроде, поблагодарил за успешное выполнение миссии и пообещал восстановление дворянства, повышение в чине и перевод в гвардию. Однако, согласно Кэю, имевшему доступ к донесениям британской разведки из русской столицы, молодой и полный надежд офицер прибыл в столицу лишь для того, чтобы обнаружить полное равнодушие министра.
    Нессельроде, стремясь не касаться более этого щекотливого дела, отказался дать ему аудиенцию, заявив, что не знает никакого Виткевича, «а только какого-то авантюриста с таким именем, оказавшегося замешанным в недозволенных интригах в Кабуле и Кандагаре». Возможно, вице-канцлер мстил литовцу с нечистым прошлым за те несколько неприятных моментов, которые ему пришлось пережить в связи со всей этой историей.
    Но, как бы то ни было, конец обеих версий, к сожалению, одинаков. Вернувшись в гостиницу после посещения Министерства иностранных дел, Виткевич прошел к себе в номер, сжег все бумаги, привезенные из Афганистана, набросал короткую записку друзьям и… в ночь на 9 мая 1839 года застрелился в меблированных комнатах «Париж» в Санкт-Петербурге. Смерть Виткевича лишила Россию важных сведений об Афганистане; исчез и договор, заключенный им с Дост-Мухаммедом. Единственная бумага, которая осталась на столе в номере гостиницы, оказалась письмом Виткевича о том, что он сам сжег свои бумаги. Записка эта содержала также указание, кому и какие суммы раздать.
    Генерал Терентьев недвусмысленно намекает на то, что молодого и подающего большие надежды русского офицера убрала британская разведка, захватив все ценные документы, которые он привез с собой. Однако здесь наш уважаемый генерал-историк поступает ничуть не хуже своих британских оппонентов, слишком серьезно опираясь на предполагаемое с большой долей вероятности. Тем не менее концы с концами все равно не сходятся; остается открытым вопрос — почему столь «ценные документы», как утверждает Терентьев, наше Министерство инотранных дел не пожелало взять себе и даже, судя по всему, не поинтересовалось их содержанием? Скорее всего, у немецкого еврея протестанта на русской службе Нессельроде не было на тот момент особых причин любезничать с Виткевичем, потому что министр проиграл. В результате Виткевич ничего не получил за свою работу. Более того, ему, как проигравшему, пришлось застрелиться. И он, похоже, заранее предчувствовал, чем все кончится. В воспоминаниях Бларамберга есть следующее свидетельство: «Во время нашего с ним путешествия в Персию и пребывания там он часто бывал меланхолически настроен, говорил, что ему надоела жизнь, указав на пистолет системы Бертран… И он сдержал слово, так как застрелился именно из этого пистолета в минуту глубокой меланхолии. Его смерть произвела тогда сенсацию, и английские газеты много иронизировали по этому поводу».
    Хопкиркже резюмирует просто: «Большой игре потребовалась еще одна жертва. Как и за десять лет до этого после жуткой смерти Грибоедова, русские и здесь заподозрили руку британцев, однако все эти мысли быстро забылись в свете новых событий, вскоре потрясших Азию».

Ландкартный аргумент

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…

Ф. Тютчев
1
    Англичане поздравляли себя с победой. Виткевич был мертв, Симонич «опозорен», Нессельроде обведен вокруг пальца, и Герат — этот передовой бастион обороны Индии — остался под влиянием Британии. Более того, русский царь не выказал дальнейшего желания бороться за симпатии шаха. И теперь заставившим русских и персов отступить англичанам следовало бы прислушаться к мудрому совету — остановиться на этом. Но с того момента, как Дост-Мухаммед с презрением отверг ультиматум лорда Окленда и официально принял Виткевича, Лондон и Калькутта стали рассматривать его как прорусски настроенного владыку. И пока Герат еще находился в осаде, а английский экспедиционный корпус направлялся в Персидский залив, Пальмерстон и Окленд вознамерились раз и навсегда разрешить афганский кризис. И, несмотря на то что Бернс, теперь энергично поддерживаемый Мак-Нилом, продолжал считать лучшим вариантом для Британии правление Дост-Мухаммеда, афганского владыку все-таки решили свергнуть. Лорд Окленд уже подготовился к началу операции вторжения.
    В то же время Пальмерстон предупредил о подготовке операции британского посла в Санкт-Петербурге. «Окленду велено овладеть Афганистаном и поставить его в зависимость от Англии… Мы долгое время не вмешивались в дела этой страны, но поскольку Россия пытается сделать афганцев русскими, мы должны позаботиться о том, чтобы они стали британцами», — извещал он его. 1 октября 1839 года Окленд опубликовал так называемый манифест Симлы. Подлинное название этого документа таково: «Декларация достопочтенного генерал-губернатора Индии». В этой декларации вице-король огласил намерение Британской империи свергнуть Дост-Мухаммеда силой и посадить на его место бывшего правителя Шуджу Уль-Мулька, изгнанного из Афганистана в 1809 году и проживавшего в Индии. Дост-Мухаммед был представлен не заслуживающим доверия злодеем, вынудившим на подобный шаг терпеливое британское правительство, а Шуджа — преданным другом и законным наследником. «После долгих и бесплодных переговоров капитана Бернса в Кабуле сложилось впечатление, что хан Дост-Мухаммед… явно вынашивает честолюбивые планы расширения своих владений, угрожая тем самым безопасности и миру на границах Индии; и открыто выступает с угрозой осуществления этих планов, призывая всю возможную иностранную помощь», — заявлял Окленд. И до тех пор, пока Дост-Мухаммед остается у власти в Кабуле, продолжал он, у нас нет «надежды на сохранение безопасности наших соседей, а также на нерушимость интересов нашей Индийской империи.

    К 1839 году ситуация и в самом деле сложилась для англичан весьма благоприятно. Их дипломатическое давление на Россию, а затем и военное на Персию быстро принесло свои плоды. Из Герата пришло сообщение о снятии осады и отступлении персидской армии. Угроза английскому сокровищу практически перестала существовать, и самые разумные головы в Британии действительно предлагали остановиться на этом и успокоиться. И в Англии, и в Индии раздавалось немало резких возражений против не столь уж необходимой теперь миссии; ведь свергать Дост-Мухаммеда больше особой нужды не было. Оккупация Афганистана не только обошлась бы слишком дорого и оставила незащищенными другие границы Индии, но и толкнула бы персов в дружелюбные объятия русских.
    Одним из тех, кто решительно выступал против вторжения, оказался герцог Веллингтон, предупреждавший, что там, где заканчиваются военные успехи, начинаются политические трудности. Однако Пальмерстон с Оклендом закусили удила, и раз пущенная в ход военная машина уже не могла остановиться. Кроме того, антирусская истерия в Британии и Индии всячески поддерживала идею этой авантюры, что со всей определенностью и выразила газета «Таймс», громоподобно заявившая: «От границ Венгрии до сердца Бирмы и Непала… русский дьявол неотступно преследует и терзает род человеческий, неустанно верша свои злобные дела… огорчая нашу трудолюбивую и исключительно мирную империю…»
    Известно, что успех кружит голову. Щелчок по носу России и урок, преподанный Персии, вдохновили британских сторонников наступательной политики. Единственное, на что согласился воинственный лорд Окленд, выслушивая многочисленные возражения противников военной акции, так это лишь на незначительное сокращение сил вторжения. Армия Инда, как она официально называлась, состояла из десяти тысяч британских и индийских солдат, включая пехоту, кавалерию и артиллерию. Всего выступили, не считая офицеров, пятьсот двадцать сержантов и других унтер-офицеров, сто восемьдесят барабанщиков и горнистов, восемь тысяч восемьсот два рядовых. Армию сопровождал огромный обоз из тридцати тысяч носильщиков, грумов, слуг. Слуг насчитывалось в бенгальской дивизии двадцать четыре тысячи триста двадцать шесть человек, в бомбейской — пять тысяч семьсот двадцать, а всего на довольствии — восемьдесят тысяч, в восемь раз больше основного боевого состава армии. Самый малый офицерский чин имел при себе по крайней мере с десяток слуг, и это число увеличивалось в зависимости от ранга офицеров.
    Здесь можно привести любопытную цитату из книги «Английская Индия в 1843 году» графа Эдуарда Варрена, прапорщика Ост-Индской компании. «Приготовления же к пути продолжались недолго. По щедрости, свойственной англичанам в Индии, каждый старался содействовать экипировке молодого прапорщика. Сестра моя, как добрая хозяйка, тотчас приготовила все необходимые вещи для моего хозяйства; помню, что какой-то старый майор отдал мне свою маленькую палатку, которая сопутствовала ему во всех походах и потом еще должна была служить мне; другой офицер подарил мне первый мой мундир, а зять мой — маленькую арабскую лошадку, и это была первая моя верховая лошадь, усердно служившая мне и с честью павшая на поле битвы. Сам я занят был формированием моей прислуги самым экономическим образом. Ее должны были составлять: 1) хетматгар или камердинер, он же и повар; 2) помощник его (ме’ти), низшей касты, для чистки сапог, мытья посуды и проч.; 3) ласкар, для установки моей палатки; 4) сэс или гореуала, который обязан был нести мое ружье, бежать возле лошади, чистить и готовить ей обед, потому что в тех странах главный корм для лошадей состоит из горошка, в роде чечевицы, до половины уваренного; 5) фуражир или гансуала, для собирания во время пути корма для лошади; 6) кули, для того чтоб нести на двух концах бамбука, перевешенного через плечо, два петераха или ивовые корзины с кухонной посудой и вином; 7 и 8) двое белуал или погонщиков двух пар волов. Три вола везли палатку, с ее прибором, четвертый нагружен был моими чемоданами. Сверх того один нек (капрал) и трое сипаев должны были провожать мои пожитки, защищать меня от тигров и воров и брать во время пути проводников от одной деревни до другой. Судя по числу людей, названных мной, можно уже видеть, что для путешествия с величайшей простотой прислуга Европейца, не считая провожатых, не может быть менее восьми человек».
    Сипаи тоже не обходились без многочисленной прислуги: на каждого сипая в бенгальской армии, набиравшейся из высших каст, приходилось по пять человек, в бомбейской из более низших — до трех. Кроме того, присутствовало большое количество маркитантов, поваров и кузнецов — и несметное количество верблюдов, несущих амуницию и провиант, не говоря уже о личных вещах офицеров, которые везли с собой сигары, восковые свечи, посуду, одеколоны, бочонки с джемом, наборы вин, дрессированных собак и попугаев, всевозможное оружие и так далее. Говорили, что один только командир бригады пользовался для перевозки своего лагерного имущества не менее чем шестьюдесятью верблюдами, а в одном полку офицеры распорядились выделить двух верблюдов исключительно для перевозки сигар. Главнокомандующий же разместил свои вещи на трехстах с лишним верблюдах, не считая слонов, лошадей, ослов и мулов. Наконец, за войском шло несколько гуртов крупного рогатого скота, которому предстояло служить походной кладовой для экспедиционного корпуса.
    Помимо британских и индийских частей имелась и небольшая армия самого Шуджи. В нее входили два батальона кавалерии и четыре батальона пехоты со взводом конной артиллерии. Командовал армией английский бригадный генерал Симпсон. Это было сделано по совету Бернса, который указал Окленду, что шах Шуджа будет более приемлем для соотечественников, завоевав трон во главе собственных войск, а не только силой британских штыков. Однако афганцев в армии Шуджи было мало — большинство составляли индийцы, обученные и руководимые британскими офицерами и содержащиеся на британские деньги.
    Британская армия вошла в Афганистан через Боланский перевал в самом начале 1839 года. Сэр Александр Бернс, двигавшийся со штабом этой армии в качестве политического советника, угрозами, увещеваниями и взятками всячески старался облегчить ей путь. Переход через Пенджаб и Хайберский перевал был, конечно, значительно короче, но в последний момент Ранджит Синг вдруг отказался пропустить войска через свои территории. Пришлось двигаться через Синд, значительно южнее. Правители Синда тоже не хотели пропускать англичан, ссылаясь на договор с Британией, согласно которому никакие военные силы не могли передвигаться вверх по Инду. Однако им быстро разъяснили, что теперь сложилась чрезвычайная ситуация, и в случае неповиновения пригрозили ужасными последствиями.
    Правитель Синда, видя безвыходность сложившейся ситуации, попросил хотя бы заплатить за проход британских войск двадцать пять лаков рупий (четверть миллиона фунтов стерлингов), но его требования были проигнорированы. Прибывшие к берегам Карачи бомбейские войска в сопровождении семидесятичетырехпушечного военного корабля «Уэлсли» штурмом взяли город, сначала обстреляв его, а потом практически полностью уничтожив отчаянно сопротивлявшийся трехтысячный гарнизон. В живых остались только двадцать человек. Одновременно главнокомандующий Коттон отдал приказ двинуть бенгальские части и на столицу Синда — Хайдарабад. Вот так вела себя в Азии «исключительно мирная империя».
    У вождей племен белуджей, чьи земли проходили британцы, Бернсу удалось купить гарантии безопасности перехода войск через Боланский перевал, однако почти все, кто отстал, будь то курьеры или крупный рогатый скот, пали жертвами поджидавших их в укромных местах разбойничьих банд. Да и для основных колонн переход оказался гораздо труднее, чем ожидалось. Предполагали, что армия будет кормиться главным образом за счет местных сельскохозяйственных ресурсов, но последний урожай уничтожила засуха, и даже самим крестьянам пришлось выживать за счет диких растений, часто добываемых лишь в результате долгих и тщательных поисков. В армии началась острая нехватка продовольствия, что привело к значительному снижению морального духа солдат. «Из-за нехватки продовольствия скоро возникли опасения за здоровье и моральный дух войска», — писал сэр Джон Кэй.
    Хопкирк пишет: «Бернсу удалось вовремя исправить это кажущееся несчастье начала кампании: по заоблачным ценам подполковник купил у белуджей десять тысяч овец, восстановив тем самым силы и дух войск». Русские источники дают другую картину: пройдя через страну, британская армия вытоптала своими шипованными сапогами остатки урожая и израсходовала почти всю воду, чем обрекла Келатское ханство на голод.
    Хан белуджей тем временем открыто говорил, что если даже англичане и сумеют возвести на трон Шуджу, то заставить афганский народ поддерживать его они не смогут никогда и в конце концов потерпят полный крах. Другими словами, англичане затеяли дело «огромное и трудноисполнимое». Вместо того чтобы довериться афганскому народу и Дост-Мухаммеду, англичане «пренебрегли ими и наводнили страну иноземцами». Он настаивал на непопулярности Шуджи среди соотечественников и на том, что лучше следует указать Дост-Мухаммеду его ошибки, «если он виноват в чем-то, и исправить собственные». Так и видишь надменное лицо британского офицера, не желающего даже вести подобные разговоры.
    Макнотон был совершенно уверен и не раз заверял в этом лорда Окленда, что возвращение Шуджи будет встречено афганцами с восторгом. Однако пока никаких признаков восторга не наблюдалось. Когда же англичане достигли Кандагара, южной столицы страны, где правил один из братьев Дост-Мухаммеда, произошла и первая реальная проверка популярности британской марионетки. При подходе к городу Макнотон и командующий экспедиционным корпусом сэр Джон Кин узнали, что его правитель покинул столицу и отправился на север. Теперь какое-либо сопротивление казалось маловероятным, и корпус получил приказ задержаться, чтобы сложилось впечатление, будто Кандагар возвращен Шудже его собственными войсками. 25 апреля Шуджа с Макнотоном вошли в город без единого выстрела. Посмотреть на шаха собралась большая толпа любопытных; мужчины стояли на улицах, а женщины усыпали крыши домов и балконы. Под ноги шаху бросали цветы и кричали: «Кандагар освобожден!», «Мы ждем от тебя защиты!», и он с триумфом проследовал по городу.
    Макнотон торжествовал: прав оказался он, а не Бернс. «Шах, — рапортовал он в тот же вечер лорду Окленду, — был встречен с чувствами, доходившими едва ли не до обожания». Бескровная победа Шуджи и восторженные приветствия, которые ее сопровождали, давали надежду на то, что Дост-Мухаммед не сможет защитить Кабул и будет вынужден бежать. Дабы народ мог свободно выразить свою преданность новому правителю, Макнотон решил организовать торжественный прием на открытом воздухе за городскими стенами. Предполагался также блестящий военный парад, на котором войска генерала Кина должны были в торжественном марше пройти перед Шуджей, стоявшим на платформе, закрытой от палящего зноя цветастым тентом. В назначенный день на рассвете Шуджа выехал к месту построения британских и индийских войск, где его уже ждали Макнотон, Кин, политические советники и офицеры. Он поднялся на помост, войска отсалютовали, прогремел залп из сто одного орудия, и парад начался.
    Это происходило 8 мая 1839 года. Восьмитысячное войско прошло в следующем порядке: бенгальская дивизия, британский батальон, батальоны бенгальской туземной пехоты, английская уланская бригада, бенгальская легкая кавалерия, колонна бомбейской дивизии и британские пехотные батальоны со знаменами, на которых были изображены сфинксы — свидетельство участия в боях с Наполеоном.
    Торжество удалось на славу, если не считать одной мелочи: посмотреть на это зрелище и выказать уважение Шудже пришли не более сотни афганцев. «Все это дело болезненно провалилось… ничтожное число афганцев, пришедших поприветствовать своего нового повелителя, должно было послужить зловещим предупреждением шаху Шудже о том, что он не может рассчитывать на привязанность народа. Это горько разочаровало его главных европейских сторонников», — писал Кэй. Более того, в день парада афганцами были убиты два английских офицера 16-го уланского полка, отправившиеся половить рыбу на реку Аргандаб.
    Быть может, все это и расстроило Макнотона, однако неудачи он не признал. В конце концов, восторженную преданность афганцев или по меньшей мере тех, кого следует принимать здесь в расчет, всегда можно купить за британское золото. Он уже не раз убеждался в этом, щедро раздавая деньги вождям племен, по чьей территории они проходили. «Раскрыв казну, он щедрой рукой раздавал во все стороны ее содержимое», — писал Кэй. Однако никакое золото не помогло им купить лояльность следующего на их пути города. Газни с его мощной крепостью на высокой горе славился своей неприступностью по всей Азии. Крепость Газни когда-то была столицей Газневидской империи; своего расцвета город достиг в XI веке при Махмуде Газневи.
    Армия Инда подошла к Газни 21 июля 1839 года. Изучив его толстые крепостные стены, достигавшие в высоту двадцати метров, генерал Кин и его инженеры поняли, что столкнулись с весьма серьезной проблемой. Афганская крепость оказалась гораздо мощнее, чем предполагалось. Тем более что, оставив осадные орудия в Кандагаре, генерал Кин теперь располагал лишь легкими полевыми пушками, которые вряд ли могли произвести впечатление на защитников могучей твердыни. К тому же у англичан снова начались проблемы с продовольствием, а доставка к Газни тяжелых осадных орудий, которые пришлось бы тащить от Кандагара волоком, заняла бы не одну неделю.
    Однако можно было попробовать взять город и без них, разрушив мощным взрывом какие-нибудь из ворот крепости. Задача была почти самоубийственной, ведь любому, взявшемуся заложить взрывчатку и поджечь фитиль пришлось бы действовать на виду у защитников, расположившихся на крепостных стенах. Такое задание требовало исключительной смелости. Возглавить небольшую команду саперов поручили еще не совсем оправившемуся от приступа желтухи молодому лейтенанту Генри Дюрану из бенгальских инженерных войск. Сразу же возник вопрос, какие именно ворота лучше всего взорвать. И тут англичанам повезло. В качестве местного офицера разведки корпус сопровождал молодой друг и протеже Бернса Мохан Лал, сумевший установить контакт с одним из защитников города, которого знал прежде. От предателя он узнал, что все ворота, за исключением ворот Балоль, к которым подходила дорога из Кабула, заложены изнутри кирпичом и практически неприступны. Генерал Кин со штабом сразу же принялся за разработку планов штурма.
    Пока британцы ожидали решения своих офицеров, афганцы произвели небольшую вылазку. Отряд афганской кавалерии подскакал едва не к самому шатру Шуджи, несмотря на потерю почти половины всадников. В последнюю минуту шаха спас подоспевший с двумя английскими ротами капитан Джеймс Утрам. Англичанам удалось даже взять пленных и захватить знамя. Знамя понесли перед шахом, но тут один из пленных с криком, что шах предал веру, вырвался и в возникшей свалке успел ударить одного из сопровождающих шаха слуг ножом. Взбешенный шах приказал немедленно казнить всех пленных. В самый разгар кровавой резни мимо шахского лагеря проходил британский офицер. Он услышал шум и на всякий случай заглянул в один из шатров. Там, к своему ужасу, он увидел как приближенные Шуджи со смехом и шутками «безоглядно рубили и калечили бедные жертвы длинными кинжалами».
    «Пленников было человек сорок или пятьдесят, — писал он позднее, — как молодых, так и старых. Многие уже были мертвы, остальные при последнем издыхании». Несколько человек в ожидании своей участи сидели и стояли со связанными за спиной руками. Пораженный увиденным, офицер тотчас же сообщил об этом Макнотону, но тот не сделал ничего, чтобы остановить побоище. Хотя, возможно, было уже просто поздно. «До того времени Макнотон всячески восхвалял шаха за его гуманность, — отметил Кэй, — но теперь стало ясно, что гуманности шаха не существовало нигде, кроме писем самого Макнотона».
    Но вот Кин закончил разработку планов и отдал приказ о штурме Газни. Штурм должен был начаться в ночь с 22 на 23 июля 1839 года, под покровом темноты и за шумом бурных порывов ветра. Отвлекая внимание защитников от кабульских ворот, англичане должны были устроить ложную атаку у дальнего конца крепости, в то время как легкая артиллерия и пехота сипаев с близкой дистанции будут вести огонь по находившимся на стенах защитникам. Нужно было любой ценой отвлечь внимание обороняющихся от кабульских ворот, ибо лейтенанту Дюрану с его саперами предстояло заложить под них мешки с порохом.
    К трем часам утра все было готово, и все находились на местах. По сигналу Кина артиллерия и пехота открыли огонь, и один артиллерийский снаряд оторвал голову афганскому солдату прямо на глазах штурмового отряда, поджидавшего в темноте, когда взорвут ворота. Подрывники быстро и бесшумно пробрались к цели, заложили заряды и, оставшись незамеченными, поспешили в укрытие. Остался только Дюран, который должен был зажечь фитиль. С первой попытки фитиль не загорелся, со второй тоже, и на какое-то мгновение Дюран вдруг испугался, что ему придется пожертвовать собой и просто поджечь порох, поскольку все теперь зависело только от его успеха. Однако с третьего раза фитиль зашипел и начал потрескивать. Дюран бросился в укрытие, и через несколько секунд прогремел взрыв.
    «Эффект оказался столь же мощным, сколь и неожиданным. Вверх взвился столб черного дыма, а вниз со страшным грохотом полетели огромные массы кирпича и разнесенных в щепу бревен», — повествовал Кэй. Когда грохот взрыва стих, горнист протрубил атаку. Штурмовой отряд под командой полковника Уильяма Денни рванулся сквозь дым, и британские штыки сошлись в жестокой схватке с афганскими кинжалами. Под несущиеся из-за стен громкие крики основные силы англичан снялись с позиций и направились к воротам, но в этот момент в суматохе и темноте произошло нечто, едва не стоившее англичанам победы. Считая, что ворота полностью завалены обломками и люди Денни все еще снаружи, горнист протрубил отход. Атака мгновенно прекратилась, а в это время за стенами штурмовой отряд бился с превосходящими силами врага не на жизнь, а на смерть. Однако ошибку быстро исправили, вновь отдав приказ наступать. И мгновение спустя атакующие, возглавляемые бригадным генералом с саблей наголо, ворвались внутрь крепости и присоединились к людям Денни.
    Афганцы сражались с беззаветной храбростью и яростью. К несчастью, им пришлось столкнуться с хорошо обученными европейскими войсками, прекрасно знающими современную тактику штурма, — и столкнуться впервые. Вскоре оборона начала ослабевать. «В неистовом отчаянии афганцы с саблями в руках бросались на атакующих из своих укрытий и орудовали кинжалами с ужасным эффектом, но сразу же натыкались на сокрушительный огонь британской пехоты… В отчаянных попытках пробежать через ворота некоторые бросались на горящие бревна и гибли от огня. Других закалывали штыками на земле. Кого-то преследовали, загоняли как бешеных собак в угол и пристреливали», — писал Кэй. Тех же, кому удавалось прорваться через ворота или перебраться через стену, снаружи добивала кавалерия. Скоро все было кончено, и на крепостных стенах взвились в триумфе полковые штандарты штурмовых отрядов и «Юнион Джек».
    «Это была ошеломляющая победа британцев. Потери составили всего лишь 17 человек убитыми и 166 ранеными, из них 18 офицеров. Афганцы потеряли по меньшей мере 500 человек внутри, и еще больше перебила кавалерия Кина снаружи». В городе были обнаружены крупные запасы зерна, муки и других продовольственных товаров. Теперь надежда достичь Кабула стала вполне реальной, поскольку путь к столице Афганистана, лежащей всего в сотне километров к северу, оказался открытым.
    Неожиданная и быстрая потеря Газни нанесла сокрушительный удар Дост-Мухаммеду. Посланная им на помощь осажденным пятитысячная афганская конница, выступившая под командованием его сына, повернула назад, чтобы избежать полного разгрома. Союзники Дост-Мухаммеда начали понемногу разбегаться, предпочитая наблюдать за развитием событий со стороны. 30 июля 1839 года Кин вновь выступил в поход, и неделю спустя, обнаружив на пути лишь несколько брошенных пушек, англичане достигли стен Кабула, где узнали, что Дост-Мухаммед бежал. Столица сдалась без единого выстрела.
    И вот 7 августа 1839 года Шуджа, сопровождаемый Макнотоном, Кином и Бернсом, вступил в город. Шахский наряд сверкал драгоценными камнями, сбруя великолепного белого боевого коня — золотом. «Звон монет и блеск британских штыков вернули ему трон, который без этих сверкающих помощников он добывал бы долго и безуспешно», — отметил Кэй. Но восторженного приема, столь упорно предсказываемого Макнотоном, не последовало и на этот раз. «Все это больше походило на похоронную процессию, чем на въезд владыки в столицу вновь обретенного царства», — добавлял Кэй. Однако Пальмерстон был восхищен ловкостью Окленда и его умением «делать королей». «Славный успех Окленда в Афганистане устрашит всю Азию и облегчит нам все остальное», — писал он.
    Поначалу лорд Окленд намеревался вывести британские войска, как только шах надежно закрепится на троне в окружении своих сановников и под защитой собственной армии. Однако теперь даже Макнотону стало ясно, что пока Дост-Мухаммед на свободе, говорить о безопасности нового режима не приходится. Для поимки свергнутого правителя был послан кавалерийский отряд Кина, одного из лучших командиров, но через месяц он вернулся в Кабул ни с чем, и все последующие поиски тоже оказались безрезультатными.
    Тем временем английский гарнизон в Кабуле уже начал наслаждаться всеми прелестями повседневной гарнизонной жизни. Устраивались скачки, благодаря щедрости английских и индийских солдат процветала торговля на базарах, к некоторым офицерам стали переезжать из Индии семьи, привлеченные экзотикой горного района. Среди приехавших была и леди Макнотон, которая привезла с собой хрустальные канделябры, марочные вина, дорогие наряды и огромный штат слуг. Холостяк Александр Бернс завел себе целый гарем из молоденьких афганок, другие офицеры старались подражать ему в этом.
    Генерал Кин, пожалованный королевой Викторией титулом барона Газнийского, с большей частью экспедиционного корпуса вернулся в Индию, но в Кабуле осталось достаточно войск, чтобы защитить английские коммуникации с ближайшей британской провинцией. Небольшие отряды разместились и в других городах — в Газни, Кандагаре, Джелалабаде и Кветте. Словом, Макнотон был вполне убежден, что с помощью британских штыков шах вполне сможет усидеть на троне. Однако генерал Кин не разделял подобного убеждения; он сказал возвращавшемуся в Индию лейтенанту Дюрану: «Не могу не поздравить вас с тем, что вы покидаете эту страну, ибо, попомните мои слова, недалек тот день, когда здесь разразится величайшая катастрофа…»
    Но пока Англия ликовала!
2
    Н. Я. Данилевский в третьей главе своей книги «Россия и Европа», задавшись вопросом «почему Европа враждебна России?», пишет: «Взгляните на карту, — говорил мне один иностранец, — разве мы можем не чувствовать, что Россия давит на нас своей массою, как нависшая туча, как какой-то грозный кошмар?» И далее сам Данилевский признает: «Да, ландкартное давление действительно существует». И это оказалось не простыми словами. Ведь именно от этого аргумента, как от наиболее зримого и отчетливого, отталкивались в своих книгах и сэр Роберт Вильсон, и Джон Мак-Нил. По мнению британцев, достаточно было лишь бросить простой взгляд на карту, чтобы увидеть, как нависает Россия над их сокровищем. И как бы кто ни предпочитал думать, ландкартный аргумент в глазах Европы и в самом деле казался весьма значительным.
    «Что бы ни говорили нам сегодня историки, — пишет Хопкирк, — в то время русская угроза Индии представлялась вполне реальной; она казалась очевидной любому, бросившему взгляд на карту. Четыре столетия подряд Российская империя неуклонно расширялась со скоростью примерно пятьдесят пять квадратных миль в день или около двадцати тысяч квадратных миль в год. И если в начале XIX века Российскую и Британскую империи разделяло в Азии более двух тысяч миль, то к его концу это расстояние сократилось до нескольких сотен, а в отдельных районах Памира не превышало и двух десятков миль. Поэтому совсем не удивительна была у нас боязнь многих, что казаки уже готовы натянуть поводья своих лошадей, дабы и с Индией сделать то же самое».
    Однако и среди англичан были весьма трезвые мыслители. Например, другой русофоб — Киннейр, в отличие от Вильсона, не был убежден, что русский царь планирует захват Индии: «Я подозреваю, что русские, вне всякого сомнения, не прочь расширить свою империю в этом направлении; но она уже и сейчас излишне громоздка, и очень может быть, что вскоре она развалится из-за своей неуправляемости». А лорд Солсбери, тоже сторонник наступательной политики, и вовсе не был поджигателем войны или паникером. Он как-то раз сказал одному ярому русофобу: «Много недоразумений проистекает от повсеместного использования мелкомасштабных карт. Если бы благородный лорд использовал карту крупномасштабную, он нашел бы, что расстояние между Россией и Британской Индией не в палец с небольшим, а вполне достаточной величины».
    Русские в полный рост ощутили достаточность этой величины, когда в 1839 году попытались во второй раз дойти до Хивы.
    Сомнения Санкт-Петербурга относительно британских планов в Азии и на ее рынках стали нарастать с того самого момента, когда Уильям Муркрофт четырнадцать лет назад посетил Бухару. К осени 1838 года в свою очередь забеспокоились Лондон и Калькутта, также опасаясь дальнейшего проникновения русских в окружающие Индию районы, когда в Кабул направился Виткевич. В октябре 1838 года, незадолго до того, как Россия узнала о британских планах свержения Дост-Мухаммеда и замены его марионеткой, граф Нессельроде писал своему послу в Лондоне об опасениях Санкт-Петербурга на этот счет. Он предупреждал его о «неустанной активности, проявляемой английскими путешественниками в распространении волнений среди народов Азии и в проведении агитации даже в самом сердце держав, окружающих наши границы».
    Купцы и агенты уверяли, например, что в Хиву прибыли из Кабула двадцать пять англичан, предлагая хивинскому хану помощь против России войсками и деньгами. Именно этим, скорее всего, и объяснялась неопределенность поведения в последнее время хивинского хана, который то соглашался освободить из рабства и выдать всех русских пленных, то вдруг передумывал. Еще в апреле хан Аллакул через своих посланцев обещал выполнить справедливые требования России о выдаче всех русских рабов. Но лето прошло, а выполнять свои обещания он и не собирался. Необходимо было срочно принимать решительные меры, пока английские агенты окончательно не настроили хивинцев против России.
    Давно пора было наказать это непокорное ханство, постоянно тревожившее русские границы и увозившее в рабство русских. Еще более убеждало русское правительство в необходимости срочного выступления в поход известие о взятии англичанами Кабула и изгнании оттуда расположенного к России Дост-Мухаммеда. И вот осенью 1839 года решение о выступлении было принято окончательно.
    Официальной целью экспедиции в Хиву являлось освобождение из хивинского рабства множества русских пленных, наказание туркменских разбойников и работорговцев, регулярно грабящих местные караваны с русскими товарами, а заодно и смена правителя. Последнего русские военные, точно так же, как англичане в Афганистане, собирались заменить на собственного, более покладистого кандидата, который отказался бы от варварских методов управления страной, практиковавшихся в Хиве до сего времени.
    Хопкирк пишет: «Выступать с критикой подобных намерений нелегко было даже Бернсу, хотя и он сам, и остальные сторонники наступательной политики в Англии ясно понимали, что на этом русское продвижение на юг не закончится. Следующими жертвами, скорее всего, станут Бухара и Мерв, а затем настанет очередь и Герата. Британцам оставалось теперь лишь одно: воспользовавшись свежеприобретенной базой в Кабуле, устремиться туда первыми. Макнотон считал, что в следующем же мае, едва только стает снег на перевалах Гиндукуша, нужно захватить Балх — важный плацдарм на Амударье. А оттуда уже можно нанести быстрый и эффективный удар по Бухаре, где жестокий эмир держал в тюрьме в нечеловеческих условиях английского посланника полковника Стоддарта.
    Далее предметом постоянной заботы Британии должен был стать Герат, который они намеревались оградить от рук персов и русских. После столь далеко идущих планов казалось и вовсе неразумным не использовать своего преимущества, особенно в виду намерения русских захватить Хиву.
    Вторая экспедиция России в Хиву на самом деле готовилась очень долго и тщательно, всю вторую половину 1830-х годов. Готовил ее молодой и способный генерал-губернатор Оренбургского края Василий Алексеевич Перовский. Ему было всего сорок с небольшим, и он был полон надежд и стремлений послужить на благо Отечества. Готовил он экспедицию очень обстоятельно, со всеми советуясь, старясь предусмотреть каждую мелочь. Сначала он намеревался выступить ранней весной, пройти весь путь до Хивы в 50 дней, сделать дело и к зиме вернуться домой. Пехоту предполагалось везти на верблюдах: если в корзинах, то по три человека на животное, а если в длинных повозках на высоких колесах с широкими ободьями, то по восемь и десять человек на каждое. Но потом стали вспоминать всевозможные исторические примеры зимних походов, например, Чингисхана, прошедшего с двухсоттысячной армией по заснеженной пустыне Гоби для покорения Китая (1211 г.), или Тамерлана, обычно начинавшего свои нашествия к Сибири или к Уралу именно зимой. Вспомнили и зимний поход воевод Ушатого и Курбского в 1499 году (при Иване III) к берегам Иртыша и Оби, когда русским пришлось пройти на лыжах более трех тысяч километров. Да и зимняя кампания 1812 года также казалась многим доказательством того, что «морозы русскому человеку нипочем». Бекович же во время своего похода очень много пострадал от жары.
    Наконец, в январе 1838 года по распоряжению Перовского был произведен набег состоящего из пяти сотен отряда уральских казаков в направлении на Мангышлак. Казаки в течение шести недель успешно преодолели расстояние более чем в тысячу двести километров и, внезапно появившись у киргизских аулов, нанесли им сокрушительное поражение, а затем вернулись в Оренбург. На всю экспедицию было затрачено около тысячи рублей, что частично возместили военными трофеями. Воинственные до сего времени киргизы были напуганы и перестали делать грабительские набеги на наши территории, поняв, что непроходимые до сих пор зимние степи более не являются для нас преградой. Правда, здесь все же следует отметить, что эта вылазка была осуществлена исключительно на лошадях, привыкших к водопоям из талого снега. А также и то, что зима 1837–1838 годов была мягкой, температура не опускалась ниже десяти — пятнадцати градусов.
    Забавно также отметить, особенно в русле все нараставшего англо-российского противостояния, тот факт, что наши генералы даже советовались с большим военным авторитетом того времени — английским главнокомандующим, железным герцогом Веллингтоном. И Веллингтон также высказался в пользу зимних походов, мотивируя это тем, что при прохождении через безводные степи вода будет всюду под ногами в виде снега. Словом, вопрос решился в пользу зимы.
    В удаче предприятия никто не сомневался: хивинцев считали не воинственными, в верность войска из туркмен не верили, в верность артиллеристов из русских пленных — еще менее, хивинского оружия не боялись, зная, что огнестрельного оружия в Хиве мало, что порох плохой и что ядра не отвечают калибру орудий и потому загоняются с войлоком. Весь вопрос состоял только в том, как добраться до этого разбойничьего гнезда, а уж в том, чтобы разнести его, никто не видел проблемы.
    Англичане впервые узнали о подготовке экспедиции Перовского в Хиву летом 1839 года, за три месяца до ее отправления. Предупреждение пришло из самой Хивы, от хана, к которому слухи просочились через его разветвленную сеть шпионов. Информацию о готовящемся походе доставили британские агенты, вернувшиеся из Хивы с известием о том, что русская армия — по слухам, до ста тысяч человек — уже готова выступить из Оренбурга. Старший английский офицер в Герате майор д’Арси Тодд немедленно послал курьеров в Тегеран и Кабул, дабы поскорее известить начальство. Одновременно он решил и сам сделать для предотвращения перехода Хивы в руки русских все возможное. Но поскольку свой пост в Герате майор оставить не мог, он решил отправить в Хиву толкового штабного офицера капитана Джеймса Эбботта, велев ему начать переговоры с наступающими русскими от имени хана.
    Поскольку согласие хана отпустить всех русских рабов выбивало из рук Санкт-Петербурга предлог для вторжения на территорию Хивы, англичане посчитали, что можно с легкостью устранить угрозу ханскому трону. Эбботт должен был любой ценой убедить хана в настоятельной необходимости избавиться от рабов до того, как Перовский продвинется настолько, что не захочет повернуть назад. Переодевшись афганцем, Эбботт один выехал в раскинувшуюся в пятистах километрах к северу Хиву в канун Рождества 1839 года.
    А тем временем все приготовления к экспедиции наконец закончились. Всего в отряде было пять тысяч триста двадцать пять человек при двадцати двух орудиях и четыре ракетных станка. Экспедиция на Хиву выступила из Оренбурга 26 ноября. Войскам, собранным на городской площади, объявили следующий приказ: «По высочайшему Государя Императора повелению я иду с частию вверенных мне войск на Хиву.
    Давно уже Хива искушала долготерпение сильной и великодушной державы и заслужила, наконец, вероломными, неприязненными поступками своими грозу, которую сама на себя навлекала…
    Товарищи! Нас ожидают стужа и бураны и все неизвестные трудности дальнего степного зимнего похода; но забота обо всем необходимом по возможности предупредила крайности и недостатки, а рвение ваше, усердие и мужество довершат и победу» и т. д.
    Таким образом, войскам впервые официально сообщили о стоящей перед ними задаче непосредственно перед выступлением, хотя слухи о подлинной цели экспедиции гуляли уже давно[7].
    Поначалу все шло согласно плану.
    Отряд выступил из Оренбурга четырьмя колоннами, по одной колонне в день, и к 6 декабря все они соединились близ Караванного озера. Затем, после двухдневного отдыха, все отряды выступили вверх по правому берегу реки Илек, уступами или эшелонами, на четверть или на полперехода один за другим, придерживаясь этого расстояния и на ночлегах.
    Однако едва ли не с первых же дней похода все уверения в том, что морозы нашему войску совсем не страшны, стали давать трещину. Уже 6 декабря выпал глубокий снег — выше колена, а 7-го поднялся жестокий буран при двадцати шести градусах мороза. Часовые в эту ночь отморозили себе носы, руки и ноги, что даже повлекло потом ампутации. В эту страшную ночь почти все лошади передового отряда разбежались. Пришлось сделать лишнюю дневку; часть лошадей нашли, но большинство умчалось в степь и, скорее всего, сделалось добычей волков.
    Начались бураны; снегу намело выше аршина; по утрам морозы доходили до минус сорока градусов. Снег покрылся ледяной коркой, резавшей ноги верблюдам. Людям же идти по колено в снегу, навьюченным по-походному, было непросто. Верблюды с порезанными ногами падали и не вставали. Их отвязывали и бросали вместе с вьюками. Арьергардные казаки смотрели на такие вьюки как на законную добычу: спирт тотчас же разливали по своим манеркам, овес и сухари разбирались по торбам, бочонки шли на дрова, кули и веревки — на топливо. Оттого казаки вынесли поход лучше других.
    Известный писатель и этнограф Владимир Даль, взятый в поход в качестве врача и чиновника особых поручений, состоявший при штабе, долго отогревался в кибитке Перовского. «Первые три недели, — писал он, — мы, по глупости своей и по избытку совести, жили без огня, без всякого удобства; ныне все это изменилось к лучшему: мы воруем дрова и уголь не хуже всякого». На дрова, по его словам, шли казенные ящики и бирки с номерами верблюдов.
    Девятнадцатого декабря около 10 часов утра главная колонна двинулась с Биш-Тамака при тридцати градусах мороза. Снег, затвердевший от стужи, хрустел под ногами; повсюду виднелись только белоснежные вершины холмов, ярко освещенные солнцем. Едва колонна прошла около восьми километров, задул северо-восточный ветер, поднявший тучи снеговой пыли. За тучами снега, которые неслись по степи и покрыли все небо, нельзя было различать предметов и в двадцати шагах. К счастью, ветер дул не совершенно прямо в лицо: иначе при такой стуже перемерз бы весь отряд. Сила бури была так велика, что нельзя было дышать, стоя против ветра, потому что захватывало дыхание; холод проникал до костей. Лошади и верблюды отворачивались от ветра, сбивались в кучи и жались одни к другим.
    Чтобы не растеряться в этом снежном тумане, колонна немедленно стянулась и стала лагерем.
    Солдаты мигом разгребли снег для постановки кибиток, поставили их входом от ветра и пригребли к кибиткам снегу, чтобы не поддувало под низ. Буран бушевал всю ночь и притих только на другой день в три часа пополудни. После этого бурана снега в степи заметно прибавилось, и тут-то пришлось отряду почувствовать всю тягость степного зимнего похода, особенно когда приходилось преодолевать занесенные снегом овраги и лощины. Хуже всего приходилось пешим: по пояс в снегу, они едва пробивались вперед (это называлось «пахать снег»). Если кто и тянулся по следам верблюда, то все равно должен был беспрестанно сворачивать с дороги, чтобы то обойти упавшего верблюда, то поднять свалившийся вьюк, то привязать отвязавшуюся веревку.
    Наконец, после трудного перехода долиной реки Эмбы, по которой, по причине глубокого снега, пришлось идти только в шесть или восемь рядов, отряды к концу декабря благополучно добрались до Эмбенского укрепления. От Оренбурга до Эмбенского укрепления всего около пятисот километров, отряд прошел их за тридцать два дня, и на всем этом пути замерзших не было, но поверхностных обморожений лица, рук и ног оказалось немало. Без буранов простояло только пятнадцать дней.
    Вдруг 30 декабря, в 7 часов утра, с юго-западной стороны укрепления показалась конница численностью от двух до трех тысяч человек. Приблизившись крупной рысью, всадники остановились примерно в двух километрах от лагеря, после чего лучшие наездники, преимущественно из туркмен, отделившись от основной массы, понеслись прямо на наш пикет, стоявший в километре от укрепления, но пикет успел сняться вовремя и отступить в крепость. Между тем хивинцы разделились на несколько частей и повели атаку одновременно на восточный и северный фасы.
    Незадолго до этого офицеры на всякий случай проводили пробную тревогу, благодаря чему теперь при неожиданном нападении хивинцев не произошло ни малейшего замешательства, все прекрасно знали свои места. Ружейный огонь и действие артиллерии, управляемой горными инженерами, отразили хивинцев со значительным для них уроном. Однако они до самой ночи повторяли нападения и даже пытались зажечь скирды сена, стоявшие вне укрепления, но также без успеха.
    На другой день, заметив, что со стороны солонца нет орудия, хивинцы напали на укрепление оттуда; но гарнизон в течение ночи успел устроить там барбет[8], и во время нападения быстро перекинул на него орудие, осыпавшее неприятеля картечью. Еще пару дней покрутившись в окрестностях, но так ничего и не добившись, нападавшие в конце концов исчезли столь же неожиданно, как и появились. Впоследствии выяснилось, что их возглавлял сам Куш-беги (военный министр) и что аргамаки их почти все погибли от стужи и бескормицы, а затем пришла очередь и всадников: вернулись в Хиву не более семи сотен человек, и то в самом жалком виде.
    У нас же в результате этих стычек погибли только шесть человек и ранены тринадцать, угнаны тридцать одна лошадь и сорок один верблюд; убиты четыре лошади и семнадцать верблюдов. В числе убитых был и попавший в плен рядовой, жестоко замученный хивинцами: найденное тело его оказалось обожженным, колени проколотыми и сквозь них продета бечевка. Несчастный был изжарен живым, подвешенный за ноги и за руки над костром.
    С неприятелем экспедиция справилась, а вот природы одолеть не могла. Несчастья продолжали сыпаться на нее, словно из рога изобилия. Во время пребывания главного отряда на реке Эмба получено было донесение, что провиант, отправленный в октябре на десяти судах в Ново-Александровское укрепление, был задержан в море встречными ветрами до глубокой осени, а затем затерт льдом. С этих пор Перовский стал уже сомневаться в возможности дойти до Хивы. Во все время похода до Эмбы только три дня мороз был десять и менее градусов. Незначительное количество дров, которое было при отряде, расходовалось лишь для варки горячей пищи, без которой на морозе трудно было пробыть несколько дней подряд. Спирт выдавался щедро, но и он помогал мало. Солдаты прозвали его «стоградусным морозом».
    Генерал Перовский, находясь в крайне удрученном состоянии и виня себя за увлечение поэзией, как он называл теперь зимний поход, впал в меланхолию и стал отказываться от пищи. Ему казалось, что офицеры и солдаты упали духом, что все непременно его бранят и проклинают за то, что он завел их в дикую пустыню и без пользы, без славы погубит здесь всех до последнего… Однако, когда он спросил своего ординарца Никифорова о состоянии духа офицеров, тот сообщил, что в экспедиции образовалось две партии: Циолковский со своими доказывает необходимость немедленно срыть укрепления и идти назад, а Молоствов, напротив, находит, что, пройдя только одну треть пути и даже не исследовав Усть-Урта, возвращаться ни с чем в Оренбург будет прямо постыдным для русского имени делом. Послужить оправданием и снять с отряда пятно может только последняя крайность, только доказанная опытом невозможность идти далее. До последней же крайности еще не дошли.
    Обрадованный этим Перовский крепко поцеловал Никифорова и решил идти далее к Ак-Булаку или Чушка-Кулю, поручив первую колонну Молоствову. Однако, как видно, верно в народе говорится: пришла беда — открывай ворота. Накануне выступления Молоствов, напившись кофе у Циолковского, внезапно заболел. Пришлось поручить первую колонну Циолковскому. Решившись, несмотря ни на что, продолжать движение, Перовский отдал приказ, чтобы офицеры кинули в укреплении все, без чего только могут обойтись, дабы по недостатку верблюдов не пришлось кинуть на дороге самое необходимое. Выступление назначено было на середину января.
    Расстояние от Эмбенского укрепления до Ак-Булака, около ста шестидесяти километров, пройдено было колоннами почти за пятнадцать дней, несмотря на то что потеря в верблюдах была чрезвычайна и с каждым днем возрастала. Выступив в поход, отряд имел около десяти тысяч четырехсот верблюдов. Из Эмбенского укрепления вышли уже только на восьми тысячах девятистах верблюдах, а на Ак-Булаке (т. е. еще не пройдя и половины пути до Хивы) годных для подъема тяжестей верблюдов оказалось всего пять тысяч сто восемьдесят восемь — предельное число, ибо для перенесения лишь необходимого отряду продовольствия нужно было иметь не менее пяти тысяч верблюдов. А их количество все продолжало убывать. Быть может, именно по результатам этого похода В. И. Даль и определил верблюда как «животное кволое, нежное», которое «любит тепло, гибнет от стужи».
    В то же время произошло и еще одно неблагоприятное для отряда событие: служивший в оренбургской пограничной комиссии корнет Айтов еще в ноябре был послан для сбора верблюдов у киргизов, кочующих между низовьем Урала и Ново-Александровским укреплением. Этими верблюдами намеревались поднять продовольствие, долженствовавшее прибыть водою в Ново-Александровское укрепление, и направить животных немедленно к главному отряду, чтобы заменить ими павших и слабых верблюдов. Айтов с собранными пятьюстами тридцати восемью верблюдами уже шел к Эмбенскому укреплению; но 20 января возчики верблюдов из адаевцев, исыкцев и бершевцев, по внушению хивинцев, связали Айтова и повезли в Хиву, а верблюдов возвратили в аулы. Этому событию суждено было сыграть во всей истории весьма значительную роль.
    Все овраги, даже самые глубокие, были занесены снегом доверху, так что и отличить их от степи было невозможно, пока туда не проваливались верблюд или фура. Во избежание таких провалов для артиллерии стали устраивать поверх снега настилку понтонных мостов и уже по ней перевозить орудия. В первые четыре дня выступившая вперед колонна из-за буранов прошла всего двадцать километров, бросив на пути множество саней и колесных повозок, которые употреблялись на топливо последующими тремя колоннами. Солдаты терпеливо переносили все лишения, понимая, что начальство бессильно изменить погодные условия. Однако с каждым новым днем колонны все сильнее и сильнее завязали в бескрайней и непроходимой степи.
    Казалось бы, предусмотрено было все: продовольствие, верблюды, теплые вещи, порядок следования и т. д. Однако действительность предъявляла все новые и новые требования. Небывалые морозы, метели, небывалое количество снега, постоянно выпадавшего день за днем, сводили на нет все усилия. В результате пропало даже самое обыкновенное преимущество последовательного движения. Ведь если колонны выступают одна за другой, движение последующих должно облегчаться передними, но этого не случилось: снег быстро заметал следы, и дорогу едва можно было отличать по снеговым столбам, специально насыпаемым уральцами, или по брошенным за негодностью верблюдам и их трупам. К тому же если бы не было такого обилия снега, то не было бы и такого падежа верблюдов.
    Да и сами бураны оказались более сильными и продолжительными, чем предполагал Перовский со своим штабом. Даже местные киргизы не могли припомнить таких снегопадов в начале зимы. Кормить верблюдов при таких снегопадах и промерзшей земле становилось все труднее, и скоро те начали погибать уже совсем с ужасающей быстротой. Если верблюд падал, он редко вставал вновь. Приходилось то и дело перекладывать груз с павших верблюдов на еще оставшихся, что сильно замедляло продвижение экспедиции и изматывало людей и животных.
    Для костра и приготовления пищи каким-то образом нужно было отыскивать под снегом топливо для костров, состоявшее в основном из корней кустарников, выкапываемых из замерзшей земли. Чтобы расстелить войлок для палаток и соорудить коновязи для верблюдов и лошадей, на каждой стоянке приходилось расчищать от снега большие площадки. Солдаты получали возможность немного отдохнуть только к восьмидевяти часам вечера, а к двум-трем часам следующего утра они уже были обязаны встать и вновь двинуться в путь.
    Ночуя в войлочных палатках, русские с головы до ног укрывались овчинными полушубками, чтобы не обморозиться, но и тогда дыхание и пот примораживали усы и волосы к меховым воротникам так, что по утрам «требовалось немало времени, чтобы они оттаяли». Тем не менее отряд мужественно продолжал продвигаться вперед. Из-за обильных снегопадов солдатам уже приходилось пробивать путь верблюдам и артиллерии, стоя по грудь в снегу. А снег продолжал идти, температура падала, и страдания все возрастали, беспощадно испытывая силу и стойкость духа русских. В таком холоде невозможно было ни постирать белье, ни умыться. Многие в течение всего похода не только не меняли белье, но даже не снимали верхней одежды. Повсюду кишели паразиты, тела покрывались грязной коркой. Начались болезни.
    К концу января стало совершенно ясно, что экспедиция движется навстречу гибели. Уже на первой половине пути из двух тысяч семисот пятидесяти унтеров и рядовых в строю остались тысяча восемьсот пятьдесят шесть, из числа выбывших умерли двести тридцать шесть, и еще сотни оказались настолько слабыми, что не могли нести службу. Верблюды, от которых они так зависели, погибали уже по сто голов в день, погода все ухудшалась, а казачьи разъезды докладывали, что впереди снег еще глубже. Из-за обилия снега искать топливо и фураж становилось практически невозможно, и скорость движения снижалась до нескольких километров в день.
    Перовский выехал из Эмбенского укрепления на другой день по выступлении последней колонны, т. е. 29 января 1840 года, и уже не верхом, а в теплом возке. Обогнав все колонны и осмотрев их, он теперь наконец сам убедился, что до Хивы отряду не дойти. Еще до выезда с Эмбы он писал министру иностранных дел: «Опасаюсь, что вынужден буду бросить понтоны, лодки, все повозки». Теперь он видел, что придется бросить не только все запасы, но и саму затею. Командиры колонн единодушно доказывали, что во избежание катастрофы не может быть и речи о продолжении похода, и, объехав войска, Перовский лишь убедился в их правоте.
    Для всех наступил момент горького, а для самого генерала унизительного, разочарования. По чистому невезению поход пришелся на самую плохую зиму. В это время в обычные годы на Ак-Булаке в середине февраля появляется уже свежая трава. Но эта зима поражала даже местных степных жителей. Если бы отряд выступил немного раньше, он избежал бы самого пика морозов и благополучно добрался бы до богатых и защищенных хивинских оазисов. Тогда русские не только увидели бы врага, но и навязали ему сражение. Но этого не случилось…
    Старая рана в грудь, полученная Перовским в турецкую войну в 1828 году, разболелась. Отозвался и тот удар огромным поленом в спину, который он получил во время бунта 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. Силач, разгибавший подковы, стал хиреть. Лично убедившись в крайнем изнурении и людей, и верблюдов, с которыми если бы и можно было дойти до Хивы, то разве только для того, чтобы попасться еле живыми в руки неприятеля, — Перовский решился наконец отказаться от дальнейшего похода. С тяжелым сердцем подписал он следующий приказ:
    «Товарищи! Скоро три месяца, как выступили мы по повелению Государя Императора в поход с упованием на Бога и с твердою решимостью исполнить царскую волю. Почти три месяца сряду боролись мы с неимоверными трудностями, одолевая препятствия, которые встречаем в необычайно жестокую зиму от буранов и непроходимых, небывалых здесь снегов, заваливших путь наш и все корма. Нам не было даже отрады встретить неприятеля, если не упоминать о стычке, показавшей все ничтожество его. Не взирая на все перенесенные труды, люди свежи и бодры, лошади сыты, запасы наши обильны; одно только нам изменило: значительная часть верблюдов наших уже погибла, остальные обессилели, и мы лишены всякой возможности поднять необходимое для остальной части пути продовольствие. Как ни больно отказаться от ожидавшей нас победы, но мы должны возвратиться на сей раз к своим пределам. Там будем ждать новых повелений Государя Императора; в другой раз будем счастливее. Мне утешительно благодарить вас всех за неутомимое усердие, готовность и добрую волю каждого при всех перенесенных трудностях. Всемило-стивейший Государь и Отец наш узнает обо всем».
    Отряды стали готовиться к обратному пути.

    Из письма Перовского А. Я. Булгакову от 16 февраля 1840 года:
    «Акбулак, 650 верст за Оренбургом…
    …имея нужду самого себя утешить в нынешнем моем бедствии, я пишу несколько слов к Вам, моему приятелю. Поход не удался вполне… Мы прошли самую трудную половину дороги, и тем не менее я поставлен в необходимость идти назад и отказаться от победы, от более чем вероятного успеха. Верблюды наши не одарены нравственною силой, которая нас поддерживает до крайних пределов возможности; они чрезвычайно отощали, половина их погибла, остальные окончательно не могут выносить вьюка…
    Словом, когда мы добрались сюда, сделалось до крайности очевидным, что если мы удалимся от нашего запасного склада еще на несколько переходов, то очутимся в одинаковой невозможности идти вперед и возвращаться назад…
    Я не в состоянии передать Вам, что я испытываю и что испытал, подписывая приказ об отступлении. Что можно было предвидеть и припасти для усиленного похода, все было сделано; все лишения перенесены бодро, все препятствия преодолены, и тем не менее поход не удался по обстоятельствам, от которых мог избавить нас один только Бог. Нет такого древнего старика в здешних степях, который помнил бы подобную зиму.
    Места, по которым пройти стоило нам такого труда и на которых не только трава, но и кустарник занесены снегом, обыкновенно, в теперешнюю годовую пору, служат убежищем многочисленным аулам: они перекочевывают сюда ради пищи своему скоту… А мы, напротив, не находили здесь ни малейшей травки нашим верблюдам и в продолжение почти целого месяца — ни хворостинки для топлива.
    … Предвижу суждения, которым подвергаюсь. Чтобы извинить, чтобы оправдать неудачу, необходима жертва, и этою жертвой мне нельзя не быть. Смиренно преклоняю голову и не стану противоречить толкам… Пусть меня подвергнут следствию и осудят, лишь бы не бросили самого дела…
    Таких двух зим, какая выпала мне на долю, не бывает два раза в течение 50 лет, а поход не удался единственно вследствие сильной стужи. Не следует тревожиться и денежною тратою. Деньги, которые ушли на несчастный поход, мною предпринятый, возвратились бы правительству сторицею, если бы он удался. Тут надобно действовать по-английски, тем паче что имеется в виду противодействовать именно англичанам. У них денежный вопрос никогда не служит помехою, и от этого они везде успевают, что бы ни предприняли. У них расчет ведется на столетие, а мы соображаем дневную затрату. Разница несметная!..
    Письмо мое беспорядочно. Мысли стынут заодно с чернилами. Через каждые два-три слова грею перо на свечке. Простите. Ермолов был прав: „это понтировка в банк"; но играющий еще не должен считать себя в проигрыше, когда первая карта убита…»
    Теперь Перовскому предстояло вывести войска из этой снежной ловушки с наименьшими потерями в живой силе. Говорить о престиже уже не приходилось: второй раз за последние сто с лишним лет военный поход русских на Хиву заканчивался поражением и унижением. Накануне приказа, донося об отступлении военному министру, Перовский писал: «Рассудив, что как в военном, так и в политическом отношениях лучше быть побежденным стихией, чем потерять отряд, не нанеся даже никакого вреда неприятелю, что, жертвуя отрядом, пользы ожидать от этого не должно никакой, я с горестным и сокрушенным сердцем вынужден решиться к отступлению.
    Ваше сиятельство, смею надеяться, войдете в положение мое, крайне отчаянное; я вижу ясно перед собою все последствия этого, на сей раз неудачного предприятия; подвергаю себя безропотно неудовольствию Государя Императора, если в чем-либо буду обвинен, но я не нахожу средств преодолеть враждебных отношений стихии…»
    Император Николай I собственноручно написал на донесении: «Жаль… очень жаль, — но покориться воле Божией должно, и безропотно».
    Обратный путь колонн был несколько успешнее: протоптанные при движении к Ак-Булаку тропы не были еще совсем занесены снегом, верблюдам легче было идти, и этот путь совершен был в десять дней. Притом верблюдов поддерживали на пути мукой, сухарями и овсом, которые все равно приходилось бы бросать на пути. Пришлось также употребить на топливо последние разборные лодки, настилку понтонов, веревки, канаты и проч. Только 21 февраля отряд перенес необычайно сильный буран.
    Весь март и апрель люди и верблюды упорно продолжали путь, и лишь к маю, почти пять месяцев спустя после едва ли не триумфального выхода, последняя из колонн с трудом добралась до Оренбурга. Только тут катастрофа стала окончательно очевидной. Из пяти тысяч двухсот солдат и офицеров погибли более тысячи человек. Из девяти тысяч четырехсот верблюдов, сопровождавших войско в начале похода, живыми вернулись менее полутора тысяч.
    Сорокапятилетний генерал Перовский вступил в Оренбург 13 апреля совершенно седым.
    Вот таким оказалось в реальности расстояние, которое на мелких английских картах накрывалось толщиной одного пальца. Ландкартный аргумент обернулся для нас второй хивинской трагедией. Никого из русских рабов не освободили, туркестанские бандиты остались безнаказанными, хан, которого планировалось свергнуть, все так же прочно восседал на своем троне. При этом на глазах всего мира за Амударьей англичане успешно и с большим профессионализмом провели весьма схожую операцию. Это не могло не вызвать у нас досады, особенно, если учитывать, что военная кампания России на Кавказе, и это ни для кого не являлось секретом, также была весьма далека от успеха.
    Англичане торжествовали: им удалось одержать несколько дипломатических побед, заставив отозвать Симонича, расстроить союз России с Персией и ссадить с престола нового друга России, афганского эмира Дост-Мухаммеда! Но верхом торжества было то, что именно в то время, когда русские войска бесславно гибли в снегах киргизских степей и отступали с полдороги, — английские войска наслаждались всеми благами цивилизации на зимних квартирах в завоеванном Афганистане! Престиж России пал. Престиж Англии возрос до зенита. Когда-то выгнанный из Кабула Бернс теперь жил там как восточный набоб. Излишне говорить о том, как ликовала при известии об этой тройной неудаче антирусская пресса в Британии и в Европе.
    Санкт-петербургские же газеты со своей стороны, стараясь оправдать хивинскую авантюру, укоряли иностранную прессу за ее позицию и обвиняли издателей в лицемерии. Пресса писала, что англичане оккупировали всю Индию, большую часть Бирмы, мыс Доброй Надежды, Гибралтар, Мальту, а теперь и Афганистан на гораздо меньших основаниях, что французы аннексировали весь Алжир под сомнительным предлогом оскорбления французского консула его мусульманским правителем. «Вина алжирского бея совершенно незначительна по сравнению с виной хивинских ханов. В течение многих лет они испытывали терпение России своим предательством, оскорбительными поступками, грабежами и содержанием в неволе и рабстве тысяч подданных русского царя», — утверждал официальный отчет о походе в Хиву. Относительно же неудачи самого похода авторы отчета выражали надежду, что он, в конце концов, продемонстрирует всему миру «всю трудность идеи завоевания этого региона» и раз и навсегда положит конец «превратным толкованиям» русской политики на Востоке.
    Однако никто не хочет видеть того, чего видеть не хочет.
    К тому времени взаимные подозрения и непонимание зашли уже слишком далеко. Относительно же этого похода лишь немногие в Индии и Великобритании готовы были согласиться, что к такому опрометчивому шагу Санкт-Петербург в значительной степени подтолкнуло вторжение Великобритании в Афганистан. Антирусская пропаганда была в полном разгаре. Британские путешественники, возвращавшиеся из России, утверждали, что Николай I совершенно явно стремится к мировому господству. Роберт Бреммер в опубликованной в 1839 году книге «Путешествия в глубь России» открыто предупреждал, что царь лишь выжидает подходящего момента для удара. «Можно даже не сомневаться в том, что он сделает это, едва только удастся прибрать к рукам Польшу, победить черкесов и успокоить раздоры внутри страны», — заявлял он. Другой британский корреспондент, Томас Райке, в 1839 году тоже стремился привлечь внимание к угрозе быстро растущей военной и политической мощи России и даже предсказывал скорую войну между Россией и Британией.
    Никакого отпора подобным взглядам в Британии не давалось. Известный французский путешественник маркиз де Кюстин, посетивший Россию в том же злосчастном 1839 году, вернулся с аналогичными предчувствиями относительно намерений Санкт-Петербурга.
    В своей книге «Россия в 1839 году», которую еще и сегодня цитируют на Западе, он писал: «Честолюбие неудержимое, безграничное, такое честолюбие, какое может зародиться только в душе угнетенного и питаться только несчастием целой нации, бродит в сердце русского народа. Эта нация, по существу завоевательная, жадная вследствие лишений, заранее искупает унизительным подчинением на родине надежду на тираническое господство над чужими…
    Россия видит в Европе добычу, которая рано или поздно достанется ей, благодаря нашим раздорам… „Европа, — говорят в Петербурге, — вступает на путь, по которому шла Польша; она ослабляет себя пустым либерализмом, тогда как мы остаемся мощными именно потому, что мы не свободны; потерпим под игом, — мы заставим других поплатиться за наш позор…“
    План, разоблаченный мною, может представиться химерическим рассеянному взору; его признает истинным всякий, кто вникал в ход европейских дел и секреты кабинетов за последние двадцать лет».
    Такое же чувство обреченности во многом разделяла и британская пресса. «Таймс» в статье, написанной незадолго до краха хивинского похода, заявляла: «Русские едва ли уже не захватили почти все северные государства Средней Азии… Они владеют значительной частью той внутренней торговли, которая некогда придала Самарканду, а ныне Бухаре важнейшее коммерческое значение, и… преодолев обширные участки ужасной пустыни, они готовятся, если еще не готовы… бросить свои вооруженные орды на наиболее плодородные районы Индустана». Газета обвиняла Пальмерстона в том, что, своевременно не дав твердого отпора подобным замыслам, он тем самым поощрял их.
    Впрочем, несмотря на треволнения и нападки, все верили, что в случае неизбежного столкновения британская армия все равно победит. Весть о том, что русские потерпели серьезную неудачу в попытке захватить Хиву и вынуждены вернуться к тому, с чего начинали, прессу ничуть не успокоили. Несмотря на настойчивые уверения Санкт-Петербурга в том, что Россия не собирается повторять поход и в любом случае после достижения поставленных целей войска были бы выведены, никто в Британии уже не сомневался в неизбежности новой и значительно большей экспедиции, которая выступит в поход в более удачное время года.
    Влился в ряды русофобов и прежде славившийся сдержанностью влиятельный журнал «Форейн Куотерли Ревю»; теперь он тоже предупреждал читателей о «чрезвычайной опасности» Санкт-Петербурга, и не только для Азии, но и для Европы. «Безмолвное и тем еще более страшное распространение России во всех направлениях, — заявлял он, — теперь вполне очевидно, и мы не знаем ни одной европейской или азиатской державы, в которую она не замышляла бы вторгнуться. Бедная Турция уже едва ли не является ее собственностью, так же как и Греция. Черкесия еще держится, но скоро и она, если ей не помочь, разделит судьбу Польши. Персия уже покорена, очевидно, следующими на очереди стоят Индия и Китай. Пруссии и Австрии тоже следует смотреть в оба, и даже Франция находится под пристальным вниманием России, с надеждой ожидающей конвульсий непопулярной Орлеанской династии, дабы протолкнуть своего кандидата на трон, кого-нибудь вроде принца Луи Наполеона».
    Итак, что там ландкартный аргумент. Каким-то загадочным образом даже неудачи России вызывали в Европе лишь еще большие опасения…

Новый Шекспир

    Что он Гекубе? Что ему Гекуба?
Шекспир. Гамлет

    Несмотря на неудачный исход Хивинской экспедиции, она все же принесла кое-какие плоды, и дело здесь не только в произведенном ей на хивинского владыку впечатлении. Хан Аллакул начал всерьез помышлять о средствах умилостивить Россию. К этому его побудило множество причин, немаловажной из которых было прекращение прямых торговых сношений с Россией, в результате задержания в 1836 году в Оренбурге хивинских купцов, возвращавшихся с Нижегородской (Макарьевской) ярмарки. Это явилось ответной мерой оренбургского генерал-губернатора Перовского на постоянные грабежи и нападения хивинцев на мирное население приграничных районов. Прекращение прямых торговых сношений с Россией вынуждало хивинцев прибегать к посредству бухарских и кокандских купцов. В результате такой практики русские товары доставались хивинцам через Бухару почти по удвоенной цене, а хивинские — подешевели почти вдвое. Однако непосредственным толчком к началу подобного примирения стало известие о полном разгроме высланного навстречу русской экспедиции отряда. Для выяснения возможных путей примирения с Россией хан велел привести к себе содержавшегося, как пленник, в тюрьме, захваченного киргизами корнета Айтова. Теперь он принял его как гостя и стал советоваться с ним о способах примирения с Россией. В это время несчастная экспедиция на своем обратном пути застряла на Эмбе, чтобы сплавить по воде больных, дать поправиться измученным, съесть запасы и набрать еще верблюдов для обратного движения. Хивинцы же думали, что русский отряд просто набирается сил и, выждав погоду, не сегодня завтра вновь двинется на Хиву.
    Однако Айтов стал успокаивать хана, убеждая его в милосердии русского императора и в умеренности русских требований, главными из которых были — отпустить всех русских рабов и более не тревожить мирных границ России разбойничьими набегами. По всей видимости, вняв доводам корнета, хан Аллакул еще в апреле пообещал выполнить эти, в сущности справедливые, требования, для чего собирался вступить с русской стороной в прямые переговоры. Вероятно, еще более склоняли его в пользу именно такого решения появившиеся вскоре британские агенты.
    Дело в том, что едва только англичане узнали о готовящемся в России новом походе на Хиву, они сразу же стали предпринимать все возможное, чтобы не допустить перехода Хивы в руки русских. Прибывший в конце января 1840 года из Герата британец Джеймс Эбботт также принялся убеждать хана в необходимости освободить всех русских рабов. Сменив по прибытии в ханство мусульманский наряд на форму британского офицера, капитан Эбботт проследовал через главные ворота Хивы и сразу же обнаружил, что по городу вовсю гуляют слухи о цели его прибытия. Он не знал, что захваченный 20 января русский корнет Айтов уже находился в плену у хана. Соответственно, судя по существованию к моменту прибытия капитана слухов о его миссии, разговор Айтова с ханом о необходимости освобождения рабов уже состоялся. Тем более что подозрительные хивинцы принимали Эбботта поначалу именно за русского шпиона, не веря в то, что он англичанин.
    Среди хивинцев и вообще гуляли тогда странные представления. Многие считали британцев подвластным России племенем или ее вассалами. Ходили даже слухи, что англичане, успешно захватив Кабул, предложили объединить свои войска с русскими и разделить между собой всю Азию. Подобные дикие басни резко уменьшали шансы Эбботта убедить хивинцев отпустить рабов в обмен на отвод русских войск. Дело осложнялось еще и тем, что на первой же аудиенции Эбботт, сам понимая всю несостоятельность подобных рекомендаций, представил лишь письмо от своего начальника в Герате майора Тодда. И все же, несмотря на это, Эбботт предложил хану выкуп за всех русских пленных и тесный союз с Англией, однако с условием, чтобы на будущее русские ни под каким предлогом не допускались в хивинские владения.
    Как мы увидим из дальнейшего, Эбботт, конечно же, превысил свои полномочия. Тем не менее англичане оправдывают этот поступок отсутствием у него возможности непосредственных контактов с руководством. Ни у одного британца не возникло мысли, что подобным превышением полномочий агенты частенько создавали своим правительствам излишние затруднения, что мы увидим в дальнейшем на примере Столетова…
    В британских отчетах сохранился любопытный диалог Эбботта с Аллакулом.
    Хан надеялся, что Эбботта послали не просто передать дружеские пожелания, а с предложением немедленной военной помощи. Последний же объяснил, что такое важное решение не может быть принято простым майором и является прерогативой только британского правительства, находящегося в Лондоне. Для сообщения с ним нужно время, а русские очень скоро могут оказаться у ворот Хивы. Впрочем, есть, дескать, один простой, но верный способ избежать опасности — лишить царя предлога для нападения на Хиву, немедленно отослав всех имеющихся здесь русских рабов домой.
    Эбботт даже предложил, что сам отправится на север вместе с этими рабами или хотя бы их частью, встретится с русскими и попытается обсудить с ними этот вопрос от имени хана. Но поднаторевший в предательстве правитель Хивы отнесся к этому предложению с подозрением, ибо никто не мог поручиться в том, что новоприбывший не в сговоре с русскими. Хан повел дело тоньше: он спросил, что же именно может помешать русским забрать себе и рабов, и самого англичанина, а потом продолжить свое наступление. Эбботт был вынужден признать, что гарантий успеха у него нет.
    Следующий вопрос хана оказался еще хитрее: если Лондон и Санкт-Петербург являются в Азии соперниками, то не думает ли Эбботт, что русские его просто убьют? Англичанин объяснил, что Англия только не хочет видеть Хиву занятой русскими, сами же страны между собой не находятся в состоянии войны, и каждая держит посла в столице другого государства. Русские, добавил он, слишком уважают военную и политическую мощь Англии, чтобы рискнуть причинить неприятности одному из ее подданных. Хан заметил, что к его послам русские никакого уважения не проявили, а просто арестовали, не глядя на то, что среди них был и его родной брат. Эбботт терпеливо объяснил, что такие вещи случаются, когда не ожидают возмездия, а Лондон и Санкт-Петербург находятся достаточно близко друг от друга, и «морская и военная сила Англии слишком внушительна, чтобы не принимать ее всерьез».
    Хан решил обдумать предложение, и собеседники пока перешли к обсуждению других вопросов. Скоро Эбботту стало ясно, что хан имеет весьма смутное представление не только о размерах Британии и России, но и своего маленького царства.
    — Сколько пушек у России? — спросил он у Эбботта.
    Англичанин ответил, что точного количества не знает, но, несомненно, очень много.
    — У меня их двадцать, — гордо заявил хан. — А сколько у королевы Англии?
    Эбботт ответил, что их невозможно сосчитать.
    — Моря бороздит множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра, — продолжил он. — Все крепости полны пушек, и еще тысячи лежат в арсеналах. У нас больше пушек, чем у любой другой страны в мире.
    — А насколько быстро стреляет ваша артиллерия? — спросил хан.
    — Наша полевая артиллерия способна делать семь выстрелов в минуту.
    — А русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту.
    — Ваше Величество неверно информированы, — возразил Эбботт. — Я сам служу в артиллерии и точно знаю, что такая скорострельность невозможна.
    — Но в этом меня уверял персидский посол, — продолжал настаивать хан.
    — Значит, неправильно информировали и его. На свете нет более опытных артиллеристов, чем англичане, но даже мы при возможности стараемся никогда не делать больше четырех выстрелов в минуту. Мы не тратим снаряды понапрасну, а именно так происходит, если орудие не нацеливать перед каждым выстрелом. Мы предпочитаем считать не количество сделанных выстрелов, а число снарядов, попавших в цель.
    Однако хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, никак не мог себе представить всего ее ужасающе разрушительного действия против глинобитных укреплений и кавалерии. А некоторые из министров хана даже не сомневались в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. На это Эбботт заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами и, потерпев неудачу в первой попытке освободить рабов, вскоре вернутся с еще большими силами, и хивинцы, при всей их храбрости, просто не смогут противостоять им.
    — В таком случае, — ответил главный министр, — мы погибнем в бою с неверными и попадем прямо в рай.
    На какой-то миг Эбботт даже растерялся, но потом спросил: «А женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» Столь неприятная перспектива лишила дара речи министров. Эбботт почувствовал, что ему удалось несколько продвинуться, и снова стал настаивать на том, что сейчас единственное спасение — освободить русских рабов и позволить ему стать посредником в переговорах с русскими. Однако хивинцы оказались упрямыми и любопытными; они снова стали засыпать Эбботта бесконечными вопросами. Впрочем, в такое же положение попадали и все прочие чужеземцы, путешествовавшие по мусульманским странам. А слова о том, что страной может править женщина, пожалуй, еще никого никогда так не удивляли и не забавляли.
    — Ваш король действительно женщина?
    — Да.
    — А ваш король замужем?
    — Нет, она еще слишком молода.
    — А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?
    — Ни в коем случае. У него нет полномочий на это.
    — Сколько городов у вашего короля?
    — Их слишком много, чтобы сосчитать.
    И так далее. Все ли министры короля женщины? Всегда ли англичане избирают королем женщину? Действительно ли у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно видеть сквозь стены крепостей? И так же ли холодно в Англии зимой, как в Хиве? Едят ли они свинину? Правда ли, что они собираются захватить Балх? Намного ли Россия больше Англии?
    На последний вопрос, ощущая всю его величайшую ответственность, Эбботт постарался ответить как можно аккуратнее.
    — Это очень спорный вопрос, — сказал он, — вопрос этот явился предметом рассмотрения английской и русской миссий в Тегеране и после тщательного рассмотрения был решен в пользу Англии. У королевы Виктории больше территории, в пять раз больше подданных и в несколько раз больше государственных доходов, чем у России. А кроме сухопутной территории она владеет еще и морями. На карте ясно видно, что моря занимают втрое большее пространство, чем суша, — продолжил он и добавил: — Среди океанских волн у моей королевы нет соперников.
    Последнее заявление Эбботта может многим показаться странным. Однако к середине XIX века территории, принадлежащие Британии, действительно превосходили количеством территории, принадлежащие России. В книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», написанной в 1868 году, то есть когда к России уже были присоединены окончательно подчиненный Кавказ (1864), Ташкент (1865), образовано Туркестанское генерал-губернаторство и присоединены Бухара и Самарканд (1868), есть следующая любопытная сноска: «Здесь кстати будет заметить, что Россия вовсе не составляет огромнейшего государства в мире, как привыкли думать и говорить. Эта честь бесспорно принадлежит Британскому государству… Пространство России, по новейшим сведениям, составляет около 375 000 кв. миль. Посмотрим же, сколько наберется во всех английских владениях. В Европе — 5570; в Азии — 63 706; в Африке — 6636; в Южной и Средней Америке — 5326; в Северной Америке: Канада с принадлежностями — 64 000 и полярные страны, за исключением Гренландии (20 000) и бывших русских владений (24 000), — 130 000; наконец, в Австралии — более 150 000. Итого с лишком 425 000 кв. миль…»
    Таким образом, Эббот являлся представителем действительно величайшей на тот момент империи. Однако, когда хан понял, что ни денег, ни полномочий на заключение каких-либо соглашений у Эбботта нет, он обошелся с ним как с нахальным лгуном и зазнавшимся лакеем; в бешенстве вытолкал его от себя и засадил в яму. «Меня послали под влиянием момента, — писал Эбботт позднее, — даже без мандата главы индийского правительства». Хан был явно разочарован как отсутствием у этого неожиданного пришельца достаточных полномочий, так и действительных возможностей оказаться чем-либо полезным для Хивы.
    Однако то, что и он предлагал как можно скорее освободить русских рабов и тем самым лишить русское правительство повода воевать с Хивой, по-видимому, сыграло свою роль при переговорах с Айтовым, во-первых, действительно русским, а во-вторых, не выставлявшим себя полномочным посланником. Кстати говоря, по ходатайству Айтова хан выпустил из ямы и Эбботта. По всей видимости, у восточного владыки созрел относительно него свой план; он намеревался использовать англичанина в качестве своего посланника непосредственно к русскому царю. Эбботту заявили, что в знак доброй воли хивинцев ему дадут небольшую группу русских рабов и отправят — но не в штаб-квартиру генерала Перовского, а в Санкт-Петербург. Там от имени хана он и будет вести переговоры о возвращении остальных рабов. Если царь согласится приостановить военную операцию против Хивы и вернет хивинских заложников из Оренбурга, рабы будут освобождены. Письмо хана с этими условиями Эбботт должен был доставить лично Николаю I.
    Выполнение подобной миссии также сильно превышало полномочия, полученные Эбботтом от майора Тодда, ибо те ограничивались лишь попытками убедить хана освободить русских рабов и таким образом остановить поход России на Хиву. Обсуждая с ханом возможность заключения договора между ним и Британией, Эбботт, разумеется, и в этом превысил свои полномочия, однако ради справедливости следует признать, что у него не было возможности получить ни дополнительные инструкции, ни совет руководства. К тому же недоверчивый хан перехватывал все его доклады Тодду. Да и пока эти донесения дошли бы до места и вернулись с ответом, они могли оказаться уже ненужными. И вот, вероятно посчитав, что, если он, как Элдред Поттинджер в Герате, добьется успеха и устранит угрозу Хиве, корить его никто не будет, Эбботт решил рискнуть. Более того, путешествие из Хивы в Санкт-Петербург по самым увлекательным местам Большой игры представлялось ему весьма изысканным и заманчивым приключением. В противном же случае его вновь ждала зловонная яма.
    Счастливый Эбботт уже полагал, что хан больше не считает его русским шпионом, но хан оказался не так прост. Чтобы застраховаться от предательства, он взамен уезжающего Эбботта решил получить другого заложника. Для этого хан с виду совершенно бескорыстно предложил англичанину план спасения полковника Стоддарта из когтей соседа, эмира Бухарского, с которым в данный момент у него были некоторые разногласия. Хан заявил, что, по имеющимся у него сведениям, Стоддарту каждый день разрешают выходить из тюремной камеры на прогулку. План заключался в том, чтобы послать в Бухару небольшой конный отряд и выкрасть Стоддарта прямо из-под носа охранников.
    Однако Эбботт усомнился как в искренности желания хана, так и в достоверности его информации, а потому решительно выступил против подобной попытки, даже несмотря на то что самым заветным его желанием было увидеть своего соотечественника на свободе. Англичанин понимал, что если до эмира дойдут хотя бы смутные слухи о готовящейся вылазке, тот немедленно предаст Стоддарта смерти. Кстати говоря, примерно в это же время русские также вели переговоры с эмиром Бухары по поводу высылки полковника Стоддарта в Россию. Эмир бухарский отвечал, что единственной причиной, по которой он не решается это сделать, является опасение, что хивинцы перехватят полковника, и он не сможет ручаться за его судьбу. Два эти дошедших с разных сторон свидетельства наводят на странные размышления; получается, что лукавые азиатские владыки были тоже не прочь поиграть в Большую игру.
    Как бы то ни было, Эббот не согласился на сделку с хивинским ханом. В ответ на это хан и его министры вдруг решили не давать Эбботту и русских рабов. В результате 7 марта 1840 года капитан Эбботт отправился через пустыню к ближайшему русскому укреплению Ново-Александровску, расположенному в пятиста километрах на берегу Каспийского моря, лишь в сопровождении хивинского конвоя. Из Ново-Александровска Эбботт по высочайшему повелению был тут же отправлен в Петербург.
    Тем временем майор Тодд, не имея от Эбботта никаких известий, решил послать в Хиву второго офицера, который должен был выяснить, что случилось, и, поскольку Эбботт, похоже, потерпел неудачу, все-таки еще раз попытаться уговорить хана освободить русских рабов. Человеком, на которого пал выбор, оказался двадцативосьмилетний лейтенант Ричмонд Шекспир. Это был способный и весьма честолюбивый политический карьерист, двоюродный брат знаменитого писателя Теккерея. Пятнадцатого мая, переодевшись туземцем, Шекспир в сопровождении одиннадцати тщательно отобранных жителей Герата, среди которых было и семеро вооруженных всадников, отбыл в Хиву. Через четыре дня они встретили ехавшего с севера всадника, который рассказал им невероятную историю. Незнакомец утверждал, что Эбботт добрался до Санкт-Петербурга, где не только добился отвода русских войск, но и убедил царя ликвидировать все укрепления на восточном побережье Каспийского моря. Вероятно, кочевники полагали, что задуманное и исполненное — практически одно и то же. В этом случае дальнейшее продвижение отряда Шекспира теряло смысл, однако тот не был уверен в правдивости этих известий, а главное — не собирался отказываться от приключений. «Я не поверил этому, — отметил он в дневнике. — Как бы там ни было, я все равно доберусь до Хивы».
    В Хиву Шекспир прибыл 12 июня, когда русская экспедиция уже давно вернулась в Оренбург. Известие о настоящем масштабе катастрофы, постигшей русских в северных снегах, уже достигло столицы, и хивинцы бурно радовались тому, что называли своей грандиозной победой. Более благоприятного времени для приезда в Хиву Шекспир выбрать просто не мог. В первый же вечер по прибытии Шекспира пригласили на прием кхану. «Его Высочество принял меня очень любезно», — отчитывался лейтенант, отметив, что между ними сразу же установились хорошие отношения. Особенно благоприятное впечатление произвело на Шекспира отсутствие у хана какой-либо рисовки. «При его дворе не было ни помпезности, ни показухи, нигде никакой стражи, и я не увидел никаких драгоценностей», — писал он. Сам Шекспир, высокий, красивый, прекрасно сложенный и представительный, всем своим внешним видом человека, привыкшего командовать, видимо, тоже произвел на хана более выгодное впечатление, чем осторожный и серьезный Эбботт.
    Несмотря на то что угроза вторжения русских войск в его владения фактически отпала, мысль о том, что для ханства теперь по всем соображениям гораздо выгоднее подружиться с Россией, уже глубоко запала в голову Аллакула. Да и соображение о том, что разозленные русские могут вернуться с неизмеримо большими силами, весьма тревожило владыку, и, когда Шекспир завел с ним речь все о том же самом, хан уже давно был готов к решению. Тридцать первого июля он издал фирман следующего содержания:
    «Слово отца побед, победителей и побежденных — Харезмского шаха.
    Повелеваем подданным нашего Харезмского повелительного двора, пребывающего в райских веселых садах, управляющим отдельными странами, начальствующим над юмудским и чаудурским туркменскими народами, всем храбрым воинам, биям и старшинам народа киргизского и каракалпакского и вообще всем блистающим в нашем царствовании доблестными подвигами, что по дознании о сей нашей высокой грамоте, которая издана в лето от эры благословенного пророка нашего 1256, в месяц джума дилван, о том, что мы вступили с великим Российским Императором в дело миролюбия, с твердым намерением искать его высокой дружбы и приязни; отныне никто не должен делать набеги на русское владение и покупать русских пленных. Если же кто, в противность сего высокого повеления нашего, учинит на русскую землю нападение или купит русского пленного, тот не избегнет нашего царского гнева и должного наказания, о чем и объявляется сим всемилостивейшим нашим повелением в лето 1256 (1840 г.)».
    Затем хан освободил собственных невольников и приказал сделать то же всем своим подданным, а русским пленникам велел являться к Айтову, дабы тот мог составить списки освобожденных и лично убедиться в действительности освобождения из неволи всех русских. Когда проверка эта была окончена, хан выдал каждому пленному по одной тилле (золотая монета, ценностью в четыре рубля серебром), по мешку муки на дорогу и по верблюду на двух человек. Отпуская Айтова вперед, хан объявил на аудиенции, что он не только не остановится на возврате русских пленных и на издании фирмана, но что готов исполнить и прочие требования России.
    Таким образом, в середине августа Айтов, имея при себе список четырехсот шестнадцати освобожденных рабов, отбыл в Оренбург, а бывшие русские пленники в сопровождении выделенного ханом конвоя и британского офицера Шекспира — в Ново-Александровск. Прибыв же к себе на родину, лейтенант Шекспир рассказал соотечественникам следующую историю.
    «В конце концов, 3 августа хан передал мне всех русских узников, и я должен был доставить их в русский форт, расположенный на восточном побережье Каспия».
    В саду, предоставленном ему ханом специально для этой цели за пределами столицы, англичанин поспешно устроил себе штаб-квартиру, и туда потекли рабы, приводимые хивинскими чиновниками. Шекспир тут же стал составлять списки, и уже на следующий день насчитывалось более трехсот мужчин, восемнадцать женщин и одиннадцать детей. В среднем, как он выяснил, мужчины находились в рабстве около десяти лет, а женщины — до семнадцати. «Все они прекрасно себя чувствовали, не считая одного человека», — отметил он. Большинство мужчин попадали в плен во время рыбной ловли на Каспии, тогда как женщин воровали в окрестностях Оренбурга.
    «Все они, похоже, были очень бедны, благодарили меня наперебой, и в целом это оказалось одной из самых приятных обязанностей, которые мне когда-либо доводилось выполнять», — записал Шекспир в тот вечер. Впрочем, проблем оставалось еще много. Несмотря на указ хана о передаче всех русских рабов, заплатившие за своих невольников высокую цену их хозяева откровенно противились его исполнению. Как-никак здоровый раб мужского пола обходился хозяину, по оценке Шекспира, в стоимость четырех породистых верблюдов. И вскоре через тех, кто уже освободился, до лейтенанта стали доходить сведения, что многих рабов хозяева удерживают.
    Как-то к нему пришла только что освобожденная женщина, которая была в отчаянии от того, что не отдают двух ее маленьких детей. Обнаружилось, что двое детей, девятилетняя девочка и ее младший брат, находятся в услужении у весьма влиятельной придворной дамы, которая решительно настроена оставить их при себе. После долгих переговоров дама согласилась освободить мальчика, но девочку не хотела отдавать ни в какую. Услышав об этом, обезумевшая мать заявила Шекспиру, что предпочтет сама остаться в рабстве, чем уехать на волю без своего ребенка. «Она рассмеялась над моим обещанием непременно освободить ребенка», — записал лейтенант. Это было уже слишком, и англичанин тут же верхом помчался во дворец к хану. Столь внезапный визит привел в большое беспокойство главного министра, всячески пытавшегося узнать о его причине, но Шекспир решил, что благоразумнее «оставить его в неведении на этот счет». Британец с тревогой ощущал, что один-единственный ребенок ставит под угрозу результат всего дела, и потому решительно потребовал не разговора через посредников, а немедленной аудиенции.
    Оказавшись в ханских покоях, Шекспир сразу же попросил, чтобы девочке разрешили уехать с матерью. Однако хан заявил на это, что у маленькой рабыни нет никакого желания покидать столь прекрасный дворец. В ответ Шекспир сказал, что ребенок еще слишком мал, чтобы понимать подобные вещи, и хан на какое-то время заколебался, затем повернулся к главному министру и довольно раздраженно бросил: «Отдай ребенка». Девочку привели и передали Шекспиру. «Мне редко приходилось видеть более прекрасное дитя, — записал он в тот вечер. — Было совершенно ясно, что она предназначалась для личного гарема хана». При виде Шекспира, одетого в местный костюм, девочка приняла его за работорговца и принялась плакать и кричать: «Ни за что! Ни за что я с ним не пойду!» Но, по счастью, рядом с Шекспиром оказался человек (не корнет ли Айтов?), которого она знала и которому доверяла, так что в конце концов ее уговорили пойти с ним и сесть к нему в седло. На следующее утро мать привела обоих детей к Шекспиру, чтобы поблагодарить его.
    Но и на этом дело освобождения не закончилось. Оставалось еще около двадцати русских, и Шекспиру вновь пришлось обращаться к хану с заявлением о том, что его указ не выполняется. Показав хану список тех, кого, по его сведениям, удерживали, Шекспир заявил, что в случае невозможности забрать с собой всех русских он вынужден будет и вообще отказаться от этого дела. При этом лейтенант еще раз напомнил хану, что до тех пор, пока в руках хивинцев остается хотя бы один царский подданный, Россия будет иметь предлог для вторжения на их территорию.
    «Его Величество поразила резкость моих слов, — отмечал Шекспир, — и он отдал министру приказ таким тоном, что тот вздрогнул». Далее он заявил, что каждый задерживающий русского раба будет предан смерти. На следующий день мне передали дополнительно еще семнадцать русских, причем некоторые были еще в цепях. Таким образом, оставалось еще четверо, и наконец, всего лишь один. Староста селения, в котором держали последнего русского, сам пришел к Шекспиру и на Коране поклялся, что тот умер. Но отец несчастного, тоже бывший раб, настаивал, что его сына просто насильственно удерживают в неволе. В конце концов, после тщательно проведенного в селении обыска, русского нашли в погребе под амбаром.
    И вот через два месяца после прибытия в Хиву, 15 августа, отряд Шекспира был готов двинуться в пятисоткилометровый путь через пустыню к Ново-Александровску. Помимо четырехсот шестнадцати освобожденных рабов Шекспира сопровождал выделенный ханом вооруженный эскорт. Лейтенант никоим образом не хотел увидеть, как рабы снова попадут в руки не признающих никаких законов туркмен, несмотря на то что хан издал фирман, по которому захват русских в рабство наказывался смертью. При выезде из Хивы караван представлял собой необыкновенное зрелище. «Местность была настолько открытой, что верблюды инстинктивно жались друг к другу, — писал Шекспир, — дети и женщины, сидевшие на их спинах в корзинах, пели и смеялись, а мужчины с трудом, но упорно шли вперед — и все считали те немногие дни, которые оставались до встречи с соотечественниками».
    Как только караван приблизился к Ново-Александровску, Шекспир выслал вперед одного из бывших рабов с написанным по-английски письмом, чтобы предупредить коменданта. Сначала гонца приняли весьма подозрительно, так как опасались ловушки. Кроме того, они не совсем поняли письмо Шекспира, ибо известие об освобождении ханом всех русских рабов было, как отмечал английский офицер, «слишком невероятным, чтобы ему можно было просто поверить». Русскому гарнизону понадобился целый вечер, чтобы разобраться со своими подозрениями. Однако этот страх перед предательством был свойственен не одним только русским.
    Едва отряд приблизился к крепости на семь километров, хивинский конвой и погонщики верблюдов отказались двигаться дальше, опасаясь попасть в плен. Они утверждали, что и так уже превысили инструкции хана, слишком далеко проводив караван. Но до крепости было еще достаточно далеко, и маленькие дети не могли пройти этот путь, а многие взрослые не могли унести на себе захваченное с собой имущество. В конце концов запуганные погонщики согласились выделить двадцать животных на последний этап пути, но сами остались дожидаться их возвращения на безопасном расстоянии.
    Но вот, наконец, рабы достигли Ново-Александровска. Эта встреча, отмечал Шекспир, представляла собой необычайно запоминающуюся картину. «Почтенный комендант был преисполнен благодарности», — записал он. Он даже дал Шекспиру официальную расписку за спасенных рабов, в которой нацарапал: «Все они единодушно выражают вам свою благодарность как отцу и благодетелю». В тот вечер в письме к сестре Шекспир с торжеством отметил, что в пути «не потерял ни одной лошади и ни единого верблюда». На следующий вечер русские устроили в его честь прием, на котором пили за здоровье королевы Виктории и царя Николая, а также за здоровье их английского гостя…
    До Оренбурга отряд добирался сначала на трех нанятых судах вдоль берега, а потом по суше. Там Шекспир сбрил бороду, переоделся в европейский костюм и был тепло принят генералом Перовским, который выразил ему искреннюю благодарность и велел немедленно освободить шестьсот хивинцев, содержавшихся в Оренбурге и Астрахани. Получив возможность ходить повсюду, Шекспир внимательно осматривался, пытаясь обнаружить какие-либо признаки подготовки нового русского похода на Хиву. К его облегчению, он ничего не нашел, хотя русские, несомненно, позаботились о том, чтобы за время своего пребывания в Оренбурге англичанин увидел как можно меньше.
    Третьего ноября 1840 года, через полгода после отъезда из Герата, Шекспир, следуя по пути в Лондон, прибыл в Санкт-Петербург. Там он удостоился официальной аудиенции царя, который формально поблагодарил его за освобождение столь большого числа русских подданных из рук захватчиков-язычников, предпринятое им с немалым риском для жизни. Хопкирк пишет: «Но на самом деле царь пришел в бешенство от поступка молодого английского офицера, о котором его никто не просил, но слава о котором прогремит теперь на весь мир. Освобождение рабов, как и надеялось высокое британское начальство, весьма эффективно лишило Санкт-Петербург предлога для предприятия нового похода на Хиву. А ведь многими английскими и русскими стратегами именно эта столица рассматривалась как один из краеугольных камней пути в Индию…
    Однако что бы именно русские ни чувствовали и, возможно, чувствуют до сих пор по поводу успехов Шекспира, начальство в Лондоне и Калькутте было восхищено его блестящим ходом, выбившим оружие из рук русского царя. В Лондоне лейтенанта ожидал восторженный прием, подобный тому, что восемь лет назад был оказан Александру Бернсу. Еще не достигнув тридцати, Шекспир был возведен в рыцари и отмечен ликующей королевой Викторией, которая, несмотря на свой юный возраст — ей был тогда 21 год, — уже проявляла все признаки русофобии. Более же осторожный Эбботт, проложивший дорогу Шекспиру, получил тогда гораздо более скромное признание. Награды нашли его позднее…
    Разумеется, все русские историки, начиная от дореволюционных и заканчивая советскими, игнорировали роль Эбботта и Шекспира в освобождении хивинских рабов. Их освобождение приписывали исключительно растущему страху хана перед русской военной мощью и его испугом при известии о первом походе, а самих Эбботта и Шекспира называли английскими шпионами, направленными в Азию в рамках гигантского плана установления британского владычества за счет задуманного ослабления влияния России».
    Не будем сейчас вступать в полемику и отвлекаться от темы нашего изложения еще дальше. Хотя разве не странно, что сам Шекспир ни разу даже не упоминает о нашем корнете Айтове. Вряд ли возможна такая ситуация, чтобы два представителя двух разных стран одновременно в разных концах сада составляли один и тот же список одних и тех же рабов. Да и как ловкий Шекспир, не знавший русского языка, так запросто общался там с русскими невольниками крестьянами, совершенно явно не знавшими никаких европейских языков? Но… ограничимся признанием факта, что под давлением обстоятельств и при посредстве английской стороны, хотя и преследовавшей в этой игре свои цели, в результате неудавшейся русской экспедиции хан Аллакул освободил из рабства четыреста шестнадцать наших соотечественников, что в любом случае явилось прекрасным достижением.
    Взамен наших пленных отпущены были в Хиву задержанные с 1836 года хивинские купцы, все со своими товарами, а многие сверх того и с пособием от казны. С хивинским караваном отправились и несколько наших купцов, которые дружелюбно были приняты в Хиве. Для окончательного же установления добрососедских отношений с Хивой русская сторона потребовала принятия в Хиву русского посольства, на что хан также вскоре изъявил согласие. Кстати говоря, на следующий год посланные в Хиву тот же Айтов с Никифоровым смогли добиться от Аллакула освобождения еще и персидских рабов. Причем не преследуя при этом никаких политических целей и не трубя об этом на весь свет…

Саламин XIX века

    Шахов много, а мат один.
Народная мудрость
1
    Осенью 1840 года из-за безумного поведения англичан в Афганистане начались восстания. Сначала поднялось одно из белуджистанских племен — марри, которое осадило форт Кахан; сто пятьдесят англичан были убиты. Им последовали восточно-гильзайские племена, поставив под угрозу дорогу Кандагар — Кабул. Угрожающее положение создалось и в Келатском ханстве, где английский гарнизон был полностью уничтожен и блокированы важные дорожные узлы. Однако англичане, ограничиваясь карательными операциями, продолжали беспечно предаваться развлечениям в столице Афганистана, даже несмотря на то что и там происходили тайные убийства из-за угла. Поставщики доставляли войскам отравленную муку, а партизаны ежедневно истребляли фуражиров.
    Эта враждебность к британцам в Кабуле, недавно ставшем официальной столицей шаха Шуджи-уль-Мулька, нарастала постепенно, однако англичане не торопились не только как-то реагировать на нее, но и просто разобраться в ситуации. Почувствовать нарастающую опасность могли такие опытные политики, как сэр Уильям Макнотон и сэр Александр Бернс, знавшие скрытность афганцев, но для этого им нужно было бы периодически встречаться и обсуждать текущие события, а их взаимоотношения переживали далеко не лучшую свою пору.
    Кроме того, Бернс в письме другу был вынужден характеризовать себя как «высокооплачиваемого бездельника», чьи советы совсем не требуются начальству, а Макнотон и вообще утратил интерес к текущим делам. Ему в награду за успешное возведение на афганский трон британской марионетки скоро предстояло покинуть Афганистан и занять весьма лакомый пост губернатора Бомбея. Поэтому признаваться в каких-либо огрехах в своей вотчине он никоим образом не хотел. У Бернса же, также томившегося в ожидании вступления на пост, было слишком мало дел и слишком много развлечений, чтобы вовремя заметить тревожные признаки. Для него продолжали вылавливать афганок на улицах, а порой даже и в их жилищах, что крайне враждебно настраивало местное мужское население к британскому представителю.
    За два года своего пребывания в Кабуле англичане успели устроиться там, как дома. Экзотика и здоровый климат призвали сюда с жарких и пыльных равнин Индостана жен и даже детей английских и индийских офицеров. Процветали многочисленные развлечения в виде игры в крикет, концертов, стипль-чеза и катания на коньках, в которых участвовали даже некоторые самые высокопоставленные чиновники. Мусульманское духовенство и набожное большинство местного населения возмущалось и негодовало, в особенности недовольное развратом и пьянством. Более того, при этом разгуле предпринимались еще и серьезные карательные экспедиции против племен, отказавшихся подчиниться Шудже-шаху, а на самом деле — Макнотону, которому далеко не всех удавалось купить щедрыми подачками, золотом или, как это официально называлось, «субсидиями».
    Но Дост-Мухаммеда уже не было в стране. Понимая, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, эмир добровольно сдался Макнотону 3 ноября 1840 года и был отправлен вместе с четырнадцатью сыновьями, кроме Акбара, и остальными членами семьи в Лудхиану, где ему был назначен пенсион в два лака рупий в год (тридцать тысяч фунтов стерлингов). И Макнотон, сгоравший от нетерпения приступить к своим новым обязанностям в Бомбее, сообщил Окленду, что «страна полностью спокойна — от Дана до Вирсавии»[9]. Впоследствии фраза эта приобрела печальную известность. «Здесь все убеждает меня, — заметил он одному из офицеров свиты, — что наступившее в этой стране спокойствие совершенно чудесно».
    Однако далеко не все разделяли точку зрения Макнотона, и одним из первых забеспокоился Генри Роулинсон, который, исполняя функции резидента в Кандагаре, недавно почти до самой Бухары сопровождал Артура Конолли. Последний отправился туда с тайной надеждой как-нибудь помочь своему другу Стоддарту. Полковник Чарльз Стоддарт был направлен в Бухару еще летом 1839 года, чтобы успокоить эмира относительно британских намерений в Афганистане. Однако эмир, и без того напуганный слухами о последствиях появления англичан при азиатских дворах, арестовал британского посланца, а узнав о падении Кабула, бесцеремонно бросил его в кишащую крысами и прочими тварями яму.
    Вот как описал его узилище бывавший в Бухаре Александр Бернс: «Темница Бухары Канахена (от слова „ка-на“ — собачий клещ), была полна этих клещей, а также там было разведено множество скорпионов, блох и других паразитов, для питания которых при недостатке преступников бросали живых коз или требуху, и все это наполняло воздух смрадом и заразой». Вот в таком месте и томился полковник Стоддарт, когда в Бухару прибыл Артур Конолли. Увы, ему тоже пришлось разделить судьбу своего друга. Возможно, под впечатлением от этой истории сэр Генри Роулинсон был склонен более трезво смотреть на происходящее вокруг. Он записал в августе 1841 года: «Враждебность к нам нарастает с каждым днем, и я предчувствую приближение беспорядков. Муллы настраивают людей против нас по всей стране из конца в конец…»
    Другим человеком, указывавшим Макнотону на рост враждебных настроений, стал Элдред Поттинджер, имевший прямые контакты с племенами, проживающими к северу от Кабула. Он сообщал, что местные вожди готовятся к общему восстанию против Шуджи и англичан. Однако Макнотон, скорее всего опасавшийся приказа остаться в Кабуле, отказался внять предупреждениям и убедил себя в паникерстве обоих корреспондентов.
    А тем временем у местного населения для враждебности к англичанам и шаху Шудже имелось действительно немало причин. С одной стороны, присутствие большого контингента войск больно ударило по карманам простых афганцев. Из-за возросшего спроса на продовольствие и предметы первой необходимости цены на базаре подскочили, налоги, необходимые для содержания новой администрации Шуджи, не говоря уже о его неумеренно роскошном образе жизни, резко увеличились. Кроме того, несмотря на все прежние обещания, англичане отнюдь не собирались уходить — напротив, складывалось впечатление, что армия останется тут навсегда. Многие англичане желали шаху Шудже долгих лет правления и даже не сомневались в том, что так оно и будет.
    В Кабуле распустившиеся солдаты, особенно офицеры, все чаще соблазняли местных женщин и просто приставали к ним на улицах, что вызывало праведный гнев мусульман. В местах постоя воинских частей нередко отмечались случаи сожительства военных с местными женщинами. Особой ненавистью к англичанам пылали обманутые мужья, среди которых были и люди весьма влиятельные, а между тем их многочисленные протесты игнорировались. Историк сэр Джон Кэй писал по этому поводу: «Афганцы всегда ревниво относились к чести своих женщин, и многое из происходящего в Кабуле воспринимали как тяжкий позор, побуждающий к мести… Скоро позор стал невыносимым, и обиженные пришли к выводу, что возмездие можно совершить лишь собственными руками». Никому не хотелось ждать долго, но кто-то должен был зажечь фитиль.
    Первые признаки надвигающегося урагана обнаружились вечером 1 ноября 1841 года. В этот день Бернс записал в дневнике «…Я все более буду уставать из-за того, что время обманывает мои надежды». Эта запись оказалась последней в его личных бумагах. Вечером его помощник и друг, хорошо осведомленный кашмирец Мохан Лал, предупредил его, что ближайшей ночью на него будет совершено покушение. Многие афганцы считали ответственным за оккупацию Афганистана именно Бернса, обманувшего Дост-Мухаммеда демонстрацией своих добрых чувств к нему. Враждебность к Бернсу усугубляло и его «неравнодушие» к афганкам. Как пишет в своих воспоминаниях русский доктор Иван Лаврович Яворский, с «последствиями донжуанства первых англичан, во главе которых стал известный Бернс» ему приходилось сталкиваться в Кабуле и спустя почти сорок лет, в 1878–1879 годах.
    Бернс с несколькими офицерами жил в самом центре Кабула, рядом с Чорсу — одной из главных улиц столицы в большом двухэтажном доме с внутренним двором, окруженным стеной. Мохан Лал считал это жилище слишком уязвимым и предлагал срочно перебраться в безопасное место, в северную часть города, где размещались английские и индийские солдаты. Однако Бернс был уверен в своих силах и, зная, что крупные английские и индийские подразделения находятся всего в двух километрах, не внял совету друга. Правда, он все-таки отдал приказ сипаям усилить на ночь охрану дома.
    Однако основные силы англичан были далеко от города. Поначалу британские войска занимали крепость Бала Хиссар, но по просьбе Шуджи, который был против нахождения войск в Бала Хиссаре из-за близости казарм к его гарему, Макнотон согласился перевести солдат из безопасного укрытия за крепостными стенами в наспех построенный полевой лагерь. Укрепленный лагерь был сооружен под Кабулом, на старой дороге, ведущей в Кохистан, в пяти километрах к северу от городских стен и в девяти к северо-востоку от Бала Хиссара. Казармы лагеря, называемые «кантонмент», были торжественно открыты в августе 1841 года. Сам лагерь, получивший название Шерпурский, представлял собой прямоугольник — два километра в ширину и три в длину — окруженный глинобитным валом с шестью бастионами. Одни ворота выходили на Кохистанскую дорогу, другие — к высотам Сиях Санг и Бала Хиссару, а внутри в живописном беспорядке расположились солдатские казармы и офицерские домики. Но место для лагеря с самого начала было выбрано неудачно, а его фортификационные укрепления оказались, по сути, чисто символическими. Среди военных он даже получил название «глупости на равнине».
    И вот вечером 1 ноября у дома Бернса начала собираться толпа, возглавляемая теми, кого Бернс по разным причинам успел настроить против себя. Поначалу дело ограничивалось лишь гневными выкриками, но подстрекатели постарались, чтобы все разраставшаяся толпа узнала о расположенном как раз рядом с резиденцией Бернса гарнизонном казначействе. Народ все прибывал и, горя желанием осадить гнездо неверных, вскоре уже не нуждался в подстрекательстве. Однако Бернс все еще верил, что сможет уговорить афганцев разойтись по домам, и приказал сипаям не стрелять, а в качестве единственной меры предосторожности послал связного в казармы с просьбой на всякий случай прислать подкрепление. Затем он вышел на балкон и попробовал вступить с разгневанной толпой в переговоры.
    Узнав об угрожающей Бернсу и его товарищам опасности, Макнотон немедленно созвал совет. На совете также присутствовали адъютант Эльфинстона майор Тэн, капитан Грант и капитан Белью. Они стали обсуждать, что следует и что можно предпринять в такой ситуации, однако обсуждение это быстро переросло в спор между Макнотоном и командующим гарнизоном генералом Уильямом Элфинстоном. Секретарь Макнотона капитан Джордж Лоуренс предложил, пока еще есть время, послать в старый город два полка, вызволить Бернса, рассеять толпу и захватить главарей. Но от него просто отмахнулись. «Мое предложение с самого начала сочли чистым безумием», — писал он впоследствии. Макнотон с Элфинстоном продолжали спорить, а ситуация у дома Бернса тем временем быстро ухудшалась. Старый и больной генерал, которому было уже не до боев, не хотел и не мог действовать — он мог лишь возражать другим. Но и Макнотон, беспокоясь не столько о спасении Бернса, сколько о политических последствиях использования войск против горожан, оказался не более решительным.
    В конце концов сочли за лучшее направить к Бала Хиссару пехотную бригаду и только после консультации с Шуджей решить, что делать. Около крепости выяснилось, что шах уже отправил в город отряд сарбазов во главе со своим сыном Фетх Джаном и визирем Осман-ханом с приказом разогнать мятежников и спасти Бернса. Шах настаивал, что его гвардейцев для этих целей вполне достаточно, и не разрешил англичанам вмешиваться.
    Тем временем положение все еще пытавшегося перекричать обезумевшую толпу Бернса становилось все более критическим. К нему на балкон вышли еще два офицера — его заместитель майор Уильям Броудфут и офицер индийской армии, Чарльз Бернс, приехавший в Кабул на встречу со старшим братом. Кэй впоследствии писал: «Становилось очевидным, что без применения силы одними уговорами и полумерами ничего уже не добиться. Возбуждение афганцев все возрастало. Небольшая кучка мятежников превратилась в огромную озлобленную толпу. Казначейство шаха застило всем глаза, и сотни кабульцев, даже тех, кто не испытывал до тех пор особой враждебности к британцам, устремились к месту, где хранились сокровища, способные мигом решить проблемы их полуголодного существования». Несмотря на растущую ярость толпы, Бернс, уверенный в скором появлении помощи, все еще удерживал сипаев от применения оружия.
    Но вот несколько наиболее рьяных мятежников подожгли конюшни и вновь присоединились к толпе, вскоре после чего из толпы раздался выстрел. Майор Броудфут схватился за грудь и упал. Его поспешно втащили в дом, где сразу же убедились в том, что он мертв. Бернс вернулся на балкон и, пытаясь в последний раз спасти ситуацию, пообещал толпе, если она сейчас же разойдется, раздать крупную сумму денег. Однако было уже поздно, толпа поняла, что английское золото очень скоро достанется ей и так. Бернс, исчерпав все свои возможности, но так и не видя приближающейся помощи, вероятно решив, что гонец не дошел до цели и помощи ждать нечего, приказал сипаям стрелять в толпу. Но его решение запоздало. Дом уже горел, и бушующая толпа ринулась ко входу, не обращая внимания ни на пожар, ни на стрельбу. Бернс с братом поняли, что настал их последний час, и Чарльз решил прорываться.
    Мохан Лал, чьи предупреждения Бернс проигнорировал, сидел на крыше соседнего дома и в ужасе наблюдал за происходящим. Он уже ничем не мог никому помочь. «Лейтенант Чарльз Бернс спустился в сад и там застрелил человек шесть, прежде чем его самого разорвали на куски», — записал он впоследствии. Как погиб сам сэр Александр, он не видел, поскольку часть толпы как раз рванулась к дому, на крыше которого он находился, и Мохан Лал был вынужден бежать. Существует версия, что Мохан Лал попытался выбраться из дома через сад, но его схватили и опознали. За него, однако, вступился Мухаммед Заман-хан и спрятал в своем гареме неподалеку.
    Также существует несколько версий смерти Бернса, впрочем, ни одна из них не подтверждена показаниями надежных свидетелей. Одни рассказывали, что Бернс вышел к толпе с черной повязкой на глазах, чтобы не видеть, от кого последуют удары, и через несколько секунд был «разорван разъяренной толпой на куски». Другие говорили, что в дом проник некий предатель и на Коране поклялся, что, если Бернс переоденется в афганскую одежду, он проведет его через толпу. Понимая, что терять нечего, Бернс согласился, но, как только он вышел из дома, афганец торжествующе закричал: «Братья, вот Искандер Бернс!» И разъяренная толпа изрубила его на куски длинными афганскими кинжалами.
    Согласно другой версии, слуги Бернса предложили ему пронести его через толпу, завернув в кошму, словно таща награбленное, как в ту ночь делали многие, но Бернс отказался. «Один из его старых друзей остался верен ему до конца, — как утверждает Кэй, — когда толпа бросилась грабить казначейство, человек по имени Наиб Шериф подобрал искалеченные тела Бернса и его брата и захоронил обоих в почерневшем от дыма саду». Майору Броудфуту не повезло и тут: «городские псы растащили его останки», — отметил Кэй.
    Трагедия произошла всего в получасе обычного марш-броска от казарм, где находились четыре с половиной тысячи английских и индийских солдат, а до Бала Хиссара, где ждал приказа выделенный для помощи Бернсу и его товарищам отряд, было и того менее. Невозможно было не слышать шум и стрельбу, но по невыясненным доселе причинам приказа так и не последовало. В конце концов посланный на помощь английский отряд лишь прикрыл беспорядочное отступление гвардейцев Шуджи, обращенных разъяренной толпой в бегство. Однако не следует думать, что можно было легко предотвратить эту трагедию. Как записал в дневнике один молодой офицер, «если утром для подавления мятежа хватило бы трехсот человек, то к вечеру уже было недостаточно и трех тысяч».
    Но этим трагедия не закончилась.
2
    Весть о постигшей сэра Александра Бернса и его товарищей ужасной трагедии, не говоря уже о гибели примерно тридцати сипаев и слуг, всколыхнула в английском гарнизоне волну ужаса. Тем временем ободренная бездействием англичан толпа продолжала свои бесчинства: жгла дома, грабила магазины, убивала всех, кого подозревала в сотрудничестве с британцами. Впрочем, пока то и дело в шуме и реве огня раздавались испуганные крики: «Идут… идут!» — мятежники явно опасались быстрого и решительного возмездия. Впоследствии стало известно, что зачинщики мятежа даже держали под седлами коней, чтобы в случае чего успеть спастись, но в штабах Макнотона и Элфинстона все еще продолжали колебаться, упуская более чем драгоценное время. Британцев не подвигли к активным действиям даже сообщения о том, что в старом городе, надеясь избежать ярости толпы, еще скрываются некоторые офицеры.
    Наконец, даже Макнотон понял, что происходит нечто более серьезное, чем простой разгул вышедшей из-под контроля толпы. Тысячи афганцев в городе и в округе, откуда тоже поступали тревожные сообщения, выступили практически в одночасье. Мятеж явно кем-то управлялся. Пошли даже слухи о том, что к священной войне против англичан призывает сам Шуджа, и скоро действительно перехватили послания, скрепленные его личной печатью. На какое-то время впавшие в панику англичане поверили в подлинность этих писем и в то, что шах ведет двойную игру. Но довольно быстро обнаружилось, что письма — всего лишь преднамеренно распространенная заговорщиками подделка. Однако одновременно с этим стало ясно и то, что положение самого шаха не менее шатко, чем положение его покровителей.
    Двести человек из его гвардейцев, попытавшихся оказать сопротивление, были перебиты, остальные, побросав оружие, в беспорядке бежали под защиту стен Бала Хиссара. Унизительное поражение тех, кто должен был его защищать, повергло афганского правителя в «жалкое состояние уныния и тревоги», — писал Кэй. Англичане также весьма обеспокоились столь неожиданным и драматическим поворотом событий. «Ужасная истина вдруг обрушилась на нас, во всем афганском народе у нас не оказалось ни единого друга», — записал в своем дневнике один офицер. Веселой жизни, которой столь долго наслаждался гарнизон, пришел конец. В незаконченном отчете, найденном после его смерти, Макнотон пытался оправдать свою неспособность предвидеть приближавшуюся бурю. «Меня сочтут виновным в том, что я не сумел предсказать наступление шторма. На это могу ответить лишь то, что ничего не заподозрили и другие, имевшие гораздо больше возможностей наблюдать настроения людей». Ни словом не упомянув о Роулинсоне и Поттинджере, чьи предупреждения он проигнорировал, главную вину Макнотон попытался свалить на Бернса — мертвый возразить уже не мог.
    Неблагоприятно сказались на развитии событий и перемены в самой Англии. В августе того года правительство тори во главе с сэром Робертом Пилем сменило администрацию вигов Мельбурна и немедленно приступило к строгой экономии средств. Содержание войск в Афганистане стоило больших денег, и предполагалось, что режим шаха Шуджи-уль-Мулька теперь должен стоять на собственных ногах, тем более что русской угрозы более не было. Поэтому чиновники решили, что по мере укрепления сил Шуджи английское военное присутствие в Афганистане, в отличие от политического, должно постепенно сокращаться. Для начала Макнотону велели прекратить щедрые выплаты племенам, контролирующим пути сообщения между Кабулом и британской частью Индии, что обернулось фатальным исходом: прежде нейтральные племена стали первыми, кто присоединился к восстанию.
    И вот англичане, оказавшиеся под угрозой нападения плохо вооруженных и пока еще плохо организованных мятежников, начали готовиться к осаде. Только теперь они поняли, какое безумие совершили, оставив Бала Хиссар. Нынешний лагерь для обороны оказался крайне неудобен: болотистая низина, со всех сторон окруженная холмами, а на них сплошные сады, затруднявшие наблюдение и позволявшие атакующим укрываться от огня защитников. Кроме того, многочисленные ирригационные каналы садов обеспечивали нападавшим превосходные траншеи. Английские же позиции окружал земляной вал высотой всего в половину человеческого роста — защита недостаточная от артиллерии или снайперов. Инженеры Макнотона предупреждали его об этом еще до оставления Бала Хиссара, но, в отличие от большинства профессионалов Большой игры, наместник не обладал достойным военным опытом, а главное, не допускал даже мысли ни о каких непредвиденных обстоятельствах. Он не слушал ничьих советов — и в результате четыре с половиной тысячи английских и индийских солдат с двенадцатью тысячами гражданских лиц, в числе которых было около трех дюжин английских жен, детей и нянек, оказались осажденными в «загоне для овец в открытом поле», согласно определению Кэя.
    Впрочем, если бы Макнотон и Элфинстон при первых же признаках опасности действовали решительно и быстро, англичанам хватило бы времени перевести весь гарнизон в Бала Хиссар, под защиту его высоких стен. Но они опоздали, и выполнение этой операции сделалось невозможным. Тогда Макнотон попытался найти какой-нибудь другой выход из патовой ситуации, в которой неожиданно оказался. Он попытался подкупить афганских лидеров, используя ловкого Мохан Лала как посредника, надеясь найти спасение в соперничестве политических групп и племен. В результате в руки толпы перешло огромное количество золота из казначейства Макнотона, не дав практически никакого результата. Как писал Кэй: «Нужно было удовлетворить слишком много аппетитов, и примирить слишком много противоречивых интересов. К тому же, движение стало уже настолько мощным, что его теперь было не унять и мешком золота. Звон монет уже не мог заглушить крики возмущенных и разгневанных людей».
    Ситуация ухудшалась с каждым часом и требовала все более решительных мер. Тогда кто-то подал идею, чтобы Мохан Лала уполномочили предложить награду в 10 тысяч рупий любому, кто убьет кого-либо из вождей мятежников. Инструкцию вместе со списком имен передал индусу лейтенант Джон Конолли, младший брат Артура, политический советник администрации Макнотона, находившийся в то время в Бала Хиссаре и выполнявший функции офицера связи у встревоженного Шуджи. Как и в других местах, связь поддерживалась через гонцов-скороходов, именовавшихся коссидами, которые буквально несли собственную жизнь в своих руках: тайные послания прятались в специальные перчатки. Услышав о столь циничном предложении, Макнотон якобы высказал опасение, что это недостойно британцев, и согласился выплачивать вознаграждение лишь за поимку вождей. Однако документ, датированный 17 ноября 1841 года, гласил: «Я обещаю десять тысяч рупий за голову каждого из главных вождей. Макнотон».
    Вскоре и в самом деле два лидера мятежников, занимавших первые строчки в списке Конолли, погибли при весьма таинственных обстоятельствах, и тут же начались требования наград. В первом случае человек уверял, что лично застрелил одного из вожаков, тогда как другой опровергал его, настаивая, будто лично задушил смутьяна во сне. Мохан Лал не поверил никому и деньги не выплатил, сославшись на то, что награда была обещана за головы, а голов убитых они не представили. Но гибель двух мятежных лидеров не принесла осажденному гарнизону существенного облегчения. Внезапная брешь в рядах руководителей не ослабила решимости восставших и не разобщила их. Более того, вскоре разнеслась весть, что Мухаммед Акбар Хан, любимый сын сосланного Дост-Мухаммеда, уже едет из Туркестана возглавить настоящее восстание против англичан и их марионеточного правителя. Пламенный принц-воин поклялся свергнуть шаха Шуджу, этого пособника неверных, изгнать британцев и вновь посадить на трон отца.
    А тем временем в лагере дела шли все хуже: отовсюду поступали сообщения о захвате мятежниками отдаленных английских постов, о крупных потерях, в том числе и о полностью вырезанном полке гуркхов, и о раненом «герое Герата» майоре Элдреде Поттинджере. В тот год жестокая афганская зима началась гораздо раньше, чем обычно, и провиант, вода, лекарства, а с ними и моральный дух солдат быстро пошли на убыль. Отваги у гарнизона хватило лишь на одну крупную вылазку, но завершилась она оскорбительным поражением и паническим бегством английских и индийских подразделений на исходные позиции. Кэй вынужден был назвать эту акцию «постыдной и пагубной». А произошло это 23 ноября, после того как афганцы вдруг вкатили на вершину господствующего над английскими позициями холма два орудия и начали обстреливать из них переполненный лагерь.
    Даже генерал Элфинстон, до сих пор расходовавший гораздо больше энергии на ссоры с Макнотоном, чем на борьбу с врагом, не смог отмолчаться и приказал отнюдь не изъявлявшему энтузиазма командиру бригады атаковать орудия сводным отрядом пехоты и кавалерии. Двадцать пятого ноября 1841 года бригада Шелтона начала бой, имея силы весьма значительные: около четырех эскадронов кавалерии, семнадцать рот пехоты и два орудия с авангардом из солдат 44-го полка королевской пехоты. Успешно заняв холм и заставив замолчать орудия, отряд взялся и за захваченный врагом кишлак Бемару, лежавший у подножия холма — но тут дела пошли совсем по-иному.
    Вопреки давнему и непреложному правилу использования пушек только парами, командир приказал взять одно девятифунтовое орудие. Возможно, он сделал это из стремления обеспечить большую мобильность, но этот приказ обернулся крахом. Сначала крупная картечь действительно нанесла афганцам, захватившим кишлак, значительный урон, но скоро орудие начало перегреваться и вышло из строя как раз в тот момент, когда в нем была наибольшая нужда. В результате атаку пришлось прекратить и от кишлака отойти, а тем временем афганские командиры послали на помощь товарищам, подвергшимся сильному натиску, большой конный отряд и множество пехоты. Заметив опасность, командир бригады перестроил свою пехоту в два каре, сосредоточив в середине конницу, и стал ждать нападения, уверенный, что тактика, обеспечивавшая успех при Ватерлоо, не подведет и здесь.
    Но афганцы не стали нападать, а открыли интенсивный огонь из своих длинноствольных фитильных ружей или джезейлей по плотно скученным английским каре издали. Через минуту солдаты, оказавшиеся в своих ярко-алых мундирах отличными мишенями, поняли, что их короткоствольные английские мушкеты бессильны: пули не долетали до цели. В таких ситуациях пехоту всегда выручала артиллерия, выкашивавшая бреши в рядах противника, а конница доделывала остальное. Однако, как записал Кэй, «проклятие Господне пало на этих несчастных», — их единственная девятифунтовка все еще не остыла, и использовать ее без риска взрыва было немыслимо. А тем временем солдаты падали и падали под пулями афганских стрелков.
    Более того, к ужасу наблюдавших за боем из расположенного далеко внизу лагеря, крупный отряд афганцев начал подбираться к ничего не подозревавшим англичанам по оврагу с тыла. Мгновением позже афганцы выскочили и с дикими криками бросились в атаку, британцы дрогнули и побежали. Командир бригады приказал горнистам трубить сигнал «Стой» и сам лично схватился с врагом, проявив замечательную храбрость. Бегство остановили, офицеры сформировали сомкнутый строй и при поддержке кавалерии повели солдат в штыковую. Враг был остановлен, наконец-то заговорила девятифунтовая пушка, и афганцы, понеся тяжелые потери, были все-таки отброшены с холма.
    Однако британцы торжествовали недолго, поскольку афганцы, быстро усваивая их уроки, тут же сосредоточили огонь своих джизейлей на артиллеристах. Стрелять из орудия стало практически невозможно. Одновременно, оставаясь вне досягаемости огня британских мушкетов, они продолжали и методичный расстрел потрепанного отряда, повергая солдат в смятение. Наконец очередная группа афганцев снова незаметно подобралась по оврагу и неожиданно с тыла с дикими криками и длинными кинжалами накинулась на солдат, в то время как с фронта поддерживался плотный непрерывный огонь с почти невидимых за камнями позиций. Этого английские и индийские части не выдержали. Они пустились в беспорядочное бегство и укрылись в лагере, очистив холм и оставив на неизбежную гибель раненых.
    «Беспорядочное бегство британских войск было полным, — писал Кэй. — Пехота и кавалерия, европейские и туземные солдаты одной огромной смешанной массой неслись в лагерь». Попытки генерала Элфинстона и штабных офицеров, наблюдавших за сражением с британских позиций, сплотить их и повернуть назад ни к чему не привели. Солдаты потеряли все: и мужество, и дисциплину, не говоря уже о трех сотнях убитых и брошенных товарищей. Как бесстрастно отметил Кэй, «они забыли, что они британские солдаты». Афганцы преследовали отступающих на такой дистанции, что использовать орудия из лагеря было невозможно без риска поразить своих. Если бы торжествующий враг продолжил преследование, писал Кэй далее, то он ворвался бы в лагерь и вырезал весь гарнизон. Но каким-то чудом, вероятно, следуя приказам своих командиров, афганцы остановились и отошли. «Они, казалось, сами были удивлены своим успехом, — отметил один молодой офицер, — и, искалечив по своей ужасной привычке оставленные на холме тела, вернулись с ликующими воплями в город». Эти бои за холмы при селении Бемару получили название «бемарийских качелей».
    На следующий день афганцы неожиданно для англичан предложили перемирие. К тому времени к восставшим уже присоединился встреченный восторженными криками Мухаммед Акбар Хан. Он привел с собой трехтысячное войско, и теперь силы мятежников насчитывали около тридцати тысяч пехоты и кавалерии, таким образом, превосходя английские войска приблизительно в семь раз. Несомненно, располагая таким подавляющим преимуществом, Акбар мог в отместку за низвержение отца поголовно истребить весь гарнизон, но, поскольку Дост-Мухаммеда англичане все еще надежно стерегли в Индии, принц понимал, что действовать следует осторожно.
    Макнотон со своей стороны также прекрасно понимал, что во избежание истребления или голодной смерти гарнизона следует вступить с афганцами в переговоры. Однако до начала переговоров он потребовал от Элфинстона письменного заявления, в военном смысле объявляющего их положение безнадежным, даже несмотря на то что до прибытия подкреплений из Кандагара оставались считаные дни. Наместник все еще питал надежду на спасение собственной карьеры и стремился переложить всю вину за их трудности на профнепригодность Элфинстона и трусость солдат.
    Элфинстон должным образом выполнил его требования и помимо того дал еще и рекомендацию, как вести переговоры с афганцами. Длинное перечисление бедствий гарнизона, которые Макнотон и сам уже хорошо знал, заканчивалось следующим образом: «После более чем трех недель осадного положения, при явной нехватке снаряжения и фуража, при ослаблении войск большим количеством раненых и больных, при трудностях обороны большого и неудачно расположенного лагеря, с наступлением зимы, имея перерезанные противником коммуникации и находясь среди враждебно настроенного населения, полагаю, что далее удерживать наши позиции в этой стране невозможно». Беспросветность генеральской оценки усугубляли и дополнительные, вскоре после этого полученные сведения. Во-первых, Акбар предупредил население, что любой афганец, уличенный в продаже англичанам амуниции или продовольствия, будет немедленно казнен. Во-вторых, долгожданная спасательная экспедиция с юга была остановлена большими снегопадами и не могла попасть в Кабул раньше весны.
    Заручившись мрачным прогнозом генерала, Макнотон принялся составлять срочную депешу лорду Окленду, расписывая всю серьезность сложившейся ситуации и взваливая ответственность на военных, обвиняя их в непрофессионализме и трусости. «Наши запасы продовольствия через два-три дня иссякнут, и военное командование настоятельно советует мне сдаться. Но до самого последнего момента я на это не пойду», — писал он, демонстрируя скорее позу, чем отвагу. Макнотон все еще был убежден, что сможет перехитрить афганцев, играя на разногласиях, существовавших, по его сведениям, среди их вождей. Поэтому в ответ на предложение перемирия для обсуждения условий и сроков сдачи он попросил прислать делегацию. Сцены во время переговоров происходили невероятные: толпы вооруженных до зубов афганцев перебирались через невысокие стены лагеря и устраивали братание с солдатами английских и индийских частей. Многие приносили свежие овощи и угощали ими тех, кого еще несколько часов назад пытались убить. Сначала даже возникли подозрения, что в овощах спрятаны какие-нибудь шипы, колючки или яд, но тщательная экспертиза показала необоснованность этих подозрений.
    Афганские парламентеры прежде всего потребовали выдачи Шуджи, надежно укрывшегося за мощными стенами и валами Бала Хиссара. Ему обещали сохранить жизнь, хотя ходили слухи, будто его решили ослепить, дабы впредь он никогда уже более не претендовал на афганский трон. Затем афганцы потребовали разоружения, и вывода из Афганистана всех британских солдат, и возвращения Дост-Мухаммеда. Во избежание обмана предлагалось в качестве заложников задержать британских офицеров с семьями до тех пор, пока все войска не покинут страну, а Дост-Мухаммед благополучно не вернется в Кабул. Само собой разумеется, для Макнотона такие требования оказались совершенно неприемлемыми. С этого момента эйфория и братания прекратились, и обе стороны прервали переговоры, с озлоблением грозясь возобновить военные действия.
    Через несколько дней состоялась вторая встреча на берегу реки Кабул, примерно в километре от лагеря. Афганскую делегацию, представлявшую большинство ведущих племенных вождей, возглавлял сам Акбар. На этот раз Макнотон выдвинул собственные предложения, прочитав подготовленное на фарси заявление: «Принимая во внимание недавние события, которые со всей очевидностью показали, что продолжительное пребывание британской армии в Афганистане для поддержки Шуджи-шаха вызывает недовольство значительной части населения, а также то, что при отправке войск британское правительство не имело никакой иной цели, кроме обеспечения целостности, блага и процветания Афганистана, мы не испытываем никакого желания оставаться здесь долее, если наше присутствие противоречит указанным целям». Короче, англичане согласились немедленно вывести все войска, если афганская сторона гарантирует их безопасный проход к границе. Шуджа-уль-Мульк, с которым никто не удосужился обмолвиться даже парой слов, должен был оставить трон и возвращаться вместе с англичанами в Индию. Акбар должен был лично сопровождать войска до границы и лично отвечать за их безопасность, в то время как в Кабуле останутся заложниками четыре британских офицера, но без семей. После безопасного прибытия британского гарнизона в Индию Дост-Мухаммед будет отправлен в Кабул. Напоследок выражалась надежда, что две нации, несмотря на недавние события, останутся друзьями, и Афганистан, при условии отсутствия союза с другими государствами, будет получать британскую помощь. Обсудив между собой предложения Макнотона, афганцы единодушно дали принципиальное согласие, и сразу же, до наступления зимы, началась подготовка к эвакуации гарнизона и выполнению других частей соглашения.
    Удовлетворительные условия делали капитуляцию своеобразным мирным договором, но Макнотон, интриган до мозга костей, на этом не успокоился и затеял еще одну отчаянную азартную игру. Политиканство — штука заразная. От Мохан Лала он узнал, что некоторые из влиятельных вождей, втайне опасаясь возвращения Дост-Мухаммеда, искусного и жесткого правителя, предпочитали видеть на троне более слабого и послушного Шуджу. И они-то, не в пример Акбару, не спешили увидеть, как уходят не скупящиеся на щедрые подачки англичане. И вот, когда дело дошло до необходимости предстоящего неизбежного отъезда Шуджи, эти вожди, как и предполагал Макнотон, всерьез задумались. И наместник, еще раз пользуясь Мохан Лалом как посредником и обещая щедрое вознаграждение, попробовал расколоть афганские группировки. «…Если хотя бы какая-то часть афганцев пожелает, чтобы наши войска остались в стране, я буду вправе свободно нарушить обязательство вывода войск, ссылаясь на пожелания афганского народа», — внушал он своему кашмирскому наперснику.
    Несколько дней неутомимый Мохан Лал лихорадочно пытался разжечь соперничество среди афганских лидеров и настроить против Акбара как можно больше вождей. Макнотон, как утверждает Кэй, знал, что никакого реального единства между афганцами нет, а существуют лишь временные союзы различных группировок. После чего Кэй добавляет: «Это не просто — свести в одно ясное и понятное целое все многочисленные схемы перемен и переустройств, которые в последнее время занимали внимание наместника… Он склонялся к сделке то с одной, то с другой стороной, нетерпеливо хватаясь за любую новую комбинацию, которая, казалось, обещала больше, чем предыдущая». Однако ждать признаков того, что его стратегия сработала и Акбар со своими сторонниками начали ощущать мощный нажим изнутри, пришлось недолго.
    Вечером 22 декабря принц послал в британский лагерь секретного эмиссара, чтобы передать Макнотону совершенно новое предложение — предложение, которое можно было назвать потрясающим. Шудже дозволялось остаться на троне, но при этом его визирем должен был стать Акбар. Англичане оставались в Афганистане до весны, после чего должны были уйти как бы по собственной воле, спасая тем самым репутацию. В то же время организаторов убийства Бернса передавали англичанам для наказания. Взамен всего этого Акбар просил лишь триста тысяч фунтов единовременно плюс ренту в 40 тысяч фунтов и обещание британской помощи для борьбы с его личными противниками.
    Было ясно, во всяком случае, так показалось Макнотону, что Акбара принудили к такому компромиссу партии, которые этот ловкий британский политик при помощи Мохан Лала и обещаний английского золота уговорил предпочесть правление Шуджи-уль-Мулька, и наместник восторжествовал. Он спас англичан от унижения, гарнизон от резни, шаха от потери трона, а свою собственную карьеру от краха. Тайную встречу, на которой предполагалось заключить это соглашение, назначили на следующее утро. Той же ночью Макнотон набросал примечания к меморандуму Элфинстона, в которых указывал, что дела с Акбаром удалось уладить, и все неприятности закончились.
    На следующий день в сопровождении трех офицеров штаба Макнотон отправился к месту назначенной встречи. Элфинстону, спросившему, не является ли это ловушкой, Макнотон резко ответил: «Предоставьте это мне.
    В таких вещах я разбираюсь лучше вас». Но те же опасения высказали один из выбранных для сопровождения офицеров и собственная жена наместника. Мохан Лал также предупреждал, что доверять Акбару нельзя. Однако Макнотон и не думал никого слушать. «Предательство, конечно, возможно, — ответил он. — Но в случае успеха мы восстановим честь англичан, и это более чем стоит риска. По мне лучше тысячекратный смертельный риск, чем позор». Наверное, это было смело.
    Акбар с шестью ханами — вождями крупных племен и родов — и воинами ожидал британцев на берегу Кабула, на заснеженном склоне на расстоянии полукилометра от юго-восточного угла укреплений. Макнотона сопровождали Лоуренс, Тревор, Маккензи и десять солдат под начальством лейтенанта Ле Гейта. «Мир вам!» — приветствовали афганцы подъехавших верхами англичан. Затем слуги расстелили попоны, и, приняв английские приветствия, Акбар предложил Макнотону и его компаньонам спешиться. Один из офицеров, капитан Кеннет Маккензи, написал впоследствии: «Люди недаром говорят о предчувствиях. Полагаю, на меня снизошло нечто вроде этого, поскольку я с трудом заставил себя покинуть седло. Однако я сделал это, и меня пригласили сесть возле сардаров». Все расселись, наступила тишина, в которой Акбар с улыбкой обернулся к наместнику и спросил его, принимает ли он переданное накануне вечером предложение. «А почему бы и нет?» — ответил Макнотон. И эта короткая реплика перечеркнула не только его собственную судьбу, но также судьбу всего британского гарнизона.
    Макнотон не знал, что Акбар, проведав о его двуличности, решил воспользоваться ей в своих интересах. Он предупредил остальных вождей, что Макнотон готов пренебречь ими и за их спинами затевает тайный сговор. И теперь даже те, кто еще сомневался в этом, своими собственными ушами услышали о предательстве англичанина. Акбар, естественно, никогда и не собирался позволять оставаться в стране ни англичанам, ни Шудже, и предложение его было сделано исключительно для того, чтобы продемонстрировать своим сподвижникам двуличие британцев. Мало того, что этим шагом он приобретал преданность тех, кого наместник едва не успел настроить против него. Принц мог теперь ответить предательством на предательство — и он ответил сполна.
    Все еще ничего не подозревая, Макнотон спросил, зачем здесь присутствуют посторонние. Акбар посоветовал ему не беспокоиться, добавив: «Мы все в одной лодке». Но, как впоследствии вспоминал капитан Маккензи, едва закончив эти уверения, принц внезапно крикнул своим людям: «Бегеер! Бегеер!», что означало: «Схватить! Схватить!». Капитан и еще двое его сослуживцев вмиг оказались связанными, а сам Акбар, с выражением «наивысшей дьявольской ярости» на лице, вместе с другими вождями бросился на Макнотона. Последнего тут же поволокли за холм, и Маккензи лишь на миг успел увидеть лицо наместника. «Оно изображало ужас и удивление», — написал он позже. Капитан также услышал, как Макнотон закричал: «Аз барае Худа!», что означало: «Ради Бога!», но теперь его больше беспокоила собственная судьба, поскольку некоторые наиболее фанатичные афганцы немедленно требовали не только его крови, но и крови всех трех офицеров. Однако Акбар приказал не трогать их. Всех троих, держа под прицелом, посадили на крупы лошадей, чтобы доставить в расположенный неподалеку форт. Но капитану Тревору не повезло, разъяренные афганцы сбросили его с коня и безжалостно изрубили в снегу. Лоуренса спас Мухаммед Шах-хан, а Маккензи — Гулям Мохиэддин и сам Акбар-хан, которые буквально вырвали их у подбежавшей разъяренной толпы. О судьбе сопровождавших парламентеров солдат источники умалчивают.
    Подробностей гибели самого Макнотона никто уже никогда не узнает. Его убили без всяких свидетелей, и ни одна душа не сможет рассказать, что случилось после того, как наместника утащили за холм. Позже Акбар клялся, что хотел держать англичанина заложником безопасного возвращения отца, но, пытаясь вырваться и убежать к английским позициям, пленник сопротивлялся так, что его пришлось убить. Другая версия утверждает, что Акбар, считавший виновным в ниспровержении отца именно Макнотона, сам в припадке гнева расстрелял его из богато украшенных пистолетов, некогда подаренных ему тем же Макнотоном, а заодно и научившим принца пользоваться ими.
    Тем временем, заметив, что на берегу происходит нечто непонятное, наблюдатели в лагере сообщили об этом генералу Элфинстону. Однако отсутствие профессионализма, нерешительность и просто трусость в очередной раз взяли верх, и генерал ничего не предпринял для спасения Макнотона с офицерами, даже несмотря на то что все это происходило в непосредственной близости от лагеря. Элфинстон даже не выполнил просьбы Макнотона держать наготове отряд на случай, если что-то пойдет не так. Позже его бездействие пытались оправдать тем, что он подумал, будто Макнотон с офицерами и Акбаром «отправились завершить дело куда-то в другое место». Страшная правда стала известна лишь тогда, когда что-либо делать было уже слишком поздно. Ночью во встревоженный лагерь пришло известие, что труп Макнотона без головы, рук и ног выставлен на шесте на базарной площади, в то время как окровавленные части его тела разбросаны вокруг города.
3
    Теперь пришла пора ожидания возмездия: афганцы все еще боялись сокрушительной мощи британских пушек, не забыв, как три года назад руководимые должным образом британские войска в два счета разгромили армию Дост-Мухаммеда. Даже Акбар, судя по тому, что спешил снять с себя ответственность за смерть Макнотона, задавался вопросом, не зашел ли он слишком далеко. Конечно, он удерживал английских заложников, но у Британии был куда более важный заложник — его отец.
    Однако британский гарнизон охватил странный паралич. Англичане были прекрасно вооружены и представляли внушительную силу, которая, действуя с отвагой и непреклонностью, даже на этой стадии еще могла разгромить афганцев и разделаться с Акбаром. Но старый, измученный подагрой Элфинстон, мечтавший лишь о тихой отставке, уже давно впал в отчаяние, если не сказать в настоящую панику, что, в свою очередь, передалось и всем старшим офицерам. «Эти нерешительность, выжидание и бессистемность, парализуя все наши усилия, постепенно деморализовали войско и в конечном счете, не искупаясь отдельными верными поступками, привели нас всех к полной катастрофе», — записал один младший офицер. Не имея воли к решительным действиям, с запасом провианта всего на несколько дней, англичане могли теперь отвратить беду лишь возобновив переговоры с противником.
    Двадцать четвертого декабря, в сочельник, Акбар, явно избавившийся от первых опасений английского возмездия, направил в британский лагерь новых эмиссаров, которые опять предложили гарнизону спокойно покинуть страну, но на этот раз за значительно более высокую плату. Поскольку Макнотон и Бернс погибли, а большинство политических советников оказалось или в руках Акбара, или практически неспособными к действиям, неблагодарная честь вести переговоры при чрезвычайной уязвимости собственной позиции выпала юному Элдреду Поттинджеру. Поттинджер, который пять лет назад так прославился за оборону Герата, с самого начала убеждал Макнотона и Элфинстона перебраться в Бала Хиссар. Не переставал он призывать к этому и позже, убежденный, что лучше с потерями пробиться в крепость, чем защищать крайне неприспособленный лагерь. Однако Элфинстон и раньше отказывался сделать это, теперь же шанс был окончательно упущен: афганцы, осознав подобную опасность, разрушили единственный мост через реку Кабул.
    Но и теперь, даже страдая от нескольких ранений, Поттинджер все пытался убедить командование начать наступление против Акбара и его нестойких союзников всеми имеющимися у англичан силами. Его поддержали все младшие офицеры, не говоря уже о войсках, возмущенных убийством Макнотона. Поттинджер решительно противился любым договоренностям с Акбаром, предупреждая, что на него ни в чем нельзя полагаться и что предательское убийство Макнотона лишило законной силы любые данные ему англичанами обещания. Но Элфинстон ни в чем не шел на уступки: командующему вместе с высшим офицерским составом теперь хотелось лишь одного — добраться домой как можно скорее и с наименьшими, по их представлениям, потерями.
    После гибели Макнотона и Бернса уже никто не мог более противостоять Элфинстону и его штабу, и менее всего Поттинджер, числившийся здесь только дипломатом, а не военным. «Меня подняли с больничного ложа лишь для того, чтобы вести переговоры относительно безопасности кучки дураков, делавших все возможное, дабы обеспечить собственную гибель», — писал он впоследствии.
    Теперь, помимо согласованного с Макнотоном требования немедленного вывода из Афганистана британских войск, Акбар настаивал, чтобы ему сдали большую часть артиллерии и весь золотой запас. Кроме того, он требовал, чтобы уже взятых заложников заменили офицерами вместе с женами и детьми. Элфинстон, как всегда готовый избрать линию наименьшего сопротивления, сразу же поручил майору Тэну искать добровольцев, обещая выплачивать каждому по две тысячи рупий в месяц. Однако все эти попытки оказались тщетными. Один офицер поклялся, что скорее застрелит жену, чем оставит ее на милость афганцев, другой заявил, что с врагами его может связывать только удар штыка. Согласие выразил лишь один лейтенант Винсент Эйр, сказав, что, если это необходимо для общего блага, они с женой могут остаться.
    Погода быстро портилась, шансов выбраться и пройти в Джелалабад прежде, чем снег закроет перевалы, становилось все меньше, а переговоры не двигались с места. И Поттинджеру оставалось лишь согласиться с большинством требований Акбара. Проект договора гласил: «Уход сардаров будет быстрым, британские войска, находящиеся в Кабуле, Газни, Кандагаре и Джелалабаде, незамедлительно двинутся в Индию. Дост-Мухаммед-хан с семьей получит возможность вернуться на родину, гарантией чего явится выдача афганцам заложников». Кроме этого казна и артиллерия британских войск, за исключением шести пушек, должна была перейти к афганцам.
    И вот 1 января 1842 года, когда в Кабуле пошел густой снег, соглашение наконец было подписано. Акбар гарантировал безопасность эвакуации англичан и обещал обеспечить их вооруженным эскортом для защиты от враждебных племен, по чьей территории им предстояло пройти. Англичане согласились сдать всю артиллерию, кроме шести обычных и трех небольших горных пушек, перевозимых на мулах. В части требования оставить в заложниках женатых офицеров с семьями афганцы уступили и даже освободили офицеров Маккензи и Лоуренса. Вместо них, в порядке гарантии честности, Акбар потребовал оставить в качестве «гостей» трех других молодых офицеров. Спорить в таком положении не приходилось.
    Гарнизон начал спешно готовиться к экстренной эвакуации, а по лагерю тем временем поползли тревожные слухи. «Нам сообщили, что афганские вожди и не собираются держать слова», — отметила в дневнике жена одного офицера. Шепотом передавали, что, захватив женщин, афганцы собираются вырезать всех мужчин, а одного вывезти в Хайберское ущелье и оставить там с отрубленными руками и ногами, прикрепив табличку с предупреждением англичанам никогда впредь не пытаться проникнуть в Афганистан. Женщин же используют как заложниц для гарантии безопасного возвращения Дост-Мухаммеда. Также и афганцы, все еще сохранявшие с англичанами дружественные отношения, предупреждали, что, соглашаясь на условия Акбара, британцы подписывают себе смертный приговор. Но всем хотелось лишь поскорее выбраться из страны, и никто уже ничего не слушал. Не послушали и Мохан Дала, предупреждавшего, что в пути все будут истреблены, если не захватят с собой в качестве заложников сыновей афганских лидеров.
    И вот 6 января на рассвете под звуки горнов и барабанов, бросив в Бала Хиссаре Шуджу с его сторонниками, некогда гордые части армии Инда покинули свой военный лагерь. Пунктом назначения был Джелалабад, ближайший английский форпост, до которого предстояло пройти немногим более ста километров, в десять раз меньше, чем от Хивы до Оренбурга. Путь лежал на восток, за пределы Афганистана через заснеженные горы и дальше в Индию через Хайберский перевал. Эвакуацию возглавлял авангард из шестисот стрелков 44-го пехотного полка в красных мундирах и отряда конницы в сотню сабель. Затем ехали женщины и дети на пони, а в паланкинах, которые несли слуги-индусы, — больные или беременные женщины. Далее двигалась основная часть пехоты, кавалерии и артиллерии; из них же состоял и арьергард. Между основным отрядом и арьергардом тянулась длинная колонна верблюдов и волов, нагруженных боеприпасами и продовольствием.
    Последними шли несколько тысяч человек — бывшая прислуга гарнизона и сторонники англичан, которые сочли за благо присоединиться к уходящим и шли, в основном налегке. Всего из лагеря вышло более шестнадцати тысяч человек: четыре с половиной тысячи солдат и офицеров и более двенадцати тысяч обозной и лагерной прислуги, не считая женщин и детей. Авангард при трех горных пушках возглавлял бригадный генерал Анкетиль, основной отряд, состоявший главным образом из сипаев и индийской кавалерии, — бригадный генерал Шелтон, а арьергард, представленный двумя батальонами пехоты Ост-Индской компании, полком легкой кавалерии и четырьмя орудиями — полковник Чемберс…
    Через неделю вскоре после полудня часовые на стенах английского форта в Джелалабаде заметили вдалеке на равнине медленно приближавшегося к ним одинокого всадника. Новости о капитуляции кабульского гарнизона уже достигли Джелалабада, вызвав там большую тревогу, и вот уже несколько дней здесь со все возраставшим беспокойством ждали прибытия авангарда: подобный переход занимал обычно не больше пяти дней.
    Наконец часовые протрубили тревогу, множество людей поднялись на крепостную стену, и дюжина подзорных труб уставилась на приближающегося всадника. Мгновением позже кто-то выкрикнул, что это точно европеец. Всадник, все время клонившийся вперед и цеплявшийся за холку лошади, казался больным или раненым.
    «Этот одинокий всадник выглядел словно посланец смерти», — написал Кэй. Навстречу ему немедленно был выслан вооруженный патруль, поскольку вдалеке на равнине виднелись враждебно настроенные афганцы. Всадник с многочисленными ранениями головы и рук оказался Уильямом Брайдоном, служившим у Шуджи врачом, но покинувшим Кабул вместе с английским гарнизоном. Вот что он рассказал об этом трагическом отступлении.
    Уже с самого начала все пошло не так, как договаривались с Акбаром. Обещанный им эскорт не появился. Не было и обещанных продовольствия и топлива. Поттинджер сразу же предложил Элфинстону, пусть даже на последней стадии, изменить свои планы и уйти под защиту Бала Хиссара. Но генерал не желал и слышать ни о каком изменении маршрута, не говоря уже о возвращении. Он ограничился лишь тем, что отправил в Джелалабад посыльного с сообщением о скором прибытии колонны. И вот в ледяную стужу зимнего афганского утра потянулась длинная вереница английских и индийских солдат, жен, детей, нянек, возниц, поваров, слуг и носильщиков — более 16 тысяч человек прямо через снега направились к первому перевалу.
    Как и предупреждал Мохан Лал с немногими дружественными англичанам афганцами, Акбар с самого начала не собирался выполнять никаких обещаний. Едва только арьергард вышел из укрепленного лагеря, афганцы открыли по англичанам плотный огонь из своих смертоносных джезейлей, убив и ранив множество младших командиров и солдат. С этого момента преследование не прекращалось ни на час. Афганские всадники врывались в середину обоза, грабили, убивали и угоняли вьючных животных. Безоружная и беспомощная прислуга падала под ударами их кинжалов. Снег скоро покраснел от крови, мертвые и умирающие усеивали путь колонны, ожесточая солдат, которые пока еще достаточно легко отгоняли афганцев от основной колонны. Отягощенные обозом и скованные присутствием перепутанной обслуги, за первый день англичане смогли отойти от Кабула всего на восемь километров, причем отставшие подтягивались до самой ночи.
    Старшие офицеры и несколько женщин с детьми спали в единственной уцелевшей после грабежей палатке, остальные, в том числе и доктор Брайдон, провели ночь прямо на снегу. Некоторые разожгли костры, из-за отсутствия дров пустив на топливо часть своих вещей. Брайдон завернулся в овчинный тулуп и даже смог поспать, крепко зажав в руке уздечку коня. Наутро оказалось, что множество индийских солдат и слуг, у которых не было теплой одежды, замерзли до смерти. Другие с ужасом обнаружили обмороженные ноги, которые, как говорил Брайдон, напоминали «обугленные бревна». Этих ждала мучительная смерть в снегу. Поттинджер стал убеждать Элфинстона выдать пехотинцам кавалерийские попоны, чтобы сделать из них обмотки, как это каждую зиму делают афганцы. Но, как и все остальные его предложения, и этот разумный совет был отклонен — еще один трагический результат соперничества, существовавшего между армейскими офицерами и политическими советниками.
    Так, смешавшись в единую массу, мужчины и женщины, военные и гражданские, англичане и индийцы, пехота и кавалерия, вьючные животные и орудия — все продолжали двигаться вперед, одержимые единственной надеждой уйти от ужасного холода и как можно скорее добраться до теплых безопасных равнин за Хайбером. Весь день афганские снайперы продолжали вести огонь из укрытий, собирая изрядную пошлину из человеческих жизней. Произошло и несколько небольших стычек, в ходе которых афганцы сумели захватить две горные пушки и вынудили англичан бросить еще два орудия.
    Где-то примерно в середине второго дня неожиданно появился сам Акбар, заявивший, что прибыл для обеспечения благополучного продвижения колонны к Джелалабаду. Вину за тяжелые потери он возложил на самих британцев, утверждая, что они оставили лагерь прежде, чем был готов эскорт, хотя на самом деле время выступления было согласовано обеими сторонами заранее. Но теперь он требовал в обмен на сопровождение новых заложников, включая Поттинджера и еще двух дипломатов, а также приказал не двигаться дальше, объяснив остановку необходимостью получить сначала разрешение вождей племени курдов, стерегущих дальнейший путь. И, как ни дико это звучит, Элфинстон еще раз поверил ему и согласился встать лагерем, одолев за два чрезвычайно дорого обошедшихся дня всего шестнадцать километров. Он также принял требование Акбара дать трех новых заложников, и еще трое были вынуждены отправиться в афганский лагерь. Тогда даже трудно было представить, что им несказанно повезло.
    На следующий день, 8 января, беспорядочная колонна вступила в тесное, продуваемое всеми ветрами шестикилометровое ущелье. Обещанного Акбаром эскорта так и не было, но дальнейшая задержка грозила серьезными потерями от обморожения и голода, ибо обещанного провианта также никто не доставлял. Но самое плохое заключалось в том, что отсутствовали и всякие признаки договоренности о безопасном проходе. Вскоре для всех, кроме Элфинстона, стало ясно, почему Акбар потребовал остановиться: остановка эта дала время его соплеменникам с джизейлями занять удобные позиции на высоких окружающих перевал скалах.
    «Пересекая Хурд-Кабульское ущелье, мы потеряли множество людей и вещей», — восстановил по памяти в Джелалабаде свою ужасную запись в дневнике доктор Брайдон. «Высоты были заняты врагом, который вел непрерывный огонь по колонне. Было огромное число убитых… и еще больше раненых». К тому времени, как основная часть колонны добралась до выхода из ущелья, множество обмороженных людей еще тянулись по нему, и курды совершали постоянные вылазки, убивая отставших. В тот день в ущелье погибло около трех тысяч человек, включая множество женщин и детей. В 44-м полку осталось двести человек, около ста двадцати в каждом из четырех батальонов индийской пехоты, сто семьдесят — в иррегулярных частях, и столько же в 5-м полку легкой кавалерии. Теплую одежду с окоченевших трупов срывали и друзья, и враги. Сам Брайдон не мог подтвердить этого, но некоторые утверждали, что видели среди нападавших и Акбара, который якобы на персидском языке, известном многим англичанам, призывал «щадить» британцев, а на пушту — языке местных племен — «убивать» их.
    Несмотря на это и другие очевидные свидетельства предательства принца, на следующий день, 9 января, Элфинстон опять поверил ему. Теперь Акбар предложил взять под свою защиту оставшихся в живых раненых английских офицеров, а также их жен и детей, обещая провести их в Джелалабад по менее опасной дороге. Элфинстон согласился и на это! В сопровождении людей Акбара уехали девятнадцать человек: двое мужчин, восемь женщин и девять детей, в том числе и вдова Макнотона. И больше их никто никогда не видел, хотя офицеры, ранее отданные в заложники, через несколько месяцев вернулись в целости и сохранности.
    После отъезда этих людей атаки на колонну возобновились. На следующий день Брайдон писал: «Это был ужасный марш — мы шли неведомо куда, ослепнув от сверкания снегов, под непрерывным огнем врага, и вновь погибло множество офицеров и солдат». Среди погибших было не меньше трех врачей — товарищей Брайдона и по крайней мере семеро других офицеров. «Холод и непрерывные атаки лишили сил плохо одетых индийцев и оставили их беззащитными перед нападавшими со всех сторон афганцами», — отмечал он. К тому времени, когда спустились сумерки, «в живых оставалась только горстка сипаев». Согласно подсчетам, на этот момент из всех британских и индийских частей, вышедших из Кабула пять дней назад, осталось в живых не более семисот пятидесяти человек, а из двенадцати тысяч вышедших с ними гражданских лиц — только треть.
    Пока эта бойня продолжалась, сам Акбар не показывался на глаза, уверяя, что делает все возможное для сдерживания местных племен, которых толком не контролируют даже собственные вожди. Возможно, в этом утверждении и заключалась доля правды, но реальных свидетельств его попыток заставить вождей сдерживать людей от нападения на отступавших не было.
    Удивительно, но даже и в таких условиях Элфинстон все еще принимал на веру все торжественные заверения Акбара. Двумя днями позже, 12 января, Акбар еще раз предложил ему обеспечить безопасность прохода. К тому времени силы Элфинстона сократились менее чем до двухсот военных и приблизительно двух тысяч гражданских. Генерал чувствовал, что выжить можно, только заключив соглашение с Акбаром, и для этой цели со своим заместителем и еще одним офицером поехал к нему в лагерь. Разумеется, принц снова обманул его, и тогда даже Элфинстон понял, что Акбар не сможет их защитить даже при всем своем желании. Генерал попросил позволения вернуться к отряду, но Акбар отказал ему, таким образом добавив ко все возраставшей компании заложников и английского командующего. Тем не менее Элфинстон сумел тайно передать с возвращавшимся к отряду офицером приказ выступать немедленно.
    Дождавшись темноты, англичане на этот раз сумели оторваться от противника, но ненадолго. В очередном узком проходе, в Джагдалакском ущелье, сложили головы почти все высшие британские офицеры: Анкетиль, Чемберс, адъютант Эльфинстона — майор Тэн, командир конной артиллерии капитан Николл и многие другие. Афганцы устроили там большой завал, намереваясь стрельбой из-за камней заставить отряд остановиться. Однако, не ожидая, что англичане выступят ночью, они оставили этот завал без присмотра. Солдаты голыми руками начали разбирать камни, и тогда афганцы атаковали их с тыла. «Произошло ужасное смятение, и всякой дисциплине пришел конец», — писал Брайдон. Теперь каждый был только сам за себя. В темноте Брайдон чутьем понял, что его окружили, но ускакать не успел — его стащили с коня, и какой-то дикарь ударил его длинным, похожим на меч афганским кинжалом. Спасло доктора чудо: не окажись в его фуражке номера «Блэквуд мэгазин», афганец, несомненно, убил бы его. Тем не менее клинок отхватил изрядный лоскут кожи с головы. «Едва не потеряв сознание, я все же смог подняться на колени», — рассказывал Брайдон и, увидев занесенный для следующего удара клинок, успел кончиком сабли отрубить противнику несколько пальцев. Тот бросил клинок и скрылся во тьме, оставив Брайдона в полном одиночестве.
    Несмотря на ранение в голову, доктор сумел вскарабкаться по частично разрушенному завалу, не привлекая внимания врагов, которые, видимо, устремились преследовать остальных. Спотыкаясь о груды трупов, он наткнулся на смертельно раненного кавалериста. Залитый кровью солдат с простреленной грудью попросил Брайдона взять его пони, пока этого не сделал кто-нибудь другой, и в следующее же мгновение скончался. Глубоко признательный неизвестному благодетелю, Брайдон вскочил на пони и поспешно умчался во тьму, надеясь догнать выживших товарищей.
    Здесь надо иметь в виду, что в данном случае речь идет не о пони в нашем понимании, а о лошадях местной породы кадагани. Вот как описывает их доктор русской миссии Яворский: «Цепкий кадагани не знает, что такое трудная и скользкая дорога… для него лишь была бы какая-нибудь трещинка в скале, куда бы он мог поставить копыто. А раз копыто поставлено — нога стоит твердо, словно впилась в скалу. Кадагани знает дорогу и свойства почвы лучше всякого всадника. И ведь что за дрянь лошаденка на вид! Просто глядеть не на что: маленькая, худенькая, горбатая, вислоухая, с побитой спиной! Однако из 10 жеребят выхаживается лишь 2–3 нужных, у которых специально развивается только два аллюра — тропот или переступь и карьер. Зато уж в них они безупречны и развивают скорость до 15 верст в час».
    Проскакав на этом пони через Джагдалакское ущелье, Брайдон обнаружил, что пробились всего шестьдесят пять человек: двадцать офицеров и сорок пять солдат, а также конная группа количеством в пятнадцать сабель, к которой и примкнул Брайдон. Всадники решили двигаться вперед в надежде как можно скорее достичь Джелалабада. Остальные заняли лежащее на пути, примерно в сорока километрах от Джелалабада, селение Гандамак. Они понимали, что находятся теперь всего в одном дне пути от британского гарнизона и — спасения. Но, увы, как стало известно впоследствии, вскоре путь им преградили афганцы. Намного уступая в численности неприятелю, солдаты поняли, что их шансы на спасение ничтожны и, располагая только двадцатью ружьями с двумя зарядами на каждый, выстроились в каре, решив дорого продать свои жизни.
    Увидев это, афганцы предложили им договориться, уверяя в том, что перемирие окончательно согласовано и что для обеспечения безопасности британцам нужно только сложить оружие. Те, подозревая очередную западню, отказались, тогда афганцы попытались разоружить их силой. Вспыхнул рукопашный бой. Истратив боеприпасы, англичане сражались штыками и саблями. Один офицер, прежде чем пасть, зарубил пятерых афганцев. В плен были взяты только четверо, остальные, в большинстве своем солдаты 44-го пехотного полка, пали в бою.
    Тем временем в двенадцати милях восточнее, ничего не зная о судьбе своих товарищей, спешил к Джелалабаду конный отряд. В отряде, помимо Брайдона, оставались три капитана, три младших офицера, еще один доктор и полдюжины нижних чинов. В селении Фаттахабад, всего в двадцати километрах от Джелалабада, им предложили поесть. Смертельно голодные, они согласились и решили немного передохнуть, пока готовят еду. Селение казалось таким мирным, а война — где-то далеко позади… Но пока они отдыхали, тем, кто ждал за раскинувшимися невдалеке холмами, подали тайный знак. Внезапно англичане увидели, что к селению со всех сторон несется множество вооруженных всадников. Они схватили оружие и бросились к лошадям, но на них набросилась часть жителей, а прочие открыли огонь по тем, кто успел вскочить в седло и пуститься вскачь. Вырваться удалось только пятерым, включая Брайдона. Однако очень скоро преследователи настигли и эту горстку. Однако Брайдону вновь чудом удалось ускользнуть, хотя и на этом его испытания еще не закончились. До Джелалабада оставалось почти двадцать километров, и он еще трижды сталкивался с враждебно настроенными афганцами.
    Сначала на него напали около двадцати всадников, которые швыряли в него камни и пытались достать своими кинжалами. «С трудом пустив пони в галоп и зажав зубами поводья, я отмахивался саблей направо и налево, пока не прорвался. Кинжалами они достать меня не смогли, но парой камней попали», — записал он. Через несколько миль ему встретилась еще одна группа, в которой оказался афганец, вооруженный джезейлью. Ткнув изможденного пони острием сабли, Брайдон вновь сумел заставить его перейти в галоп. Афганец выстрелил из джезейли едва ли не в упор, пуля перебила клинок и ранила пони в пах навылет. Однако пока афганец перезаряжал ружье, Брайдон умчался.
    Добравшись уже до равнины, доктор вновь увидел группу всадников и, подумав, что это английский конный патруль из Джелалабада, свернул в их сторону. Слишком поздно он понял, что это были афганцы. Увидев, как порывисто он разворачивается и пытается уйти, они послали одного человека проверить, кто это. Тот, догадавшись, что перед ним англичанин, хотел зарубить его, но Брайдон сумел отразить удар своим сломанным клинком. Афганец, развернувшись на месте, бросился в новую атаку. «Тогда, пытаясь упредить его, я запустил ему в голову обломком моей сабли», — писал Брайдон. Афганец увернулся, и удар его кинжала пришелся по левой руке доктора, в которой тот держал поводья. Почувствовав, как рука мгновенно онемела, доктор перехватил повод другой рукой. «Должно быть, мой враг подумал, что я собираюсь достать пистолет, поскольку он тут же развернулся и во весь опор бросился прочь», — предположил Брайдон.
    Однако пистолет, как с ужасом обнаружил Брайдон, выпал из кобуры, и теперь доктор остался совсем безоружным. Рана в паху пони сильно кровоточила, и надежды на то, что животное продержится долго, не оставалось. Брайдона начали одолевать и собственные раны, усугубленные голодом и нервным истощением, — и впервые за восемь кошмарных дней силы начали оставлять его. «Вся энергия, казалось, покидает меня», — писал он. Доктор испугался, что от полного измождения свалится с седла. Афганцы могли в любой момент напасть снова, и доктор знал, что теперь уже шансов у него нет. «Я стал нервным и пугался теней», — рассказывал он. Но до Джелалабада оказалось ближе, чем он предполагал, — и именно в этот момент его заметил дозорный со стены города…
    Итак, из более чем шестнадцати тысяч покинувших Кабул душ, доктор Брайдон оказался первым, кто достиг безопасного убежища в Джелалабаде и в тот роковой день 13 января 1842 года принес весть о бедствии, постигшем армию Элфинстона. К счастью, как впоследствии выяснилось, он оказался не единственным уцелевшим. Помимо заложников, которых удерживал Акбар, также избежали смерти множество сипаев и прочих индийцев, которым удалось укрыться в горных пещерах и подземельях. В течение последующих месяцев они потихоньку разными путями смогли добраться до дома. Окончательно оправившийся от ран Брайдон был изображен на одной из самых знаменитых картин Викторианской эпохи «Остатки армии», которую написала леди Батлер. Доктор с сожалением заметил, что благородный пони, также запечатленный на полотне, пал от ран. «Бедное животное, едва попав в конюшню, упало и больше уже не поднялось», — записал доктор.
    Ни Брайдон и никто в гарнизоне не знали тогда о судьбе, постигшей у Гайдамака воинов 44-го пехотного полка. Много ночей подряд разводили большой костер перед Кабульскими воротами Джелалабада. За ним тщательно следили, постоянно подкладывая дрова и убирая золу, ведь он должен был указать путь тем, кто может попытаться пересечь открытую равнину и добраться до города под покровом темноты. Но никто не пришел…
    По этому поводу Терентьев пишет: «Англичане принуждены были бежать из Афганистана зимой и в Хурд-Кабульском ущелье полегли все до единого под ударами мстительных афганцев! Так позорно кончилась английская экспедиция, стоившая до 300 миллионов рублей! Наши уступили стихийным силам природы, англичане же — презираемому неприятелю».
    Английский престиж в Средней Азии сильно пошатнулся. Эмир Бухарский, все это время выжидавший, чем закончится конфликт в Афганистане, узнав об этих событиях, немедленно обезглавил Конолли и Стоддарта…
    Доктор Яворский почти сорок лет спустя писал об этом событии следующее: «…причиною катастрофы 1841 года, в которой погибла 20-тысячная английская армия, было национальное чувство афган, любовь к свободе, протест туземцев против всепоглощающего захвата „красных мундиров“. Хурд-Кабульское ущелье имеет то же значение для афган, как Саламин для древних греков, то же, что для нас, русских, Москва 1812 года».
4
    Страшные новости, принесенные доктором Брайдоном, получившим прозвище «посланец смерти», через две недели дошли и до лорда Окленда, как раз покидавшего пост генерал-губернатора в Калькутте. Удар этот, по словам его сестры Эмили, состарил лорда сразу на десять лет. Мир изменился до неузнаваемости. Еще несколько недель назад послание Уильяма Макнотона из Кабула уверяло, что все находится под надежным контролем, и вот теперь вся азиатская политика оказалась в руинах. Долгосрочная линия на создание в Афганистане дружественной власти с целью избавить Индию от угрозы русских вторжений привела к одному из тяжелейших поражений, когда-либо испытываемых английской армией.
    Английской гордости и престижу был нанесен сокрушительный удар. «Орда примитивных дикарей, вооруженных самодельным оружием, перебила представителей величайшей армии мира». Теперь позор, перенесенный Санкт-Петербургом из-за неудачного похода в Хиву, казался британцам ничтожным по сравнению с позором их бегства из Кабула. Лондон не знал о катастрофе еще целую неделю. Затем в «Таймсе» появилось сообщение, набранное самым крупным шрифтом и гласившее: «С прискорбием объявляем, что полученные нами экстренные сведения… чрезвычайно бедственны и печальны». А несколькими днями позже в передовице появились нападки на Санкт-Петербург, «чьи тайные агенты „изучают с величайшей тщательностью“ пути, ведущие в британскую часть Индии». И на основании этого в статье утверждалось, что именно из-за все возрастающего влияния Санкт-Петербурга на афганские племена англичане и вынуждены были вмешаться.
    В статье отчетливо утверждалось также, что восстание было слишком хорошо организовано, чтобы его можно было счесть стихийным, и высказывалось подозрение относительно того, почему первым был убит именно сэр Александр Бернс, «самый ярый противник русских агентов». Вот он, стандартный аргумент, опирающийся на вопрос: «Кому выгодно?». Однако далеко не все были столь уверены в русском вмешательстве, зато все, включая герцога Веллингтона, обвиняли генерала Элфинстона в том, что он не подавил восстание в самом зародыше, и лорда Окленда в том, что он ввязался в столь безумную затею. Новое правительство тори, возглавляемое сэром Робертом Пилем, откровенно умывало руки, недвусмысленно возлагая ответственность за трагедию на вигов и их главу Мельбурна, в свое время одобрившего план вторжения.
    Но Британия не размышляла и не делала выводов, она требовала возмездия, и власти были вынуждены провести расследование и решить, как «наказать афганцев за предательство». Ставленник тори, их давняя опора в Индии и трижды президент контрольного совета лорд Элленборо как раз отправился заменить Окленда на посту генерал-губернатора. Он узнал о катастрофе, только прибыв в Мадрас 21 февраля, и, будучи полон стремления начать наконец проведение новой политики режима строгой экономии, к которой он призывал все последнее время, требуя вывести английские войска из Афганистана, теперь оказался в совершенно непредвиденной ситуации. Той же ночью на пути в Калькутту он написал Пилю, что намерен восстановить честь Британии, преподав афганцам урок, который те позабудут не скоро.
    В столице Элленборо узнал, что его предшественник, стремясь ослабить натиск на гарнизоны Джелалабада и Кандагара и попытаться освободить английских заложников, удерживаемых Акбаром, уже послал войска в Пешавар. Новый генерал-губернатор принял руководство и начал активные действия. Тридцать первого марта войска под командованием генерал-майора Джорджа Поллока, захватили Хайберский перевал, потеряв при этом всего четырнадцать солдат. Фланговые отряды Поллока захватили высоты, и изумленные афганцы впервые оказались под обстрелом сверху. Через две недели под звуки шотландской песенки «Oh, but ye’ve bin lang a’coming» (Ox, как ты долго был в пути) в Джелалабад прибыл отряд поддержки. В те же дни подающий большие надежды британский командующий генерал сэр Уильям Нотт ликвидировал угрозу гарнизону со стороны афганцев под Кандагаром. И он, и Поллок с нетерпением ждали приказа ударить по Кабулу, чтобы отомстить за унизительное поражение Элфинстона, не говоря уже о смерти Бернса, Макнотона и прочих многочисленных жертв.
    Но тут пыл столь агрессивно настроенного поначалу лорда Элленборо вдруг почему-то пошел на убыль. Ссылаясь на истощение и так уже едва ли не исчерпанной индийской казны, на решительный отказ Лондона участвовать в расходах на карательную экспедицию и на возможность новой катастрофы, генерал-губернатор стал утверждать, что Поллоком и Ноттом афганцам уже преподан достаточный урок. «На этот раз мы победили, и наша военная репутация восстановлена», — писал он Пилю. Лорд приказал обоим генералам с отрядами вернуться в Индию, оставив заложников в руках Акбара. В конце концов, англичане все еще удерживали Дост-Мухаммеда, а шах Шуджа то ли на самом деле, то ли в представлении Элленборо из-за прочных стен Бала Хиссара продолжал, пусть даже только номинально, управлять Афганистаном. Элленборо доказывал, что вывод из Афганистана британских войск даст возможность вести переговоры по освобождению заложников в более спокойной атмосфере.
    Лорд еще не знал, что несчастного Шуджи уже нет в живых: пока войска Поллока отвоевывали Хайберский перевал и путь к Джелалабаду, шаха выманили из Бала Хиссара якобы для переговоров. Пятого апреля 1842 года шах Шуджа-уль-Мульк покинул Бала Хиссар под конвоем и двинулся в лагерь под Кабулом, где располагались остатки его войска. Когда шах приблизился к лагерю, из засады раздался ружейный залп, и шах был убит. Триумф Акбара, однако, оказался недолгим — вожди племен, все больше опасаясь перспектив правления его самого или Дост-Мухаммеда, развернули жестокую борьбу за власть. Практически в это же время вспыхнул конфликт и между влиятельными группировками в стане англичан. Приказ Элленборо Поллоку и Нотту покинуть Афганистан, не дав, по их мнению, достаточного урока убийцам, был с тревогой и недоверием встречен как офицерами, так и солдатами, требовавшими крови за кровь. Сразу же возникло противостояние между двумя генералами и новым генерал-губернатором, и весь высший офицерский состав Индии и Англии принял сторону первых.
    Для отсрочки вывода обоих гарнизонов быстро нашелся целый ряд оправданий: погода, нехватка снаряжения, отсутствие денег и так далее, в то время как давление на Элленборо с целью добиться изменения его позиции с каждым днем становилось все сильнее. Лондонские ястребы нашли ценного союзника в лице герцога Веллингтона, все еще являвшегося членом кабинета, который обратился к Элленборо со следующими словами: «Не думаю, что вопрос о важности восстановления нашей репутации на Востоке является для вас неожиданным». Даже премьер-министр сэр Роберт Пиль, поначалу всячески подталкивавший генерал-губернатора к чрезмерной осторожности, под давлением общественного мнения дрогнул и послал ему письмо, предлагая принять более решительные меры.
    Элленборо оказался перед дилеммой: либо признать свою прежнюю неправоту, либо быть обвиненным в отказе от попытки освобождения заложников и спасения чести и репутации британской армии. И в этой обстановке нарастающей изоляции Элленборо наконец нашел выход: он не стал отменять приказ об эвакуации, но разрешил Поллоку и Нотту осуществлять вывод войск, если они сочтут это целесообразным в военном отношении, по пути от Кабула. «Ничуть не изменив своей точки зрения, лорд Элленборо изменил возможность ее понимания», — отметил Кэй. Элленборо критиковали за то, что таким образом он переложил всю ответственность на плечи Поллока и Нотта, однако ни один из генералов на это не пожаловался. Они получили то, что хотели, и началось состязание за первенство, хотя солдатам Нотта из Кандагара до Кабула предстояло пройти для этого более четырехсот километров, а войскам Поллока менее двухсот.
    Пробиваясь тем же путем, каким семь месяцев назад пробивались из Кабула злосчастные колонны Элфинстона, люди Поллока постоянно встречали многочисленные свидетельства страданий и бед. Повсюду валялись скелеты. «Сваливая тела в кучи по пятьдесят и по сто, афганцы проезжали по ним колесами наших орудий, круша черепа наших товарищей, и так едва не на каждом ярде», — записал один офицер. Некоторые даже сумели опознать останки и вещи прежних друзей. Несмотря на распоряжение Элленборо проявлять сдержанность по отношению к местному населению, нараставшая ярость солдат приводила к многочисленным случаям жестокости. Рассказывают, что в одном селении вырезали всех мужчин, достигших половой зрелости, женщин изнасиловали, некоторых убили. «Вопли и мольбы были бессильны, лишь жестокие проклятия слышались в ответ. Поднимались ружья, щелкали курки, и счастлив был тот, кто падал замертво сразу», — рассказывал один молодой офицер. Он же, потрясенный увиденным, написал, что английские солдаты мало чем отличались от «наемных убийц». Капеллан, присутствовавший при взятии одного кишлака, откуда уже после капитуляции открыли по англичанам огонь, говорил, что немногим священнослужителям довелось видеть подобное. Правда, при этом он добавил, что «в таких обстоятельствах» подобные ужасы практически невозможно предотвратить — как ни прискорбно, они сопутствуют всем войнам.
    Как бы то ни было, состязание за право войти в афганскую столицу первыми выиграли солдаты Поллока. Они добирались до Кабула в пять раз дольше, чем тем же самым путем доктор Брайдон, и, подойдя к городу 15 сентября, тут же обнаружили, что врагов, включая самого Акбара, в городе нет. Той ночью англичане разбили лагерь на ипподроме, построенном еще при Элфинстоне три года назад, и на следующее утро без единого выстрела вступили в Бала Хиссар. Через несколько минут над Кабулом вновь взмыл Юнион Джек, но еще очень многое, включая почерневшие руины дома Бернса, напоминало здесь о событиях, за которые они прибыли мстить. «Нам предстало печальное зрелище. Узкая улица, на которой стоял дом, была испещрена многочисленными оспинами ружейных пуль, несомненно свидетельствующих о ярости бушевавшей здесь схватки», — рассказывал один офицер из отряда Нотта. Этот офицер и его спутники вернулись в лагерь «совсем не расположенными к каким-либо разговорам… и переполненными чувствами горя и досады, вполне естественными после таких сцен».
    Со смертью шаха Шуджи-уль-Мулька Кабул остался без правителя, и Поллок, будучи старшим по званию из двух командующих, да еще и наделенный лордом Элленборо политическими полномочиями, немедленно посадил на трон сына Шуджи, Фатту, таким образом сделав его очередной британской марионеткой. Теперь надо было попытаться освободить английских заложников, которых удерживал Акбар. Для этой важнейшей и опасной задачи был избран капитан сэр Ричмонд Шекспир, уже продемонстрировавший свои способности в Хиве двумя годами ранее. Охрану капитана обеспечивал мощный отряд кызылбаши — нерегулярной конницы, представленной заклятыми врагами Акбара. Однако многие все равно опасались, что Шекспир может стать еще одним заложником принца. Путь его лежал в провинцию Бамиан, где, по самым последним данным, находились вражеские отряды численностью до двенадцати тысяч человек. Шекспира это не пугало и, отправив вперед посыльных, которым он поручил попытаться сообщить заложникам о грядущей помощи, капитан выступил в двухсоткилометровый поход, сопровождаемый отрядом из шестисот вооруженных всадников.
    К тому времени число британских пленников пополнилось теми, кого афганские племена захватили в пути, и составляло двадцать два офицера, включая Элдреда Поттинджера, тридцать семь нижних чинов, двенадцать офицерских жен и двадцать два ребенка. Несколько месяцев их держали в Кабуле в относительном комфорте и неплохо с ними обращались, но во время движения отрядов Поллока и Нотта к столице всех их вывезли в отдаленную глинобитную крепость, расположенную возле Бамиана. В августе же им сообщили, что вскоре их всех отправят в Бухару, куда не сможет добраться никакая спасательная экспедиция, а если англичане займут Кабул и Акбару придется бежать, то их просто продадут в рабство. Понимая, что времени на раздумья у них нет, несколько офицеров во главе с Поттинджером попытались при помощи изворотливого Мохан Лала подкупить командира афганской охраны. Тот колебался, но скоро в Бамиан стали поступать сведения о том, что англичане быстро продвигаются к Кабулу и что Акбар готовится бежать. Тогда, проигнорировав указание последнего отправить заложников в Туркестан, охранник согласился освободить их за двадцать тысяч рупий наличными и ежемесячный пенсион в тысячу рупий.
    Заручившись его поддержкой, англичане фактически стали хозяевами своей тюрьмы и подготовили ее к обороне, чтобы иметь возможность продержаться в ней до подхода спасательной экспедиции. От имени Соединенного Королевства они сместили афганского губернатора, подняли Юнион Джек, обложили налогами торговые караваны и установили дружественные отношения с вождями местных племен. В то же время они планомерно готовились к осаде. Поскольку многие офицеры и солдаты после ран и болезней были слишком слабы, чтобы держать в руках оружие, англичане пообещали двумстам своим прежним охранникам четырехкратное вознаграждение, если те останутся с ними до освобождения. Именно в этот момент и пришло известие, что Кабул пал, а к ним направляется капитан Шекспир с кызылбаши. Поскольку Акбар бежал, заложники немедленно покинули форт и вышли к ним навстречу.
    Встреча эта оказалась чрезвычайно волнующей, многие плакали. Восемь месяцев не имевшие никаких вестей извне, бывшие пленники забросали Шекспира вопросами, а он в свою очередь узнал, что больной и сломленный происшедшим генерал Элфинстон умер еще в апреле, избавившись от позорной участи оказаться перед судом общественности или даже, возможно, как один из виновников катастрофы перед трибуналом. Еще Шекспир узнал, что у заложниц родилось четверо детей, а жена одного сержанта даже сбежала со своим похитителем.
    Теперь, когда заложники были освобождены, британцам осталось только свести с афганцами последние счеты. Поллок намеревался взорвать Бала Хиссар, главный символ Афганистана, но преданные Британии афганцы умолили его не делать этого, поскольку в этом случае они оставались беззащитными. Тогда вместо этого Поллок решил снести большой крытый рынок Кабула, широко известный по всей Азии, поскольку именно его украшал девять месяцев назад расчлененный труп Макнотона. Саперы Поллока успешно справились с задачей, но уничтожение столь массивного сооружения продолжалось целых два дня.
    Генерал отдал строгий приказ не причинять ущерба никому и не покушаться на имущество жителей старого города. Однако многие «кричали, что Кабул отдан на разграбление», — писал майор Генри Роулинсон, политический советник Нотта, и потому, во избежание грабежей, под охрану взяли основные ворота и районы, примыкавшие к рынку. Но и это не помогло. Солдаты и даже прислуга лагеря ринулись в город, грабя магазины и поджигая здания. Разрушали дома, магазины, лавки, били и правых, и виноватых, пострадали даже дружественные кызылбаши, и целые районы Кабула буквально сровняли с землей. Среди потерявших все оказалось и пятьсот индийских семей, которым теперь пришлось просить разрешения вернуться домой в обозе английских войск. Триумф начинал превращаться в позор, и стало ясно, что британцам пора уходить.
    Вот как писал об этом Л. И. Яворский: «Вторая катастрофа 1842 года была делом дикой мести, делом, имевшим громкое название „восстановления“ будто бы народной чести. В этом „восстановлении“ англичане сравнялись с дикарями, которые руководятся в своих действиях единственно необузданными инстинктами. И над кем они производили экзекуцию! Над войсками, которые разбили их в Хурд-Кабульском ущелье? Нет, над безоружным и беззащитным народом! Над опустевшими зданиями и базарами! Город был разрушен, а победители, гордые успешным выполнением восстановления военной чести Англии, поспешили убраться обратно за Инд! Дело, достойное Чингиз-хана, приносит свои плоды. Англичанин, так кичащийся своей цивилизацией, здесь в Афганистане глубоко презирается, даже само слово „инглиз“ составляет здесь бранное слово».
    11 октября реявший над Бала Хиссаром Юнион Джек был спущен, и на следующее утро авангард находился уже в пути, далеко от Кабула. Англичане еще раз прошли по дороге скелетов, по via dolorosa предыдущей зимы, ведущей к Хайберскому перевалу, и направились домой. Британия, чья честь номинально была восстановлена, решила, что афганскую политику временно — и, возможно, надолго — нужно предоставить самим афганцам. Таким образом закончилась Первая англо-афганская война, как теперь историки называют эти события.
    Однако, несмотря на пышное празднование победы, устроенное лордом Элленборо, все понимали, что Британия получила жесточайший урок. И никакое множество розданных медалей, воздвигнутых триумфальных арок, полковых фейерверков и других торжественных представлений не могло скрыть всей горечи и сарказма случившегося. Едва англичане покинули Афганистан, как там снова началось кровопролитие, через три месяца Фатту свергли, и британцы безропотно позволили Дост-Мухаммеду вернуться на трон, отнятый у него такой ужасной ценой. Дост-Мухаммед прибыл в Лахор 20 января 1843 года, где ему устроили триумфальную встречу, а затем через Пешавар — Джелалабад — Гандамак — Джагдалак он приехал в Кабул, где тоже был встречен с триумфом и правил Афганистаном еще двадцать лет. Теперь уже никто не сомневался, что восстановить порядок в Афганистане сможет только Дост-Мухаммед. Круг замкнулся.

Константинопольский кризис

Мы слышим клеветы, мы знаем оскорбленья
Тысячеглавой лжи газет,
Измены, зависти и страха порожденья.
Друзей у нашей Руси нет!

Неизвестный автор

    Согласно энциклопедическим изданиям, поводом для начала Первой англо-афганской войны стала командировка в 1837 году поручика Виткевича к шаху Кабула Дост-Мухаммеду, который к тому моменту уже в течение десятка лет воевал со своим родственником Шуджой-уль-Мульком, сидевшим в Индии и поддерживавшимся Британией. Лондон расценил миссию Виткевича как намерение Петербурга укрепиться в Афганистане с перспективой проникновения в Индию и предпринял ответные шаги.
    Точно так же начало Второй англо-афганской войны связывается с миссией в Кабул генерала Столетова. Таким образом, получается, что обе англо-афганские войны XIX века были спровоцированы русскими.
    Так ли это было на самом деле? С Виткевичем и краткой историей Первой англо-афганской войны мы уже познакомились. Теперь стоит разобраться и со второй вкупе с миссией генерала Столетова, чтобы понять — каким именно образом русский генерал умудрился спровоцировать англичан на вторую афганскую войну после всех ужасов первой.
    Николай Григорьевич Столетов, старший брат известного физика, закончив, помимо Академии Генерального штаба, еще и Московский университет, внес значительный вклад в географическое изучение восточного побережья Каспия и Амударьинской территориальной области. Еще летом 1865 года Столетов был переведен Милютиным с Кавказа в Ташкент, где, занимаясь военно-административной работой, хорошо изучил положение дел в Прикаспийском крае и Средней Азии. Он трижды с дипломатической миссией посетил Персию и Афганистан, одновременно собирая о них разносторонние сведения.
    Затем, 12 апреля 1877 года, в день начала русско-турецкой войны, Столетов был назначен командиром болгарского народного ополчения и вскоре оказался в числе руководителей обороны Шипки. Одна из горных вершин Болгарии с тех пор носит его имя. Затем он вновь был откомандирован в Среднюю Азию, где ему пришлось выступить в неожиданной роли российского посланника в Кабуле. Каким же образом этот замечательный человек, георгиевский кавалер, национальный герой Болгарии, смог стать причиной войны, принесшей столько бед афганскому народу и чрезвычайно невыгодной для России?..
    Миссия Столетова была послана в Кабул в связи с Константинопольским кризисом. Но, прежде чем этот кризис разразился, в интересующем нас регионе происходили следующие события, растянувшиеся на десятилетие и ставшие трамплином не только для Второй англо-афганской войны, но и для второго раунда противостояния России и Англии в Азии, имеющего более реалистическое название — Схватка на Крыше мира.
1
    Русское правительство и русских военных давно уже беспокоила активность британских офицеров, исследователей и путешественников в регионе, который, по их мнению, относился к сфере влияния России. Особенно встревожила наместника Ташкента, генерала Кауфмана, отправленная вице-королем Индии лордом Мейо британская «торговая» миссия, возглавляемая старшим политическим советником сэром Дугласом Форсайтом к Якуб-беку, владыке Кашгара.
    Мусульманский владыка к тому времени уже проявил чрезвычайную враждебность к России. Он усилил военные посты на общей границе и запретил въезд русских купцов. Русские военные решили, что Британия наконец отказалась от политики «искусного бездействия» и собирается, взяв Кашгар под свою защиту, монополизировать там торговлю. На самом деле с Кашгаром у англичан тоже возникло немало проблем, неведомых русским. В Яркенде британская миссия сразу же обнаружила, что Якуб-бек находится на востоке своих владений, более чем за тысячу километров, и неизвестно, когда вернется. Англичане заподозрили, что сделано это из осторожности, дабы приемом британской миссии не навлечь на себя гнева русских. Как бы то ни было, миссии пришлось вернуться в Индию ни с чем.
    Такое неуважительное поведение по отношению к посланцам Британии какого-то мелкого азиатского царька высокомерным англичанам показалось неслыханной наглостью. Этот неожиданный «от ворот поворот», независимо от того, явился он преднамеренным или нет, они опять восприняли как серьезный удар по престижу Британии в Азии — и именно в этот момент Санкт-Петербург сделал первый из решающих шагов, значительно усиливших политическое и стратегическое положение России.
    Девятнадцатого октября 1870 года министр иностранных дел России князь Горчаков направил в российские посольства для вручения правительствам государств, подписавших Парижский трактат 1856 года, циркуляр о решении России не соблюдать часть статей этого договора. Момент для заявления был выбран исключительно удачно. Главный «гарант» Парижского трактата — Франция — в начале сентября потерпела от Пруссии сокрушительное поражение под Седаном, и Пруссия обещала России поддержку. Австро-Венгрия не рискнула выступить против России из опасения подвергнуться новому нападению Пруссии. Еще совсем недавно, в 1866 году, последняя, разбив австрийскую коалицию, вынудила Австрию согласиться на полное преобразование германского союза и выйти из него совсем, отдать Италии Венецианскую область, уступить Пруссии свои права на Шлезвиг-Голштейн, уплатить двадцать миллионов талеров контрибуции и признать те территориальные изменения в северогерманских областях (за исключением Саксонии), которые признает нужным прусское правительство. Италия, вследствие договора 1865 года, была заодно с Пруссией. Таким образом, оставалась одна Англия, но она всегда избегала единоличных военных действий.
    Парижский трактат ставил Россию в несправедливое и опасное положение, так как Турция, Англия и Франция сохраняли право содержать свои военные эскадры в Средиземном море. Появление в военное время с согласия Турции иностранных судов в Черном море «могло явиться посягательством против присвоенного этим водам полного нейтралитета» и делало Причерноморское побережье России открытым для нападения. В своем циркуляре Россия заявляла, что Парижский трактат неоднократно нарушался державами, подписавшими его. Поэтому, отмечалось в циркуляре, Россия «не может долее считать себя связанной» положениями трактата, которые ограничивают ее суверенные права и безопасность на Черном море. В то же время царское правительство заявляло о намерении соблюдать все остальные пункты Парижского договора.
    Циркуляр Горчакова произвел в Европе впечатление «разорвавшейся бомбы». Особенно враждебно встретили его правительства Англии и Австро-Венгрии, ибо последняя тоже была всегда не прочь присоединиться к интригам против России. Однако обеим странам пришлось ограничиться лишь словесными протестами. Английский кабинет, резко возражая против одностороннего пересмотра трактата, выступил с предложением созвать по этому вопросу конференцию держав, участвовавших в его подписании. В свою очередь, венское правительство заявило, что Парижский трактат может быть отменен только с согласия всех подписавших его держав. Против одностороннего решения возразило и итальянское правительство. Франция была занята собственными делами. Что касается Пруссии, то Бисмарк, конечно, был «раздражен» таким выступлением России, но ему оставалось лишь выполнить свое обещание. Он заявил, что поддерживает требование России об отмене «самых неудачных» статей трактата. Неожиданная поддержка была оказана и Соединенными Штатами, которые заявили, что никогда не признавали постановлений Парижского трактата об ограничении прав России на Черном море.
    Вот что мы находим по этому поводуу Хопкирка: «Новость вызвала в Лондоне переполох, поскольку цель запретов состояла в том, чтобы держать русский флот подальше от турецких проливов и Средиземноморья, гарантируя Британии безопасность жизненно важных путей сообщения с Индией. Однако, не заручившись поддержкой других европейских держав, англичане ничем не могли помешать России, разве что объявить ей войну, чего британское правительство отнюдь не желало».
    В результате этих событий 13 марта в Лондоне после длительных переговоров состоялось подписание соответствующей конвенции. Все государства, участвовавшие в подписании Парижского договора, отказались от дискриминационных ограничений в отношении свободы судоходства в Черном море и проливах. Было также подтверждено суверенное право России на строительство и содержание здесь военного флота. Это был крупный дипломатический успех России. Ф. И. Тютчев восторженно поздравлял Горчакова:

Да, Вы сдержали Ваше слово —
Не двинув пушки, ни рубля.
В свои права вступает снова
Родная русская земля.


    Следующий шаг России не заставил себя ждать, и весть о нем пришла в Англию летом 1871 года. В результате восстания от власти Китая освободилась и стала независимой мусульманская территория долины Или, с городом Кульджа, называемым также Хой-Юан-Джен, контролировавшая стратегически важные проходы на юг Сибири. Русское командование признало, что в интересах России было бы более всего желательным восстановление законной власти Китая в этой провинции. Если в начале восстания русское невмешательство имело хотя бы какое-то оправдание — существующий между Россией и Китаем договор запрещал переступать китайскую границу даже одиночным казакам и солдатам, — то теперь, когда бессилие китайского правительства перед мятежом стало очевидным, русским властям следовало вмешаться хотя бы даже из соображений собственной безопасности.
    Этого требовала также необходимость обеспечения руской торговли и спокойствия пограничного населения. Переговоры, которые в начале 1870 года начал вести Петербург с китайскими посланниками Бюрлинганом, Чжи и Суном, не дали ничего определенного. Послы на предложение русского вмешательства в дело усмирения таранчей и дунган никаких возражений не выставили и смотрели на это как будто безразлично. Министертво иностранных дел России решило, что, на самом деле желая этого, китайцы не говорят об этом открыто, боясь тем самым уронить достоинство великой империи. В результате принятие окончательного решения оставалось за Россией.
    Между тем нападения на людей и грабежи в пограничных районах не прекращались. В августе шайка кульджинских киргизов напала с оружием в руках на проезжавшего по почтовому тракту старшего помощника Копальского уездного начальника, майора Здоренко, нанесла ему пятнадцать опасных ран и забрала значительную сумму денег; та же шайка, в тот же день, разграбила почтовую станцию и угнала с нее пятнадцать лошадей. Никакие требования местных русских властей к султану, возглавившему отделившуюся провинцию, ни к чему не приводили. И тогда Кауфман принял решение оккупировать этот район.
    И вот в мае 1871 года русские войска под командованием генерала Колпаковского вошли в долину Или и разбили пытавшиеся остановить их более чем вдвое превосходящие силы туземцев. Двадцать девятого июня султан капитулировал, и 4 июля русские войска вступили в столицу долины Или — Кульджу. В Санкт-Петербург полетела шифрованная депеша: «Так как китайское правительство не в состоянии выслать своих войск для принятия от нас занятых провинций, а высылать одних сановников, без поддержки их вооруженною рукою, весьма основательно опасается, то, во исполнение высочайшего повеления, дальнейшие действия наши решено направить не для восстановления маньчжурской власти, а лишь для утверждения спокойствия и порядка на наших границах».
    Долина Или после изгнания китайцев из Туркестана оказалась настолько оторванной от китайских застав, что Пекин ничего не знал о русском вторжении в нее до тех пор, пока не получил официального уведомления об этом из Санкт-Петербурга. Китайскому императору сообщили, что царские войска очистили долину Или от мятежников и будут удерживать ее до тех пор, пока он или кто-либо другой не сможет защитить этот район от незаконных посягательств, в том числе и Якуб-бека. Китайцев это не убедило, и они потребовали немедленно восстановить там свою власть. Санкт-Петербург ответил, что непременно сделает это, как только китайский император пришлет в провинцию достаточное количество войск, способных обеспечить в провинции порядок. Китай на тот момент был не в состоянии выполнить этого условия, и провинция Или фактически осталась в руках России.
    Британцы и, вероятно, китайцы тоже, конечно же, не поверили в то, что Россия искренне обещает вернуть эти плодородные земли законному владельцу — Китаю. Английские специалисты считали провинцию Или очень важной в стратегическом отношении, приравнивая ее по значению к Хайберскому перевалу для Афганистана. Но долина Или имела не только стратегическое значение: геологи прекрасно знали о богатых залежах в этих местах полезных ископаемых. Одновременно долина служила и главной житницей этого пустынного района — такой факт едва ли мог ускользнуть от внимания военных. Кроме того, Россия теперь оказалась фактически в непосредственном пограничном контакте с владениями Якуб-бека, что, естественно, облегчало русским ведение переговоров с главой Кашгарии.
    Весной 1872 года к кашгарскому двору прибыл высокопоставленный чиновник. Он намеревался в обмен на открытие русским купцам кашгарских рынков на особо благоприятных условиях — при одновременном ограничении доступа туда англичан — предложить Беку полное признание его власти. На сей раз переговоры прошли успешно, или, по крайней мере, так казалось. И Россия, воодушевленная своими успехами, в начале следующего года заключила с Англией соглашение об урегулировании давних разногласий по линии северной границы Афганистана, которое касалось суверенитета обширных отдаленных областей Бадахшан и Вахан в верховьях Амударьи, где русские заставы ближе всего подходили к британской части Индии. Лондон постоянно утверждал, что эти области являются неотъемлемой частью Восточного Афганистана, а Санкт-Петербург оспаривал это, указывая на приоритет эмира Бухарского и хана Кокандского.
    Пытаясь поставить какой-то предел продвижению русских в Азии, уже в 1869 году Англия выступила с инициативой начать переговоры с Россией о разделе сфер влияния в Азии и создании буферной зоны между владениями Российской империи и Великобритании в этом районе. Предполагалось сделать буферной зоной территорию Афганистана. Эта точка зрения не получила поддержки российской стороны, так как Афганистан претендовал на все территории южнее Амударьи, в то время как Бухара, в свою очередь, считала некоторые из этих районов своими. Поэтому Россия, в сферу влияния которой входила Бухара, не могла поддержать притязания Афганистана. Имевшиеся тогда у Министерства иностранных дел Великобритании материалы подтверждали российскую позицию, о чем свидетельствуют карты, сохранившиеся в Архиве государственных документов Великобритании. На этих картах территория Бухары показана распространяющейся на весь Памир. По всей видимости, англичане уже просто считали их русскими, не разделяя на Бухарские и Кокандские земли и тем самым предвидя переход последнего в руки русских.
    Русских же представителей беспокоила возможность продвижения Афганистана на соседние владения Балха, Кундуза и Бадахшана, в связи с чем от Великобритании требовались гарантии сохранения границ Афганистана в том виде, в каком они существовали на момент проведения переговоров, т. е. в 1869 году. На этом этапе стороны так и не смогли прийти к соглашению. В конце 1869 года в Москву прибыл Дуглас Форсайт, и в качестве рубежа, разделяющего сферы влияния двух империй, Англия вновь предложила России определить северную границу Афганистана. Россия дала принципиальное согласие, и переговоры возобновились. Заметим, что во время переговоров министра иностранных дел Горчакова с Форсайтом последний пытался доказать необходимость официального признания правительством России созданного Якуб-беком государства Йеттишар (Семиградия) и его главы. Но на это Форсайт получил решительный отказ.
    И вдруг в январе 1873 года неожиданно для британской стороны Санкт-Петербург отступил, признав, что Вахан и Бадахшан могут быть включены в пределы Афганистана. Более того, русская сторона заявила, что сам Афганистан относится не к российской, а к британской сфере влияния, и договор сразу же был подписан. В 1888 году лорд Керзон писал по поводу этого русско-английского соглашения следующее: «По соглашению Горчакова — Гранвилла 1872–1873 гг., единственному дипломатическому акту между Англией и Россией, касающемуся границы в верхнем течении Окса, было решено, что все территории, подчиненные Дост-Мухаммеду в момент его смерти в 1863 г., а также те из них, которые фактически принадлежали Шер-Али в 1872 г., следует рассматривать как афганскую собственность. По условиям этой договоренности ханаты Бадахшана и Вахана, после небольшой дипломатической борьбы, были уступлены Шер-Али, причем их северная граница предполагалась проходящей по тому, что тогда считалось северным ответвлением Окса, а именно по реке Пяндж, берущей начало из горного озера, открытого Вудом и известного под названиями озеро Вуда, озера Виктория и озера Сир-и-куль».
    Соглашаясь на это разграничение, в России надеялись, что Британия теперь будет препятствовать военным авантюрам афганских правителей за пределами северных границ и подстрекательству единоверцев к военным действиям против русских. Англичане же радовались, считая, что им удалось достичь важной дипломатической победы. Впрочем, граница тогда была всего лишь произвольно проведенной линией на еще более неопределенной карте, а уж относительно неизведанной памирской области Восточного Афганистана никто и вообще ничего не знал, из-за чего обе державы вступят в спор еще не единожды.
    Теперь же, успокоив Англию этой неожиданной уступкой, в России на чрезвычайной сессии Государственного совета под председательством самого Александра II было наконец принято решение о третьей военной экспедиции в Хиву. Тайные приготовления к ней шли уже многие месяцы, и вот, после достигнутого соглашения по афганской границе, сложилась наиболее благоприятная ситуация для этого предприятия. Александр II и его советники полагали, что удовлетворение желаний Британии в Афганистане помешает Лондону возражать против захвата Хивы. Однако до Британии дошли определенные слухи о русских приготовлениях, и от Санкт-Петербурга немедленно потребовали гарантий, что в Средней Азии не планируется никаких новых завоеваний. Такие гарантии российское Министерство иностранных дел незамедлительно дало, несмотря на уже готовую к броску на Хиву пятнадцатитысячную армию Кауфмана.
    В том, что Министерство иностранных дел России спокойно утверждало отсутствие подобных планов, нет ничего удивительного и неправдоподобного. В это время министром иностранных дел в России был А. М. Горчаков, который, искренне давая такие гарантии, в действительности не обманывал англичан. Дело в том, что в России так же, как и в Англии, были сторонники «наступательной политики» и сторонники политики «мирного сосуществования», что в свою очередь хотя и не совсем адекватно, но соответствовало политике «искусного бездействия», являясь антитезой активной деятельности. «Ястребами» в России являлись военный министр Д. А. Милютин и посол в Константинополе Н. П. Игнатьев. А министр финансов М. X. Рейтерн и министр иностранных дел А. М. Горчаков относились как раз к «голубям».
    С самого начала своей деятельности российский министр иностранных дел предложил другим государствам «прийти к согласию и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности». В своей записке императору Горчаков отметил: «Мы даже взяли на себя инициативу провозглашения принципа невмешательства и предложили всем державам принять его».
    Однако с начала семидесятых годов, когда речь шла о приведении в действие военных сил России, Горчаков все более оказывался в изоляции. Даже его крупный дипломатический успех по отмене дискриминационных статей Парижского трактата, явившийся ярким проявлением его истинного кредо как политика, резко отрицательно сказался на отношении к нему военного ведомства, руководимого деятельным генералом Милютиным. Поэтому решение о начале военных операций в Средней Азии принималось вопреки упорному сопротивлению Горчакова и буквально через его голову. Наиболее сильным аргументом считался пример колониальных захватов Франции в Африке и той же Англии — в Индии и Китае. Россия не хотела отставать от великих держав, стремившихся поскорее завершить территориальный раздел мира. Военный министр Милютин, по словам П. А. Зайончковского, «по-прежнему продолжал оставаться сторонником активной политики и преодолевал сопротивление князя Горчакова. Часто те или иные вопросы, касавшиеся Средней Азии, ставились Милютиным перед Александром II в обход князя Горчакова. Так, например, вопрос о занятии всего Кокандского ханства был решен царем в 1873 году по настоянию Милютина и Кауфмана, об этом было предложено Милютину лишь довести до сведения канцлера».
    Таким образом, если в Лондоне «ястребы» с «голубями» вели дела попеременно, то в Санкт-Петербурге они постоянно соперничали друг с другом, впрочем, оставляя окончательное решение за самодержцем. И Александр II, хотя и весьма уважал князя Горчакова, удовлетворил ходатайство своего военного ведомства — Россия предприняла третий поход на Хиву.
    Помня предыдущие неудачи 1717 и 1839 годов, наши военные старались на этот раз избежать любого риска. Поэтому еще заблаговременно в 1869 году, предвидя неизбежное столкновение с Хивой, туркестанский генерал-губернатор фон Кауфман решил предпринять возведение у Красноводского залива крепости. Этот свой взгляд на стратегическое и торговое значение таковой крепости Кауфман подробно развил в письме от 22 июня 1869 года на имя военного министра графа Д. А. Милютина. Письмо это было отправлено в Петербург с полковником Столетовым. Получив «добро» в Петербурге, полковник Столетов в том же году высадился с небольшим отрядом на восточном берегу Каспийского моря, у Красноводского залива, в местности Кадд-и-Шах (Царская Стопа), и основал там укрепление Красноводск.
    Однако для верности решено было не действовать силами одного лишь красноводского гарнизона. Тем более что проведенная осенью 1872 года полковником Маркозовым военная рекогносцировка Хивы из Красноводска фактически потерпела неудачу. Император Александр III, приняв в декабре 1872 года окончательное решение о походе, повелел двинуть на Хиву войска трех сопредельных округов: Туркестанского, Оренбургского и Кавказского, с таким расчетом, чтобы они могли подойти к Хивинскому оазису, по возможности, одновременно. Это наступление отрядов со стороны Красноводска, Мангышлака, Оренбурга и Туркестана должно было происходить под общим командованием генерал-адъютанта фон Кауфмана.
    И вот весной 1873 года отряды общей численностью около пятнадцати тысяч человек выступили в поход. Главнокомандующий фон Кауфман возглавлял Туркестанский отряд, который выступал двумя эшелонами: из Туркестана и из Казалинска. Командование Оренбургским отрядом было возложено генерал-губернатором Крыжановским на генерал-лейтенанта Веревкина. Мангышлакский отряд возглавлял полковник Ломакин, а Красноводский отряд вновь возглавил полковник Маркозов. Однако хан Хивы, зная те огромные расстояния, которые придется преодолеть наступающим, и те трудности, с которыми им придется столкнуться, поначалу чувствовал себя в безопасности. Тем не менее все отряды на этот раз неуклонно приближались к Хиве, и хан в конце концов заволновался. Пытаясь умилостивить противника, он освободил всех русских рабов и пленников, удерживаемых в Хиве, — двадцать одного человека, — но этим шагом уже ничего не добился.
    В конце концов до границ ханства не дошла только часть Красноводского отряда, двинувшаяся к Хиве прямиком, та же часть, что отправилась через Мангышлак, вскоре присоединилась к Оренбургскому отряду и оказалась даже в авангарде движения. Казалинский отряд в свою очередь присоединился к Туркестанскому, и к концу мая, успешно преодолев все трудности похода, русские войска подошли к Хиве с двух направлений. Причем весьма замечателен тот факт, что Оренбургский отряд, которому надлежало преодолеть наибольшее расстояние (около полутора тысяч километров) достиг цели на два перехода ранее Туркестанского. Хотя поначалу глубокие снега, достигавшие порой двадцати градусов морозы, бураны и разбитая обозами дорога, представлявшая цепь ухабов, казалось, вновь объединились, чтобы выручить Хиву из беды. Однако на этот раз Оренбургский отряд прибыл к концу марта на Эмбенский пост только с сорока пятью больными. Сами войска, правда, сознавали, что успешным движением обязаны усердию и заботливости киргизов, которые выставляли на всяком ночлеге даже больше кибиток, чем было назначено, сена накладывали на пол достаточно, а сверху застилали кошмами. И к тому же отказались от платы.
    Мало того, в особенно холодные или бурные ночи киргизы размещали эшелон по аулам или в собственных землянках. Волостные и аульные старшины постоянно шли с отрядами и транспортами и, когда сани с тяжестями останавливались в сугробах, от изнурения лошадей и верблюдов, припрягали к ним своих, также не соглашаясь брать за это никакого вознаграждения. Такое поведение людей, еще недавно бунтовавших, свидетельствует о радикальной перемене их отношения к России и должно быть поставлено в заслугу деятелям народного управления.
    Едва придя в себя от морозов, войска вскоре стали изнывать от жары и недостатка воды. Тем не менее без особого сопротивления со стороны хивинцев они достигли территории ханства, где сразу попали из безводных пустынь в благодатный хивинский оазис. Местные жители также не проявили никакой враждебности к появившимся русским войскам. Напротив, заверенные Кауфманом в том, что русские идут лишь для того, чтобы наказать хана, и не причинят никакого вреда мирным жителям, они стали снабжать наших солдат продовольствием, правда, запрашивая втридорога. Воинский дух проявили одни туркмены, конница которых численностью до шести тысяч сабель постоянно сопровождала опередившую всех оренбургскую колонну, не позволяя нашим солдатам терять бдительность.
    Туркмены большей частью с дикими воплями, разносившимися далеко по окрестностям, джигитовали чуть далее досягаемости выстрелов наших винтовок, усердно поднимая пыль копытами своих коней. Все их попытки нападения обычно быстро пресекались несколькими гранатами, посланными им навстречу из орудий. Генерал Веревкин то и дело отправлял нашу кавалерию отгонять хивинцев, и те также ускользали от боя. Как ни были воинственны и отважны хивинские туркмены, они со своими саблями и фитильными ружьями, которые наши в шутку прозвали фальконетами, не могли противостоять хорошо обученной и вооруженной армии. Тем не менее для предупреждения засад нашим приходилось постоянно высылать вперед рекогносцировочные партии.
    В частности, когда уже при подходе к Хиве Скобелеву и капитану Генерального штаба Иванову поручено было произвести рекогносцировку, подполковник предпринял следующий маневр. Выйдя на избранную поляну, Скобелев увидал несколько групп хивинцев и, чтобы хорошенько проучить их, положил две роты в засаду за валиком арыка при выходе на поляну. Затем надо было послать добровольцев вперед, чтобы они мнимым отступлением заманили хивинцев в засаду. Это вызвался исполнить ротмистр Алиханов с пятью казаками кизляро-гребенской сотни: они подскакали к хивинцам и стали ругать их самыми отборными татарскими словами; хивинцы бросились на них, наши, конечно, наутек и, не доскакав ста шагов до засады, кинулись в сторону, а хивинцы получили в упор два плотных залпа. Это охладило их предприимчивость, и они больше не тревожили авангарда, пока он устраивался на ночлег.
    В начале июня, когда авангард генерал-лейтенанта Веревкина стоял уже километрах в десяти от столицы, хан послал к Кауфману, находящемуся километрах в семидесяти от Хивы, письмо, в котором говорилось, что он давно выслал всех пленных и не понимает, зачем русские нагрянули, и поэтому просит Кауфмана отойти назад и объяснить, чего он хочет. Кауфман ничего не ответил, а велел посланцу на словах передать хану, что все переговоры будет вести только в Хиве. Генерал Веревкин также получил цветистое послание хана, в котором тот заверял его, что ничего, кроме дружбы, к русским не испытывает и просил дать ему четыре дня для подготовки торжественной встречи. На этот раз наши военные только посмеялись над неуклюжей уловкой хивинца и решили не откладывать входа в Хиву даже на день.
    Весь день 8 июня главные силы Оренбургского отряда готовили туры, фашины и штурмовые лестницы, но материал был плох, ломок, тяжел (верба и тополь), так что эту затею оставили. Тем временем Веревкин решил провести рекогносцировку города, чтобы выяснить слабые места обороны. Пехота продвигалась по поселку до тех пор, пока от стен Хивы не начала стрелять артиллерия. К счастью, все ядра перелетали через головы солдат и никому не причинили вреда. Однако все это говорило о том, что хивинцы уже успели подготовиться к обороне и не собираются так просто сдаваться.
    Далее все произошло непредвиденным образом. Вместо того чтобы сразу же остановиться, апшеронцы с ходу бросились отбивать пушки, стоявшие перед стенами крепости за баррикадой из арб. Поскольку мост через ров неожиданно оказался целым, это им вполне удалось; благодаря быстроте их действий хивинцы успели сделать только один выстрел из пушки, после чего убежали под прикрытие стен. Однако оттащить орудия от стен под непрерывным огнем было непросто, и апшеронцы вступили в перестрелку. Остальные наши части стали поддерживать их огнем. Генерал Веревкин тут же распорядился развернуть нашу батарею и открыть огонь по стенам Хивы.
    Взять город с высокими семиметровыми стенами без специальных приспособлений было невозможно, и генерал Веревкин сосредоточил огонь нескольких орудий на главных воротах крепости. Пока артиллеристы громили стены и город, а стрелки наши стреляли по амбразурам, апшеронцы одну за другой оттащили три хивинские пушки. Но четвертую не успели. Тем временем наша артиллерия продолжала разрушать стены и город. Хан, не разобравшись в ситуации, покинул город, а к Кауфману, стоявшему биваком у Янги-Арыка, уже в двадцати километрах от Хивы, отправился двоюродный брат хана, Инак-Иртазали, с заявлением покорности от имени хана, сдаваясь без всяких условий на великодушие Белого Царя и даже готовый принять подданство — лишь бы остановили военные действия и прекратили бомбардирование города.
    Тем временем генерал Веревкин, раненный в лицо, прямо над левой бровью, по просьбе хивинских парламентеров остановил бомбардировку города и передал командование полковнику Саранчову. Однако, едва только хивинские парламентеры ушли, со стен крепости вновь началась стрельба, и наши артиллеристы возобновили бомбардировку. Как потом выяснилось, туркмены, засевшие в крепости, не подчинились решению ханского окружения сдать город. Вновь стала стрелять хивинская пушка. Ротмистр Алиханов вызвался захватить ее, что и исполнил с группой казаков, правда, сам при этом был ранен в обе ноги. Бомбардировка продолжалась до позднего вечера, пока не была приостановлена по личному распоряжению Кауфмана.
    На следующий день, 9 июня 1873 года, Кауфман с триумфом вступил в Хиву.
    Однако осуществленное наконец-то Кауфманом покорение Хивы отнюдь не проходило так легко и безоблачно, как это может показаться при столь кратком изложении событий. Отряды выступили на этот раз не зимой, а весной, здраво рассудив, что, хотя Бекович с людьми и пострадал изрядно в пути от жары, однако же до Хивы дошел. Тем не менее русскому солдату пришлось и в этом походе вынести страдания в полной мере. Красноводский отряд, выступивший к Хиве под руководством полковника Маркозова, и вообще вынужден был вернуться. Возглавлявший туркестанскую колонну генерал Кауфман в один из моментов также был близок к тому, чтобы отдать приказ о возвращении. Для иллюстрации можно привести свидетельство прусского офицера, следовавшего с одной из колонн.
    Прусский поручик 8-го гусарского полка Штумм, бывший военным наблюдателем, в письмах своих, напечатанных в «Северо-Германской Всеобщей Газете», в частности, писал: «Переход, совершенный войсками… по знойной песчаной пустыне, при совершенном отсутствии воды, представляет собою, быть может, один из замечательнейших подвигов, когда-либо совершенных пехотною колонною с тех пор, как существуют армии. Переход от Алана до Кунграда навсегда останется в военной истории России одним из славных эпизодов деятельности не только кавказских войск, но и вообще всей русской армии и, в особенности, беспримерно мужественной, выносливой и хорошо дисциплинированной русской пехоты».
    В другом письме он писал: «Нужно представить себе, что вода, имевшаяся в ничтожном количестве, была солона и, вследствие продолжительной перевозки, вонюча, мутна, нередко черна и нагрета почти до степени кипения; нужно принять в соображение, что даже и такой воды было немного, при той невообразимо изнуряющей жаре, от которой изнемогали люди, шедшие под ружьем и в амуниции; надо еще прибавить к этому, совершенное затишье в воздухе и тридцать восемь, а не то и сорок градусов жары. В виду всего этого всякий принял бы за сказку или вымысел тот факт, что при подобных условиях, пехота на второй день перехода еще поделилась своим запасом воды с изнемогавшею от жажды артиллерией! А между тем — это истина!»
    Терентьев так комментирует письмо Штумма: «Конечно, приведенные строки делают честь беспристрастию иностранного офицера, но для нас самих тут нет ничего нового, ничего удивительного. Это совершенно обыденный случай в жизни русского солдата, который и всегда поступает одинаково в подобных обстоятельствах. Можно было бы привести тысячи примеров тому, как солдат этот делился последней крошкой хлеба, последним сухарем, последним глотком воды из своей немудреной манерки и делился не только с товарищем, но и с пленным врагом!» Кстати говоря, поручик 8-го гусарского Вестфальского полка Штумм вместе со своим вестовым, ефрейтором того же полка Тебилем, также вели себя и в походе, и в стычках примерным образом. Поручик был награжден орденами Св. Анны 3 ст. и Св. Владимира 4 ст., а ефрейтор — знаком отличия военного ордена.
    На этот раз терпение и мужество солдат не пропало втуне. И победа, одержанная русскими в походе, имела и в самом деле огромное психологическое значение. Мало того, что она помогала забыть унижения прошлых неудачных походов на Хиву и горькое поражение в Крымской войне, победа эта значительно поднимала военный престиж России и по всей Азии укрепляла возрастающую репутацию непобедимости русского оружия. Кроме того, Россия обеспечивала себе контроль над навигацией в низовьях Амударьи со всеми вытекающими отсюда коммерческими и стратегическими выгодами, а также полное владение восточным берегом Каспия. Более того, закрывался огромный промежуток на южном азиатском фланге русской границы. Англичан же больше всего обеспокоило то, что теперь торжествующие отряды Кауфмана находились всего в 800 километрах от Герата, древних стратегических ворот Индии.
    Вот когда, по их мнению, оправдались мрачные предчувствия полувековой давности, высказывавшиеся Вильсоном. И теперь британский посол в Санкт-Петербурге предупреждал британское Министерство иностранных дел, что с захватом Хивы русские заложили надежную базу, с которой могут «угрожать независимости Персии и Афганистана и, таким образом, являться постоянной опасностью для Британской Индии». Иными словами, вновь англичане увидели в действиях русских не непосредственно происходящее, а то, чего больше всего боялись сами.
    Лондон и Санкт-Петербург обменялись краткими нотами, и последний вновь заверил британское правительство во временном характере оккупации. Однако уже в ноябре «Таймс» опубликовала подробности секретного соглашения между русскими и хивинцами, согласно которому хан становился вассалом царя, а Хива — русским протекторатом.
    Англичане вновь решили, что их обманули. Россия же настаивала, что ее вынудили отказаться от прежних намерений лишь военная необходимость и изменившиеся обстоятельства — оправданиям такого рода обычно верить не принято, поскольку они выглядят слишком стандартными. Однако русский министр иностранных дел князь Горчаков даже счел возможным сделать Британии выговор: «Лондонский кабинет, основываясь на нескольких добровольных и дружеских сообщениях о наших взглядах относительно Средней Азии, особенно о нашем неизменном стремлении не превращать завоевания или аннексии в этом регионе в постоянную политику, видимо, полагает, что мы связаны по отношению к ним какими-то определенными обязательствами». Тем не менее и это никого не охладило в Англии, однако предпринять в ответ было по-прежнему невозможно ничего — за исключением войны.
    Это был уже второй случай, когда Англия, хотя и крайне раздраженная действиями России, не решилась все-таки объявить нам войну. Но и Горчаков не решился чрезмерно испытывать британскую сдержанность и изволил дать некоторые гарантии, заявив, что «Его Императорское Величество не имеет никаких намерений распространять границы России за пределы, достигнутые в Средней Азии в настоящее время, как со стороны Бухары, так и со стороны Красноводска». Но нам сегодня известна цена всех этих гарантий.
    Как бы то ни было, поочередно соревнуясь друг с другом, русской дипломатии и военным в первые три года 1870-х удалось сделать три очень удачных шага.
2
    В Лондоне забили тревогу, и британские политики вновь стали склоняться в сторону активных действий. Первым делом они воспользовались неожиданным приглашением, казалось бы, дружески расположенного к России Якуб-бека. Однако оказалось, что Якуб-бек уже давно хотел свести к минимуму иностранное влияние в Кашгарии и лучшим способом достижения этого считал стравливание соперничающих сторон. Едва русский посланник отбыл, Бек направил своего посланника к англичанам в Индию с наказом передать глубокое сожаление по поводу его вынужденного отсутствия год назад и пригласить в Кашгар для переговоров новую миссию.
    Сменивший погибшего год назад лорда Мейо новый вице-король лорд Нортбрук принял приглашение с благодарностью, и летом 1873 года в Кашгар через Каракорум отправилась вторая британская делегация. Она была гораздо больше предыдущей и состояла из политических и военных советников, торговцев, инспекторов и других специалистов. Возглавлял ее все тот же сэр Дуглас Форсайт, которому поручили добиться от Якуб-бека торговых льгот наподобие предоставленных русским, а также собрать как можно больше политических, стратегических, экономических и научных сведений об этом малоизведанном регионе. Делегация насчитывала, включая эскорт из пехоты и конного Корпуса разведчиков, многочисленных переводчиков, секретарей, клерков и слуг, всего триста пятьдесят человек и пятьсот пятьдесят вьючных животных, вновь как минимум в десять раз превышая размах и численность всех наших посольств. Продержавшись тридцать лет, проводившаяся англичанами политика «искусного бездействия», раскритикованная «ястребами» как малодушное потакание России, наконец закончилась.
    Четвертого декабря 1873 года английская миссия была весьма торжественно принята Якуб-беком. Британцы вручили правителю Кашгарии свои богатые подарки; среди них было несколько тысяч ружей, в которых тот так нуждался, и бадаулет[10] сказал целую речь, заключавшуюся следующими словами: «Королева английская для меня, как солнце, — оно делает счастливыми подобных мне бедняков, когда обращает к ним лицо свое». Богатство англичан, их представительство, дорогие подарки и обещания сделали свое дело, и Якуб-бек вскоре наложил на русскую торговлю те же ограничения, что существовали до заключенного им с Кауфманом договора 1872 года. По-прежнему стали практиковаться захват товаров, аресты купцов и тому подобные безобразия.
    В феврале 1874 года Якуб-бек заключил с Форсайтом формальный договор, причем, почти одновременно с этим, Якуб-бек завязал также дружественные сношения с турецким султаном, который присвоил Якуб-беку титул «эмира» и прислал даже особое посольство, результатом чего стало установление протектората Турции над Кашгаром. И вскоре появились в обращении кашгарские монеты, где наряду с именем Якуб-бека стояло имя турецкого султана Абдул-Азиза как суверена Кашгара.
    Тем не менее, несмотря на заверения в вечной дружбе между Кашгарией и Британией и на грезы о новом торговом союзе, из этого вновь ничего не вышло, и обширные рынки для европейских товаров, в которые так поверили англичане, — а до них и русские, — оказались иллюзией. Кроме того, скоро обе могучие державы поняли, что Якуб-бек просто стравливает их, используя взаимную ревность обеих для сохранения своих позиций. В конце концов, восточный правитель тоже имел право поиграть в Большую игру. И все же миссия Форсайта, не сумев добиться от коварного правителя ничего, кроме пустых обещаний, преуспела в одном: Якуб-бек позволил подполковнику Томасу Гордону с двумя офицерами и небольшим эскортом конного Корпуса разведчиков открыто проводить работы по картографированию местности. Гордон, воспользовавшись этим разрешением, тут же направил одну группу на северо-запад к русской границе на Тянь-Шане, а другую на восток, по направлению к Аксу. Цель этих экспедиций заключалась в исследовании и нанесении на карту маршрутов возможного наступления от русской границы на юг, в Кашмир, а также в выяснении, в самом ли деле там может пройти современная, обремененная артиллерией армия.
    Подполковник Гордон со своим отрядом двигался, преодолевая снега, в которых низкорослые лошади проваливались по брюхо. Ему приходилось пережидать жестокие бури — и тем не менее он прошел шестьсот километров по горам за три недели. Экспедиция Гордона намеревалась заполнить как можно больше «белых пятен» на британских штабных картах этой малоизученной области, и привезенные ими весной 1874 года сведения оказались для британцев весьма тревожными.
    При условии правильно выбранного времени года горные перевалы в этих местах оказались совсем не такими уж и непроходимыми. В действительности очень немногое препятствовало теперь русским войскам из гарнизонов, расположившихся в районе Коканда, связанного с Россией договором 1868 года, форсировать Амударью и устремиться через горные проходы в Дардистан и Кашмир, а оттуда — на север Индии. Наиболее уязвимыми оказались расположенные приблизительно в сотне километров к северо-западу от Гилгита перевалы Барогил и Ишкашим. Хотя они находились почти на равном расстоянии от ближайших британских и русских застав, подходы к ним с севера были гораздо легче, чем с юга. В случае конфликта за обладание ими, Гордон был почти уверен в непременной победе русских. Большую часть года оба перевала преодолевались без особых проблем; по слухам, несколько лет назад один из местных правителей, следуя именно с севера, даже сумел протащить через них пушки.
    В своем докладе начальству Гордон указал, что через Барогил и Читрал русские могут достичь индийской границы всего за тринадцать дневных переходов и примерно столько же потребуется при движении через Ишкашим и Гилгит. Оба перевала, по мнению и других офицеров, оказались вполне проходимыми. К тому же существовал еще и Каракорумский перевал, также вызывавший у англичан немалые опасения. Гордон был уверен, что возможный захват русскими Кашгара менее опасен, чем уже случившаяся оккупация Коканда, хотя во время войны первый мог служить или важным центром снабжения пересекающих Памир соединений, или, напротив, плацдармом, с которого англичане смогут нарушать их коммуникации. Таким образом, сохранение дружественных отношений с Якуб-беком становилось теперь для Британской Индии жизненно необходимым.
    В дополнение ко всему перечисленному Гордон и его товарищи сделали еще одно тревожное открытие: выяснилось, что граница Афганистана и Кашгарии проходит по крупному горному хребту, в котором имеется разрыв шириной примерно семьдесят километров. Как только это выяснят русские, они заявят, что хребет — владения Коканда, а значит, и их собственные, и тем самым, по словам Форсайта, смогут вбить «узкий клин фактически русской территории» между восточной частью Афганистана и Кашгарией, оказавшись еще ближе к северу Индии. Помимо фактов, экспедиция Гордона насобирала и немало тревожных рассказов о русских агентах и караванах, регулярно навещавших Афганистан, куда английским торговцам доступ по-прежнему был закрыт.
    Тем временем в Лондоне произошли изменения. Весной 1874 года пало либеральное правительство Гладстона, и к власти, располагая внушительным большинством, вернулись тори. Возглавил их Бенджамин Дизраэли, лорд Биконсфилд, истово веривший в великое предназначение Британской империи и рьяный сторонник активной внешней политики. Его убеждения полностью разделяла и королева Виктория. Дизраэли активно критиковал своих предшественников за то, что называл демонстрацией слабости перед русскими, и собирался исправить их ошибки. Теперь вновь пришел черед «наступательной политики» и значительного охлаждения англо-русских отношений. В центре внимания нового Кабинета оказалась, естественно, Индия, причиной чему были очередные впечатляющие достижения Санкт-Петербурга в Средней Азии.
    Дизраэли и новый государственный секретарь по делам Индии лорд Солсбери пока боялись не столько неизбежности русского нападения на их сокровище, сколько попыток Санкт-Петербурга вопреки данным в 1873 году Горчаковым заверениям прибрать к рукам Афганистан. В случае подобного успеха России это усугубляло проблемы англичан в Индии, не говоря уже о том, что впоследствии Кабул мог использоваться как плацдарм для вторжения. Поэтому Дизраэли озаботился учреждением постоянной британской миссии в Кабуле, а «ястребы» из его окружения добивались открытия представительств также в Герате и Кандагаре. Таким образом, отчетливое намерение британских политиков прибрать к рукам Кабул — следует обратить на это особое внимание — созрело уже в начале 1874 года, а не в результате миссии Столетова!
    «Во всех концах Азии, — писал Форсайт, — только и говорят о том, что Россия наращивает мощь и будет наращивать ее дальше, и что Британия ее боится и не станет ни выступать против ее экспансии, ни помогать тем, кто боится быть поглощенным Россией». В результате этого, заявлял он, некоторые правители начали задаваться вопросом, а не лучше ли стать лояльными по отношению к тем, кого в Азии все признают «грядущей мощью».
    Но если Калькутту тревожило присутствие у памирских перевалов русских гарнизонов, то Санкт-Петербург, в свою очередь, беспокоила военная и политическая активность Британии в тех областях, которые он считал входящими в русскую сферу влияния. Начавшись вполне невинно, по всей видимости, с независимых путешественников, эта активность сношений между Кашгарией и Индией обернулась сначала одной, затем другой дипломатической миссией. Мало того, что подобные миссии подрывали успех России при дворе Якуб-бека, английские военные специалисты тем временем еще и энергично картографировали памирские перевалы. Что подготавливали в этих местах Лондон и Калькутта? И вот, в то время как взаимное недоверие усиливалось и отношения между Британией и Россией все ухудшались, Афганистан все больше и больше начинал приковывать внимание участников Большой игры.
    Проводя в жизнь новую политику, Дизраэли первым делом вместо ставленника либералов лорда Нортбрука решил назначить вице-королем Индии лорда Литтона.
    Барон Эдвард-Роберт Литтон был единственным сыном и наследником известного романиста Эдварда Бульвер-Литтона и не только известным государственным деятелем, но и поэтом, писавшим под псевдонимом Оуэн Мередит. Нортбрук ушел в отставку, резко осудив решение правительства, вновь пожелавшего вмешаться во внутренние дела взрывоопасного Афганистана, и предрек, что отказ от политики искусного бездействия подвергнет Британию риску «новой ненужной и дорогостоящей войны» с коварным соседом. Значит, опять-таки дело пахло войной уже тогда!
    Предупреждения Нортбрука, однако, никто не услышал, и лорд Литтон, вооружившись подробными инструкциями относительно предписанной ему новой наступательной политики, энергично взялся за дело с истинно поэтическим темпераментом. Для начала он объявил королеву Викторию императрицей Индии, с одной стороны, в духе Дизраэли угождая властительнице, а с другой — «на языке, который не допускает ошибок», подавая сигнал России о том, что британская привязанность к Индии постоянна и абсолютна. Другими словами — «руки прочь».
    Но здесь нужно отметить один любопытный факт. Зимой 1876 года лорд Литтон высказал нашему послу в Лондоне графу Шувалову мысль о полезности прямых, непосредственных сношений вице-короля с туркестанским генерал-губернатором. В то же время Кауфман представил секретную записку военному министру, в которой высказывал соображения об «общности интересов наших в Азии с Англией», о том, что у нас там «общие враги — мусульманство и варварство», что «успех азиатов над англичанами невыгодно отзовется и на нас, а успех азиатов над нами послужил бы гибелью для Англии». Там же говорилось и о вреде снабжения армии азиатских владетелей усовершенствованным оружием и обучении их драться с европейцами, а главное — что «мы должны идти рука об руку с Англией в делах наших в Азии».
    Записка эта была тогда же сообщена графу Шувалову для распространения между английскими министрами. Шувалов, этот известный в наших кругах как «друг Англии» дипломат, однако, составил только краткую выписку, и то для одного графа Дерби, тогдашнего министра иностранных дел. В этом сказалась его личная старинная вражда к Кауфману. Таким образом, единственная вполне здравая мысль, возникшая тогда на обоих концах противостояния, была искажена, затерта и не получила достойного продолжения. Наоборот, оставшись без отклика, эта мысль породила еще более жесткую неприязнь противников.
    Кроме того, уверенность Британии в своих силах значительно повысили еще два немаловажных фактора. Главным явился проведенный в обстановке строгой секретности выкуп 40 % акций недавно открытого Суэцкого канала. Он сокращал морскую дорогу между Британией и Индией почти на шесть тысяч километров, и Дизраэли хотел быть абсолютно уверенным, что столь жизненно важному пути никогда не сможет угрожать враг. Под врагом в первую очередь подразумевались, конечно же, русские, которых теперь ни в коем случае нельзя было пускать в Константинополь и турецкие проливы. Выкуп контрольного пакета акций у правителя Египта спас последнего от банкротства и сделал Британию самым крупным акционером компании Суэцкого канала.
    Вторым важным фактором было установление в 1870 году прямой подводной кабельной телеграфной связи с Лондоном. К этому времени уже пять лет действовала сухопутная телеграфная линия, но проходила она через Тегеран и, таким образом, в случае военных действий оказывалась весьма уязвимой для прослушивания и уничтожения. Новый подводный кабель был гораздо надежнее. «До тех пор пока Англия является морской державой, кабель будет в безопасности от врагов, — заявляла «Таймс». — Чтобы отыскать и поднять кабель, нужно не только знать его точное расположение, но еще и иметь специально оснащенное судно с надлежащим оборудованием и обученным экипажем, а также гораздо больше времени, чем может потребовать любая тайная операция. Кабельные линии пролегают вне крупных корабельных трасс, и никакое судно, занятое их поиском, не сможет остаться незамеченным». Открытие новой линии связи позволяло Уайтхоллу осуществлять и более строгий контроль за делами Индии: ответы на запросы приходили теперь всего через несколько часов, а не недель или даже месяцев, как прежде.
    И теперь полученные новым вице-королем лордом Литтоном от Дизраэли инструкции предусматривали вовлечение в оборонительный союз с Британией не только Афганистана, но и соседнего Белуджистана. Там находился Боланский перевал, ведущий из Афганистана в Индию, и там полыхала внутренняя борьба, угрожавшая трону правителя, хана Келата. Обеспокоенная беспорядками в регионе и неспособностью хана управлять буйными племенами белуджей, Калькутта даже рассматривала возможность его устранения и замены более лояльным к Британии правителем. Против этого решительно выступали британские политические советники на местах, считавшие, что подобные действия принесут англичанам гораздо больше вреда, чем пользы.
    Тогда было решено послать туда обладавшего огромным влиянием на вождей белуджей капитана Роберта Сендмена. Зимой 1875 года Сендмен прибыл в горы к восставшим племенам с одним револьвером в руках и действительно смог уладить их конфликты с ханом. В знак благодарности Калькутте за поддержку его трона и щедрые ежегодные субсидии хан следующей осенью согласился отдать в постоянную аренду Британии район Боланского перевала и расположенный по соседству с ним гарнизонный город Кветту.
    Афганистан, как и ожидалось, занял гораздо более жесткую позицию, хотя возникшие проблемы во многом являлись результатом предыдущей политики невмешательства в афганские дела. Под предлогом того, чтобы обезопасить себя от неожиданных нападений России, эмир Шер-Али, сын Дост-Мухаммеда, в 1873 году обратился к лорду Нортбруку с предложением заключить оборонительный союз против угрозы с севера. Но, выполняя инструкции правительства Гладстона, вице-король отверг это предложение и даже сделал Шер-Али выговор по нескольким пунктам. Эмир, разумеется, возмутился отказом тех, кого считал друзьями, — и скоро в Индию стали поступать сообщения о его контактах с генералом Кауфманом в Ташкенте. Задание, которое Дизраэли дал Литтону, состояло в том, чтобы постараться загладить ущерб, нанесенный действиями Нортбрука, то есть предложить эмиру желанный союз, но с дополнительным условием принять в Кабуле или Герате постоянного британского представителя. Это было необходимо для того, чтобы Британия могла пристально следить за деятельностью русских.
    Лорд Литтон был более чем готов действовать так, как желал его премьер-министр, и вскоре после своего прибытия в Калькутту оповестил Шер-Али, что направляет «миссию» в Кабул. Как и предупреждали советники Литтона, не являвшиеся «ястребами», для эмира оказалась совершенно недопустимой сама мысль о присутствии в Афганистане британских чиновников. Эмир не дал Литтону разрешения на вход в свое государство, аргументируя это тем, что тогда у афганцев не будет никаких оснований отказывать в визите и русским, поэтому он потребовал, чтобы переговоры проходили или на границе, или в Калькутте. Вице-король отверг все его контрпредложения, воинственно заявив, что Афганистан — всего лишь никчемная песчинка между двумя металлическими котлами, но никаких действий против эмирата не предпринял.
    Разумеется, с точки зрения англичан, все это могло лишь усилить и без того растущее недоверие Литтона и к Шер-Али, и к Санкт-Петербургу, ибо за всем происходящим лорд видел именно пагубное влияние последнего. Англичане, судя по всему, просто искренне не понимали, что у азиатских народов тоже может существовать стремление к независимости и самостоятельности. Нежелание главы государства допустить английских представителей в столицу суверенной страны расценивалось Британией как неуважение и дерзость по отношению к ней и провоцировало заставить непокорных подчиниться силой.
    «Перспектива войны с Россией чрезвычайно возбуждает, и меня совершенно не тревожит то, как отнесется к этому Индия, — писал лорд Литтон лорду Солсбери в сентябре 1876 года. — Если этому суждено случиться, то лучше теперь, чем потом. В этой части мира мы вдвое сильнее России и располагаем гораздо лучшими базами для нападения и обороны». В случае войны, с удовольствием добавлял он, вокруг северных границ Индии можно разлить «море огня», подстрекая среднеазиатские ханства бунтовать против своих русских хозяев. В устах человека, подобного Литтону, бывшего либерального дипломата с богемными наклонностями, больше интересовавшегося поэзией, чем политикой, столь агрессивные высказывания могут показаться нехарактерными. Однако он, как и большинство интеллектуалов и творческих людей того времени, «с детства ненавидел деспотичный русский режим». А теперь к этому добавились не только дурные предчувствия относительно намерений Санкт-Петербурга, но и твердая убежденность в том, что прямое выяснение отношений с Россией все равно неизбежно, будь то в Азии — из-за Афганистана, или на Ближнем Востоке — из-за Константинополя.
    Усиливала беспокойство англичан и недавно вышедшая книга «Англия и Россия на Востоке», написанная ведущим британским специалистом по этим вопросам, известным ориенталистом сэром Генри Роулинсоном, в последнее время являвшимся членом Совета по Индии — консультативного органа правительства. Роулинсон (1810–1895), как уже говорилось выше, был одним из самых ярких, последовательных и профессиональных представителей «ястребов». Он уже более пятидесяти лет боролся с умеренными политиками, доказывая стремление России к завоеванию Индии сначала как служащий британской администрации в Индии, а затем будучи членом британского парламента.
    Такая политика находила горячую поддержку у молодых офицеров армии и чиновников политического департамента в Индии, которым приключения в горах и пустынях Азии сулили свободу от казарменной и бюрократической рутины, быстрое продвижение по службе, награды и славу. Не все, однако, были убеждены, что Россия собирается отобрать Индию у Британской империи. Эти оппоненты агрессивной политики непрерывного расширения британских владений в Индии в северном направлении считали, что наилучшей защитой Индии является ее уникальное географическое положение за грандиозными азиатскими хребтами, могучими реками и воинственными племенами, создающими практически непреодолимые препятствия на пути любого вторжения. Эти люди более трезво смотрели на географические карты, представляя себе их миллиметры в натуральную величину.
    Тем не менее этот период развития русско-британских отношений весьма благоприятствовал успеху Роулинсона. И хотя книга мало добавляла к тому, что говорили апологеты наступательной политики со времен Вильсона, однако она серьезно повлияла на образ мыслей не только членов кабинета и правительства Индии, но и нового вице-короля. Как это всегда случалось с литературой, касавшейся Большой игры, все дело было во времени. Других книг и статей, подвергавших позицию Роулинсона сомнению, тоже хватало, но господствовавшая русофобская пресса практически не замечала их.
    Даже серьезные британские политики в этот период поддались всеобщему настроению. Лорд Солсбери, например, в то время также являвшийся сторонником наступательной политики, на самом деле вовсе не был поджигателем войны или паникером. Ни на миг не допуская возможности русского вторжения в Индию, Солсбери все же весьма беспокоился о том, что Россия могла бы спровоцировать афганцев к нападению на Индию в тот момент, когда британские войска будут отчаянно необходимы в другом месте. Как он выразился позднее: «Россия может предложить афганцам грабить Индию — мы же не можем предложить им ничего, поскольку в Туркестане грабить нечего».
    Однако на сей раз печатная пропаганда воззрений «ястребов» не ограничилась преобладанием сторонников наступательной политики лишь на британской стороне. Говоря о британских амбициях на Востоке, газета «Санкт-петербургские ведомости» писала: «Они попытаются распространить свое влияние на Кашгар, Персию и все граничащие с нами азиатские государства, и тем самым поставят под угрозу наши интересы в Средней Азии… Нам необходимо бдительно следить и быстро принимать меры к отражению ударов, которые англичане готовят против нас». Русские газеты того времени так и пестрели сообщениями о новых событиях в Средней Азии. Дело дошло даже до того, что большую часть сведений о происходящем в Средней Азии британское посольство получало, хотя и с изрядным опозданием, именно из санкт-петербургской прессы. Именно из газет узнали в Британии, что Россия намерена продолжать свое наступление.
    Летом 1875 года в Коканде, чей правитель, начиная с падения Ташкента, был накрепко привязан к России договором, произошло восстание. Это дало Кауфману желанную возможность взять этот неустойчивый и номинально все еще независимый регион под жесткий контроль. К началу следующего года русские войска разбили главные силы мятежников, и в феврале генерал Колпаковский вступил в Коканд, официальное сообщение о чем было опубликовано 19 февраля, в двадцать вторую годовщину вступления на престол Александра II. Следом за Кокандом в том же месяце пали города Андижан и Ош. Переименовав вновь присоединенные владения в Ферганскую область, их объявили частью Российской империи. Таким образом, русские всего за десять лет присоединили к империи территорию размерами в половину Соединенных Штатов и установили в Средней Азии защитный барьер, простирающийся от Кавказа на западе до Коканда и Кульджи на востоке.
    Те, кто отвечал за оборону Индии, крайне встревожились. После присоединения Кокандского ханства к Российской империи закаленные в сражениях войска Кауфмана располагались всего в 300 километрах от Кашгара. Захват его русскими теперь казался лишь вопросом времени, а вместе с обладанием Яркендом это давало России контроль над проходами в Ладак и Кашмир. Тогда кольцо вокруг северных границ Индии полностью смыкалось, позволяя нам, по мнению англичан, нанести удар в южном направлении практически из любой точки или точек по нашему выбору. На пути наших войск теперь стояли только крупные горные цепи севера — высокогорный Памир и Каракорум, которые, согласно последним исследованиям военных специалистов той и другой стороны оказались вполне проходимыми для современной армии даже с ее артиллерией и другой тяжелой амуницией.
    Неизвестно, как развивался бы далее сценарий на азиатском театре Игры, если бы следом за всеми перечисленными событиями не разразилась Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Быть может, Россия и в самом деле последовала бы «приглашению» своего британского оппонента и продвинулась в Азии еще дальше.
3
    Война с Турцией, отвлекшая русское внимание от азиатских просторов, поначалу развивалась для России не очень успешно. В какой-то момент Александр II готов был даже отступиться, но Милютин смог убедить своего государя в необходимости поднажать еще. И русские, несмотря на отчаянное сопротивление турок и противодействие англичан, все же победили. В самом начале 1878 года наши войска взяли Адрианополь, а затем продвинулись к Сан-Стефано, городку, расположенному всего в двенадцати километрах от Константинополя. Здесь 3 марта того же года между Россией и Турцией было поспешно заключено перемирие. Согласно Сан-Стефанскому миру создавалось большое независимое государство — «Великая Болгария», простиравшееся от Черного моря до Эгейского. Кроме того, Турция признавала полную независимость Румынии, Черногории и Сербии, а также обязывалась предоставить самоуправление Боснии и Герцеговине. В возмещение военных издержек Турция должна была выплатить России около полутора миллиардов рублей контрибуции. Также к России отходили Измаильский округ и районы Аккерманского округа Бессарабии, отнятые у нее по Парижскому миру 1856 года. Новый неслыханный успех России тут же поднял в Британии целый шквал возмущения.
    Британия тут же стала протестовать, якобы опасаясь, что Болгария сделается простым сателлитом Санкт-Петербурга, что в свою очередь обеспечит русским прямой сухопутный маршрут к Средиземноморью. Это не менее чем оккупация Константинополя, на их взгляд, позволяло России во время возможной войны угрожать индийско-британским коммуникациям. Опять индийско-британские коммуникации! Опять угроза Индии! Однако давайте вспомним слова Наполеона: «Ни в коем случае нельзя пускать русских в Константинополь, иначе они станут властелинами мира». И это говорил Наполеон, готовивший с Россией совместный поход на Индию, всячески искавший дружеских связей с русскими и полагавший главным своим политическим противником Англию. Едва ли не то же самое говорил и Бисмарк: «Если Россия овладеет Турцией, ее силы увеличатся почти вдвое, и она окажется вдвое сильнее всей остальной Европы, вместе взятой». Что же говорить об англичанах.
    «Если русские возьмут Константинополь, королева будет настолько унижена, что, скорее всего, тотчас отречется от престола». Так королева Виктория лично писала премьер-министру Дизраэли, побуждая его «быть смелым». Принцу Уэльскому она заявила: «Не думаю, что без битвы с… этими отвратительными русскими… состоятся какие-либо соглашения или что мы когда-либо станем друзьями! Они всегда будут нас ненавидеть, а мы никогда не сможем доверять им». Население Англии полностью поддерживало свою королеву, хотя там мало кто имел ясное представление даже о местонахождении Болгарии или Герцеговины, не говоря уже о каком-либо понимании связанных с этим проблем. Настроение толпы было прекрасно подытожено в следующих словах джингоистской[11] песенки, делавшей тогда приличные сборы в мюзик-холлах:

Мы не рвемся в бой,
Но если, Боже мой!
Пошлем людей, пошлем суда
И множество монет.
Мы, истинные бритты,
Мы будем пиво пить,
Но русским не дадим Константинополь!


    Таким образом, несмотря на окончание военных действий между Россией и Турцией, неожиданно вспыхнула угроза войны между Россией и Британией. Мало того, что в вопросе о статусе Болгарии, чтобы вынудить царя убрать войска из-под Константинополя, Британии удалось привлечь на свою сторону Австро-Венгрию, теперь на Мальту был срочно переброшен семитысячный британский корпус.
    Стоявший под Константинополем с войсками Скобелев, свободно владевший всеми европейскими языками и постоянно следивший за современной ему военной мыслью, тут же предложил военному министерству устроить в ответ на это нашу демонстрацию в сторону Индии. Подробную разработку такой диверсии он представил Кауфману, еще будучи губернатором Ферганы в 1876 году. Достигнутые Россией на этот момент позиции в Средней Азии, на его взгляд, давали к тому прекрасную возможность. Подобная демонстрация могла наделать англичанам достаточно хлопот и тем отвлечь их от вмешательства в чужие дела. Тем более ни для кого не было секретом, что во время войны на Балканах англичане помогали Турции и военными специалистами, и деньгами, и боевыми припасами — несколько сот тысяч ружей и миллионы патронов — все иностранные наблюдатели признавали, что вооружены турки были гораздо лучше наших, — купленных на английские деньги, переданы были Турции в долг; несколько броненосцев, построенных в Англии, были сданы Турции также в долг. Поэтому такой ход русских политиков казался тогда вполне закономерным.
    Ведущие военные специалисты России высказались в поддержку демонстрации. Правительство также дало добро и — соответствующие указания Кауфману, внимание которого тут же сосредоточилось на столице Афганистана. Кабул являлся идеальным трамплином для подобного нападения. Путь силам вторжения, состоящим из русских и бухарских отрядов, должны были прокладывать секретные агенты, которых предполагалось обеспечить деньгами и правом на всевозможные лестные посулы. Кауфман был убежден, что индийский народ созрел для восстания и что, едва станет известно о приближении большой русско-афганской армии освободителей, бочонок с порохом взорвется. Если бы план Кауфмана осуществился, этот совместный русско-афганский удар по Индии оказался бы для британцев, по мнению наших военных специалистов, настоящим кошмаром.
    «Не может быть сравнения между тем, чем мы рискуем, — писал Скобелев, — решаясь демонстрировать против англичан в Индии, и теми мировыми последствиями, которые будут достоянием в случае успеха нашей демонстрации…
    Демонстрация против англичан в Индии, при нынешней комбинации отношений между государствами, а также при тех военных средствах, которыми мы располагаем, представляется практически исполнимою…» И далее предлагал конкретный план подготовки и развертывания этой экспедиции.
    «1) Необходимо послать посольство в Кабул в возможно непродолжительном времени, так как крайне желательно, в случае движения отряда, не развлекаться никакими посторонними случайностями и не тратить на них драгоценных средств, следовательно, необходимо постараться втянуть в союз с нами как Шер-Али, так и все владения, которые находятся под его влиянием.
    На удачный исход подобных переговоров много указаний: а) неизгладившееся впечатление погрома англичан в 1842 году, б) недоверие к их политике, которое доказывается тем, что Шер-Али не допускает до сих пор у себя официального английского резидента, в) вековые притязания Афганистана на Пейшаур (Пешавар), а, главное, их надежда грабить обетованную Индию… От действий миссии в значительной степени зависит выбор операционных путей, т. е. на Кабул или Герат.
    2) Побудить Персию возобновить свои притязания на Герат, чем достигается возможность пользоваться средствами, которые в случае нужды даст нам страна, подвластная шаху, преимущественно Хорасан, а главное — отвлекать внимание и средства тегеранского правительства от нашей границы на Араксе, на что рассчитывают наши враги в случае каких-либо неблагоприятных для нас обстоятельств на кавказско-турецкой границе и на самом Кавказе. При нашем движении союз с турецкой армией не будет иметь значения военного, но даст нам в руки массу средств перевозочных, так как уже веками выработалось тяготение Персии к Герату и даже к Кандагару…» Далее прилагался расчет необходимых военных сил, продовольствия и прочего.
    И вот теперь Кауфман, скорректировав его, вполне приступил к осуществлению плана Скобелева. Он намеревался выступить тремя колоннами по направлению к Кашгару, к Афганистану и к Мерву. Первая колонна должна была двигаться из недавно образованной Ферганской области через Алайский хребет, вторая — со стороны Самарканда через Джам на Келиф и Ширабад (на Аму-Дарье) и третья от Хивы, вверх по Амударье, через Чарджоу на Мерв. Все предварительные сношения между главными распорядителями велись в глубокой тайне. Кашгар был оставлен в покое и Ферганский отряд, собравшись в Маргелане, должен был идти через Каратегин, также на Амударью, в сторону Афганистана.
    Двадцать второго апреля Милютин уведомил главнокомандующего Кауфмана о состоявшемся высочайшем повелении насчет сформирования и высылки отрядов к Шир-Абаду и Мерву, усиления войск Туркестанского края, заключения договора с Афганистаном и отправления эмиссаров в Афганистан и северную часть Ост-Индии. Сделав тотчас все необходимые секретные распоряжения, 19 мая Кауфман послал начальнику главного штаба телеграмму об усилении войск Туркестанского края Оренбургскими и Сибирскими казачьими полками и 25 мая получил шифрованный ответ, что в случае надобности ему пришлют льготные полки: два Оренбургских и три Сибирских. На другой день был отдан приказ по округу о сформировании трех действующих отрядов: главного — в Самарканде, под начальством генерал-майора Троцкого; Ферганского — в Маргелане, под начальством генерал-майора Абрамова и Амударьинского — в Петро-Александровске, под начальством полковника Гротенгельма.
    Двадцать седьмого мая Кауфман послал Милютину рапорт, заканчивавшийся следующими словами: «…Я отправил две партии людей в Афганистан, довольно надежных, в том отношении, что они будут знать о движениях и передвижениях войск, о сосредоточении таковых и о слухах в том крае; затем рассчитываю на наше посольство в Афганистане, которому, быть может, удастся сделать что-либо в требуемом Вашим Высокопревосходительством смысле».
    В Кабул для переговоров с Шер-Али-ханом был послан генерал-майор Николай Григорьевич Столетов. Посольство Столетова, прежде всего, должно было подготовить свободный проход наших войск через афганские владения в сторону Индии.

Посольство генерала Столетова

    Пойди туда, не знаю куда — принеси то, не знаю что.
Русская народная сказка
1
    Пока в мае 1878 года Кауфман готовил Столетова к отправке в Кабул, английские дипломаты уже предприняли ряд шагов, которые, в конце концов, свели на нет все старания России. Четвертого июня Англия подписала секретное соглашение с Турцией, согласно которому Турция передавала ей важный стратегический пункт — остров Кипр, Англия же обязалась защищать турецкие владения в Азии. Но на этом англичане не остановились, и 6 июня подписали Англо-австрийское соглашение, определившее общую линию поведения обеих держав на предстоящем Берлинском конгрессе, целью которого являлся пересмотр Сан-Стефанского мирного соглашения России и Турции.
    Русские военные готовились к Берлинскому конгрессу по-своему. Седьмого июня 1878 года генерал фон Кауфман направил Столетову предписание за № 4407, в котором определил цель его посольства в Кабул — «скрепление с афганским эмиром наших дружественных отношений, выяснение ему всех оттого для него происходящих выгод и заключения, если то окажется возможным, с ним союза, на случай вооруженного столкновения нашего с Англией».
    При объяснении основных моментов политики Англии в Азиатском регионе Кауфман особенно заострил внимание своего эмиссара на том, что в 1876 году англичане захватили два стратегически важных района с южной стороны Афганистана — Келат и Кветту, что, с одной стороны, никак не могло нравиться афганцам, а с другой — явно свидетельствовало о подготовке англичанами военного вторжения в Афганистан. Далее в данном Столетову предписании следовал такой абзац:
    «При таком положении дел, командирование Вашего превосходительства к эмиру афганскому имеет главною целью поддержание в эмире недоверия к действиям англичан и поощрение к дальнейшему сопротивлению попыткам их утвердиться в Афганистане. Ваше превосходительство можете объяснить Шер-Али-хану, что императорское правительство, всегда смотрело на Афганистан, как на оплот против посягательств английской политики на независимость среднеазиатских владетелей, и что оно расположено оказывать со своей стороны поддержку стремлениям эмира, противодействовать таким посягательствам. Само собой разумеется, что в мирное время поддержка эта может состоять в представлениях с нашей стороны лондонскому кабинету, о необходимости сохранения независимости афганистанского владетеля, а в случае вооруженного столкновения нашего с Англией, мы можем оказать поддержку фактически. Вследствие сего эмир не должен смотреть на сосредоточение наших войск на Аму- Дарье, как на демонстрацию, враждебную Афганистану, а как на силу ему дружелюбную, на которую он может смело опереться в том случае, если бы пожелал воспользоваться нынешними, крайне для него благоприятными обстоятельствами и положить предел дальнейшим посягательствам англичан, на вмешательство во внутренние дела Афганистана».
    Далее Столетову рекомендовалось разъяснить эмиру разницу между политикой России и Англии: «Мы не подкупаем ни самих владетелей, ни их главных советников, не стремимся поработить соседние страны в политическом и промышленном отношениях, напротив, мы поддерживаем законную власть ханов, вошедших с нами в дружественные отношения, и не обращаем их в пенсионеров. Английской щедрости надобно не только не доверять, но просто бояться ее. Афганистану предстоит сделаться английским резидентством, а если эмир сумеет воспользоваться нашим столкновением с Англией, то может стать главою могущественного мусульманского царства, унаследовать роль и значение турецкого султана, который потерял теперь свое место в мусульманском мире, благодаря подкупу англичанами сановников и советников последних султанов.
    Но если мы считаем унизительным для обеих сторон подкуп владетелей, то это не значит, чтобы мы не захотели или бы не были в состоянии помочь союзнику и денежными средствами, если в том действительно представится ему нужда…»
    Кроме того, предлагалось дать понять эмиру, что в случае благоприятного исхода нашего столкновения с Англией он может рассчитывать на восстановление старой восточной границы Афганистана и подчинение ему Белуджистана.
    Далее были даны указания по возможности договориться с эмиром о заготовке для наших войск провианта и фуража (на тридцать тысяч человек и пять тысяч лошадей) на случай осуществления диверсии.
    И наконец, было сделано неизбежное в таких случаях напоминание о необходимости собирать всевозможную информацию тактически-стратегического характера. К тому же Столетов должен был подыскать людей, «которые были бы способны служить нам эмиссарами для распространения партии враждебной англичанам».
    Далее эмиссару предписывалось «по прибытии в Кабул и по разъяснении отношений наших с эмиром… вернуться для личного доклада… затем, по всей вероятности… возвратиться опять в Кабул, чтобы… не только удерживать, но и распространять там наше влияние».
    На этот пункт инструкции следует обратить особое внимание, ибо некоторые историки, как, например, генерал Терентьев, предъявляют Столетову обвинение в том, что он якобы немотивированно покинул Кабул, сославшись на необходимость сделать личный доклад генерал-губернатору Кауфману.
    Кроме всего вышеизложенного Столетову разрешалось не только подавать советы во вред Англии, но в случае необходимости даже принять на себя командование афганскими войсками! Буквально в предписании сказано об этом так: «…но и принять на себя заведование или командование той частью средств или сил страны, которая Вам, по соглашению с эмиром, покажется более всего важной в оборонительном или наступательном отношении против Англии».
    Как видим, инструкции вполне конкретные и довольно решительные.
    Для представительности, равно как и для подробного и обстоятельного исполнения поручения, в состав миссии были назначены полковник Разгонов, врач Яворский, классный топограф Бендерский, переводчики: подпоручик Назиров, Заман-бек, Малевинский, а также фельдшер и двадцать два казака.
    Когда Столетов перед отъездом в последний раз представлялся начальству, Кауфман еще раз напомнил ему, что до прибытия миссии в Кабул его самая главная задача — съемка маршрута, поэтому нужно стараться двигаться днем, а не ночью, когда топограф ничего не видит. Кроме того, ночь нужна для отдыха. По прибытии посольства в Кабул Разгонова и Бендерского нужно немедленно выслать назад: они поведут войска по снятой на плане дороге.
    Таким образом, в конце мая — начале июня 1878 года в Туркестанском военном округе царило неслыханное оживление. Яворский, тоже мечтавший отправиться в военный поход против Индии, писал: «Спасибо англичанам! Хоть они нас выручили, а то куда ни погляди тишь да гладь, да Божья благодать! Некуда, незачем и шагу сделать: так и сгнили бы в Ташкенте. Теперь же пойдем в Индию — выгонять англичан оттуда!»
    Но история творилась не только в Туркестанском округе. Как мы отметили в начале этой главы, решение о созыве Берлинского конгресса уже было принято.
    Тринадцатого июня 1878 года, в несчастливый для России день, конгресс этот был открыт. В работе конгресса приняли участие представители России, Англии, Австро-Венгрии, Германии. Присутствовали также делегации Франции, Италии и Турции. На конгресс были приглашены представители Греции, Ирана, Румынии, Черногории, Сербии. Инициаторами конгресса явились Австро-Венгрия и Англия, выступившие против усиления позиций России на Балканах, против национального освобождения славянских народов Балканского полуострова, особенно против образования там крупного славянского государства — Болгарии.
    Миссия же Столетова выехала из Самарканда только 15 июня. И выехала она не прямо в Кабул, а на Карши, намереваясь сначала нанести визит эмиру бухарскому. Он уже находился в вассальных отношениях к России, поэтому следовало всего лишь передать ему пожелание русских властей подготовить все необходимое для прохода войск через его владения. Самую сложную часть задания предстояло исполнить в Кабуле, который находился еще очень далеко. Впрочем, в эти дни еще рано было бить тревогу, даже если бы связь работала исправно. Ведь для того и предпринята была эта миссия, чтобы усилить наши позиции, в том числе и на этом самом злополучном конгрессе.
    Итак, посольство отправилось в путь. По свидетельству доктора Яворского, впоследствии издавшего воспоминания в двух томах, в которых среди прочего имеется подробное описание этой миссии, Столетов сразу же повел себя крайне странно. Например, в Гюзаре, в пятидесяти километрах от Карши, он выразил присланному для приема мирахуру неудовольствие свое за то, что местный бек, второй сын эмира, не явился к нему с визитом. Не поверив оправданию, будто бек болен, Столетов послал Назирова проверить это. Бек действительно оказался болен, но решил все-таки приехать к сердитому послу. Столетов принял его весьма сухо и немедленно распек за невнимание и непочтение. Яворский уверяет, будто Столетов сказал ему: «Я уже решился было о вашем поступке написать вашему отцу, эмиру, а ведь он не замедлил бы учинить за это примерное наказание» — и будто при этом употребил слово чубук (палка). Заман-бек опровергает эту прибавку, а Бендерский подтверждает, что сам отлично это слышал. Такой грубый тон в обращении с сыном эмира, у которого миссия была в гостях, мог бы положить конец дальнейшей дипломатической деятельности посла. Яворский уверяет, будто при этих словах некоторые из свиты бека схватились за рукоятки кинжалов.
    Бек не оправдывался. За него извинился мирахур. Посол смягчился и одарил бека и его свиту почетными халатами. После угощения чаем бек уехал и прислал ответные подарки. Тем дело и кончилось.
    Затем, когда посольство вступило уже на афганскую землю, генерал Столетов вдруг резко переменил тактику, обнаружив крайнюю заботливость о неприкосновенности миссии. Топографу Бендерскому он не разрешал делать чересчур явно отметки в его аспидной книжке, которую тот выдавал за молитвенник; также запрещал ему отходить на стоянках в сторону для определения направления пути по компасу, прицепленному Бендерским на одной цепочке с часами; становясь на ночлег засветло, приказывал к ночи снимать палатки казачьего конвоя и укладывал казаков вокруг своей палатки, под открытым небом, что при ночлегах на горных перевалах и на сырой земле весьма вредно отразилось на здоровье казаков; представления по этому поводу доктора Яворского глава миссии считал нарушением дисциплины. Все, что могло возбудить подозрение в афганцах, было, по его мнению, «опасно»; Столетов боялся уже просто в чем-нибудь перечить афганцам, — «что скажут они — то и хорошо»; посольство имело на вьюках складную мебель, но Столетов не позволял распаковывать ее, боясь задеть самолюбие афганцев, как бы «выставляя на вид их бедность».
    В результате, вопреки приказанию Кауфмана идти только днем, Столетов, по настоянию афганцев, нередко выступал в шесть часов вечера и шел ночью, а с ночлега, по афганской трубе, выступал до рассвета. Поэтому многие участки маршрута были нанесены Бендерским совершенно наугад и проверены только при обратном походе миссии, когда Столетова с нею не было и Бендерский делал свои отметки вполне открыто.
    Как бы то ни было, миссия медленно, но верно продвигалась к Кабулу. Кауфман тоже не сидел сложа руки. Все три колонны к концу мая оказались уже сформированы, и теперь Гротенгельму было предписано идти правым берегом к Чарджоу, если в Хиве все спокойно, а тяжести везти на пароходах «Самарканд» и «Перовский» с баржами. Отряд его должен был войти в связь с Красноводским отрядом генерал-майора Ломакина, идущего вдоль северной границы Персии к Мерву. Если в Чарджоу станет известно о занятии кавказцами Мерва, то Гротенгельм идет туда же; если кавказцы не дойдут, то Гротенгельм продолжает идти вверх по Аму до Келифа и ждет приказаний там.
    Ферганский отряд выступил 28 июня. Абрамов доносил, что снег на перевале Кара-казык не дозволяет двигать ночью более шестисот лошадей зараз. Кауфман разрешил такой порядок движения. Для расчистки перевала посланы были туземцы, но вдруг в самом конце июня там повалил густой снег — явление весьма редкое — и за ночь уничтожил всю дневную работу. Погодные условия вновь встали на пути русской армии. Идти было можно только от трех до семи часов утра; за это время переносилось на руках до трехсот вьюков. В результате для перехода всего отряда потребовалось бы десять дней, и то, если не случится вьюга, которая на высоте более четырех тысяч метров могла бы повести к катастрофе. Абрамов лично осмотрел перевал Кара-казык и нашел, что все тяжести придется переносить на руках с крайним утомлением людей и потерей времени. Воспользовавшись двумя сухими днями, он перевалил только две роты с инженерным парком.
    Тем временем Столетов достиг Мазари-Шерифа. Здесь миссия была встречена Фейз-Мухаммед-ханом, командующим войсками в Афганском Туркестане, и Хош-диль-ханом, сыном наместника и его вторым помощником по гражданскому управлению. Для встречи были выстроены четыре батальона афганской пехоты и батарея артиллерии. Пехота взяла на караул, артиллерия произвела салют. Прибывшие генералы извинились, что сам наместник не мог выехать на встречу по болезни.
    Шестого июля миссия представлялась Хош-диль-хану, и Столетов заявил ему, что не может долго ожидать выздоровления его отца, который хотел сопровождать посольство в Кабул. Хош-диль-хан немедленно послал курьера в Кабул с вопросом: кому ехать с русским посольством, если болезнь его отца затянется?
    Седьмого июля отец его умер. Это было мрачным предзнаменованием для афганцев. Снова семерка, и вновь неблагоприятный оборот событий. Русская миссия застряла, Берлинский конгресс близился к концу, и результаты его уже фактически были предопределены.
    Председательствовал на конгрессе германский канцлер Бисмарк. Важнейшие вопросы обычно предварительно решались на частных совещаниях представителей Германии, Англии, Австро-Венгрии и России, делегации которых возглавляли соответственно Бисмарк, премьер-министр Англии лорд Биконсфилд, министр иностранных дел Австро-Венгрии Андраши, русский канцлер Горчаков. Споры шли в основном о Болгарии, территорию которой, определенную СанСтефанским договором, Австро-Венгрия и Англия желали урезать до минимума, о Боснии и Герцеговине, на которые претендовала Австро-Венгрия, и о территории в Закавказье, отошедшей от Турции к России, против чего протестовала Англия. Бисмарк объявил себя нейтральным посредником, но на деле поддерживал требования Австро-Венгрии и Англии, вынудив Россию принять большую их часть.
    И именно в этот же день Кауфман прислал Абрамову новую телеграмму: «Насиловать перевала нельзя при дурной погоде. Весь отряд следует тотчас повернуть назад и лошадей распустить. Крайности нет. Еду завтра Самарканд. Будет нужно, притяну отряд к Самарканду. Теперь можно обойтись. Расположитесь ближе к Маргелану лагерем». Отряд повернул назад в город Ош, оставив по пути, в Вуадиле, артиллерийский парк и роту пехоты.
    Тринадцатого июля Берлинский конгресс завершился, и сторонами был подписан Берлинский трактат, изменивший условия Сан-Стефанского договора в ущерб России и славянским народам Балканского полуострова. Он отодвигал южную границу Болгарии за Балканский хребет. Болгария объявлялась автономным княжеством, выборный глава которого утверждался султаном с согласия великих держав. Временно управление Болгарией до введения в ней конституции сохранялось за русским комиссаром, однако срок пребывания русских войск в Болгарии был ограничен девятью месяцами. Турецкие войска не имели права находиться в княжестве, но оно обязано было платить Турции ежегодную дань. Болгарские области к югу от Балканского хребта составили турецкую провинцию Восточная Румелия, которая оставалась под непосредственной политической и военной властью султана и губернатор которой назначался султаном сроком на пять лет с согласия великих держав.
    Турция получала право охранять границы и этой провинции силами только регулярных войск, расположенных в пограничных гарнизонах. Фракия, Македония и Албания оставались за Турцией. В этих провинциях, а также на Крите и в областях, населенных армянами, Турция обязывалась провести реформу местного самоуправления, уравняв в правах христиан с мусульманами. Была признана независимость Черногории, Сербии и Румынии. Однако территория, отходившая по Сан-Стефанскому договору к Черногории, значительно сокращалась. Предоставленный Черногории СанСтефанским договором выход к морю (с портом Бар) сохранялся, но без права держать военный флот. Контроль над Черногорским побережьем передавался Австро-Венгрии. Территория Сербии несколько увеличивалась, но не за счет Боснии, а за счет земель, на которые претендовала Болгария. Австро-Венгрия добилась права оккупировать Боснию и Герцеговину, а также держать гарнизоны в Новопазарском санджаке, которые оставались за Турцией. Румыния получала Северную Добруджу взамен придунайского участка Бессарабии, возвращенного России, и дельту Дуная.
    Россия под угрозой войны с Англией и Австро-Венгрией, ослабленная только что завершившейся войной с Турцией и не поддержанная Германией, была вынуждена согласиться со всеми предложенными условиями, даже несмотря на то что новый договор перечеркивал практически все ее достижения в результате победы над Турцией. На этот раз Александр II, сам изрядно утомленный только что закончившейся тяжелой войной на Балканах, к огромному разочарованию «ястребов» обеих сторон, отступил. Теперь Санкт-Петербургу оставалось лишь наблюдать, как плоды победы, доставшейся ему столь дорогой ценой, расхищались другими европейскими державами — с Британией во главе.
    Англия открыто демонстрировала готовность в любой момент начать военные действия, усиленно склоняя все европейские государства к созданию новой анти-российской военной коалиции. И, хотя по мнению русских военных Англия явно блефовала, будучи сама не готова к широкомасштабному конфликту на два фронта, в Петербурге ясно осознавали близость и опасность новой войны. Д. А. Милютин записал в те годы в дневнике: «Англия лезет в драку и, несмотря на нашу уступчивость, придумывает все новые предлоги для разрыва». Русские военные смотрели на происхоящее со своей стороны; правительство же оценивало ситуацию более реалистично. Вести войну против коалиции европейских государств Россия в тот момент не могла в силу многих причин; например, рубль в 1878 году стал стоить сорок копеек. На этот раз попытки русского Министерства иностранных дел решить дело мирным путем к успеху не привели. Берлинский конгресс явился черной страницей в биографии канцлера Горчакова; его установка на мирное разрешение ситуации на этот раз не сработала, а стукнуть кулаком по столу восьмидесятилетний дипломат, искренне веривший, что мощь государства создается не военными демаршами, а мирной и планомерной работой, уже не мог.
    В резюме своего отчета 1867 года за одиннадцать лет внешнеполитической деятельности кабинета Горчаков писал: «В какой области не возьмись мы строить предположения, будь то Европа или Восток, мы приходим к одному выводу — для своей безопасности, равно и ради своего могущества на внешней арене, и в интересах народов, заботу о которых возложило на нас Провидение, а также в интересах мира и общего равновесия, наипервейший долг России есть завершение внутренних преобразований, от чего зависит будущее России и всех славянских народов. Сие есть основа основ нашей политики».
    Итак, все приготовления России к диверсии в сторону Индии вновь оказались не только напрасны, но и чреваты большими проблемами. Однако ни Столетов, ни даже Кауфман пока еще ничего об этом не знали.
    Шестнадцатого июля из Кабула пришло повеление: наместником быть сыну покойного, а сопровождать русское посольство — Мухаммед-Хасан-хану. Через пару дней наша миссия двинулась дальше.
    Тем временем к Джаму подтянулись остальные отряды, выступившие из Ташкента и Маргелана в середине июня. Таким образом, часть программы по вторжению в Британскую Индию Кауфманом уже была выполнена. Теперь он в полной готовности к броску ожидал окончательной команды сверху.
    Двадцатого июля к Кауфману прибыл из Бухары посланец эмира с известием, что пограничным бекам приказано выставить для русских войск провиант и фураж бесплатно. События все еще благополучно развивались по намеченному здесь пути. Но вот 21 июля пришла телеграмма от Милютина следующего содержания: «По изменившимся политическим обстоятельствам, предполагавшееся наступательное движение отрядов Туркестанских и Красноводского, вероятно, будет отменено и вскоре последует высочайшее повеление о роспуске этих отрядов».
    Какие чувства могла вызвать у главнокомандующего готового к броску тридцатитысячного корпуса такая телеграмма? Но какими бы они ни были, генерал фон Кауфман, как человек законопослушный, вынужден был приостановить движение и ожидать дальнейших распоряжений.
    Второго августа Кауфман получил от Милютина шифрованную телеграмму следующего содержания: «…о занятии Мерва не может быть теперь и речи. Вообще цель действия отрядов: прикрытие наших пределов и демонстрации… В особенности обратите внимание на сказанное… относительно Афганистана. Установление с ним дружественных отношений испугает Англию, более чем всякие движения наших отрядов».
    То есть — никаких посольств! Никаких обещаний дружбы! Но где теперь находится посольство Столетова?
    Третьего августа посольство спустилось в бамианское ущелье и вступило в Бамиан, где отдыхало один день. Иными словами, Столетов находился практически у ворот Кабула, в нескольких днях пути.
    Пятого августа, продолжая путь, русское посольство осмотрело знаменитые бамианские пещеры в несколько этажей, вырубленные в отвесных скалах, и еще более знаменитые две статуи будд тридцатисеми- и пятидесятитрехметровой высоты, также высеченные в особых нишах скал. Они были разрушены талибами весной 2001 года.
    Восьмого августа миссию встретил министр двора Абдулла-хан, а 9-го — министр иностранных дел визирь Шах-Мухаммед-хан, с тремя слонами, назначенными для миссии. На завтра предстояло торжественное вступление посольства в Кабул, и именно в этот день вечером пришла почта из Ташкента! Кауфман сделал все, что мог, срочно отправив письмо своему эмиссару. Он понимал, что вернуть посольство, уже находящееся у стен Кабула, теперь невозможно.
    Хопкирк трактует эти события по-своему: «Несмотря на то, что после исчезновения опасности войны с Британией запланированное вторжение Кауфмана в Индию отменили, миссию в Кабул не стали откладывать. Отчасти это объяснялось желанием Кауфмана доставить британцам неприятности, а заодно и его стремлением исследовать места вероятного вторжения — в случае, если когда-либо удастся вновь вернуться к прежнему плану. Весть о том, что русская миссия направляется к афганской столице, шпионы принесли в Индию в то время, когда Берлинский конгресс еще не закончился. Как полагают, Шер-Али попытался убедить русских повернуть обратно, но Кауфман заявил, что слишком поздно отзывать людей назад и что хан будет лично отвечать за их безопасность и за их сердечный прием. На запрос британцев относительно миссии русское Министерство иностранных дел опровергло информацию о ней, упорно утверждая, что такой визит даже не планируется. В очередной раз Санкт-Петербург клялся в одном, в то время как Ташкент делал совершенно противоположное».
    Британская сторона даже не думала обращать внимание на то, что посольство в Кабул было снаряжено еще до Берлинского конгресса. Англичанам было гораздо приятнее «увидеть врага насквозь» и с большой долей вероятности предположить, что Кауфман вновь поступил по своей воле и даже пригрозил владыке Афганистана.
    Но вернемся к миссии генерала Столетова, в истории которой этот момент является чрезвычайно важным, ибо пришедшая почта должна была кардинально изменить всю линию поведения русского посланника при кабульском дворе! С письмом Кауфмана Столетов получил и пришедшую из Петербурга телеграмму о завершении Берлинского конгресса и его основных результатах. Кауфман писал: «Если только телеграмма верна, то она очень печальна». Телеграмма была не вполне верна, так как умалчивала о присоединении к России таких важных пунктов, как Карс и Батум, а также о возвращении отнятых у нас, после Крымской войны, частей Бессарабии. Однако принципиально это ничего не меняло.
    Ввиду мирного исхода конгресса Кауфман советовал Столетову воздержаться в переговорах с афганским правительством от каких-либо решительных обещаний и вообще не заходить так далеко, как предполагалось прежде, на случай войны с Англией.
    Иными словами, Столетову предлагалось соображать очень быстро. Поскольку наверху принят курс на мирное разрешение конфликта, демонстрация России в сторону Индии автоматически отменяется. А раз демонстрация отменяется, значит, незачем и готовить на территории Афганистана продовольствие и фураж для тридцатитысячного корпуса, который к этому времени генерал фон Кауфман собрал в Туркестане. Но что же именно должен был теперь говорить Столетов владыке Кабула? Зачем он пришел к нему?
    Десятого августа в семь часов утра посольство на слонах двинулось к Кабулу. Пройдя восемь верст, оно было встречено братом эмира, сердарем Хабиб-Улла-ханом на громадном слоне с золочеными клыками и золотым седлом. Его сопровождал полк латников. Столетов пересел к сердарю, и вся миссия разместилась по-новому — по двое на каждом животном, один русский и один афганец. Впереди города выстроены были все войска гарнизона: в центре пехота, по флангам кавалерия, а впереди фронта расставлены орудия для салюта. Сделано было тридцать четыре выстрела. Пехота взяла на караул, знамена преклонились. Затем раздались звуки персидской военной музыки, и войска прошли церемониальным маршем. Массы народа встречали наше посольство различными приветствиями. Пройдя город, миссия остановилась в Бала Хиссаре, где ей приготовлено было помещение рядом с дворцом эмира. Словом, русскому посольству был оказан прием, вполне достойный представителя российского императора.
    Одиннадцатого августа Столетов отправился к эмиру с письмом Кауфмана один, даже без переводчиков. Вероятно, он намеревался сразу же откровенно поговорить с Шер-Али-ханом о сложившейся ситуации и дать понять владыке Афганистана, что визит его носит исключительно мирный характер. Однако эмир повел дело по-своему. Столетову пришлось сразу же вернуться обратно, поскольку эмир пожелал видеть всю миссию в полном составе, даже казаков. На представлении миссии эмир сказал, что весьма рад видеть у себя русских, но опасается, как бы они не принесли с собою огня и меча, как это случилось уже при его деде, Дост-Мухаммеде, когда вслед за Виткевичем явились англичане и разгромили Афганистан.
    Иными словами, с первых же шагов эмир начал тонкую дипломатическую игру. Правда, Яворский уверяет, что это было сказано в шутку одному переводчику Малевинскому, но Заман-бек утверждает, будто эта фраза относилась к миссии вообще. И, скорее всего, он прав, поскольку Малевинский был лишь русско-английским переводчиком и не знал местных наречий. Подобное же расхождение в восприятии слов эмира как раз свидетельствует о том, что Шер-Али-хан пустил пробный шар, но… шар этот покатился не в лузу опытного дипломата, а в дырявый карман неподготовленного человека. Что мог ответить на такое не опытный дипломат, а обычный прямодушный человек. Естественно, только одно: «Нет, что вы, совершенно наоборот. Мы пришли сюда как раз помочь вам против англичан и сделать все, чтобы больше у вас уже не было подобных проблем…» — и далее в том же духе. Другими словами, Столетов сразу же проглотил крючок и сделал то, чего в резко изменившейся ситуации делать как раз не следовало — он встал на дорожку обещаний, свернуть с которой уже не так просто. Остальные же члены миссии восприняли все это лишь как обмен ничего не значащими шутками.
    Затем, осмотрев казаков, эмир пожелал видеть наши ружейные приемы. Казаки были подобраны молодец к молодцу, рослые и крепкие. По команде Назирова они проделали разные приемы, приведя эмира в неподдельный восторг. «С такими молодцами, а в России подобных огромное количество, можно было бы решиться на многое!» — должно быть, подумал он, восприняв задумчивое молчание посла как хорошую выдержку многим располагающего хозяина.
    Тринадцатого августа, вечером, город был иллюминирован; кабульцы пускали ракеты, жгли бенгальские огни; на окрестных горах горели костры. И среди всего этого праздника эмир попросил Столетова передать Кауфману его просьбу «телеграфировать Государю Императору выражение чувств глубочайшей преданности и признательности». Кауфман вскоре же исполнил эту просьбу и телеграфировал государю в Ливадию следующее: «…Шер-Али-хан просит телеграфировать Вашему Императорскому Величеству выражение чувств глубочайшей его к Вам преданности и признательности. Прием, оказанный Столетову и миссии, весьма торжественный и радушный. Беседы идут, по-видимому, искренние, полные уважения к Вашему могуществу и правдивости». Последнее слово было приписано Кауфманом непосредственно перед подачей телеграммы с эпитетом «русской», однако эпитет генерал-губернатор при передаче велел вычеркнуть.
    Четырнадцатого августа, по свидетельству Яворского, или 12-го, по донесению Столетова, эмиру были поднесены подарки, впрочем, весьма странно выбранные: халатов афганцы не носят, папирос не курят, вина и водки гласно не пьют, а им надавали и халатов, и портсигаров, и бокалов, и даже почему-то кабачков. Последние выглядели уже вообще неприличной насмешкой.
    Пятнадцатого августа, около четырех часов пополудни, доктор Яворский был потребован для оказания помощи внезапно заболевшему наследнику престола 16-летнему Абдулладжану. Доктор застал юношу в беспамятстве и бреду. Оказалось, что у него воспаление брюшины, и, несмотря на медицинскую помощь, принц скончался около полуночи. Яворский приписывает болезнь и смерть наследника отраве. Эмир с твердостью перенес эту потерю. «Ну, что же? Бог дал — Бог взял», — сказал он.
    Двадцатого августа снова была получена почта из Ташкента. Кауфман уведомлял Столетова, что наступательные движения собранных на Алае, в Джаме и Петро-Александровске отрядов отменены и что ожидается приказ об их расформировании. Узнав об этом, на следующий день, т. е. 21 августа, Столетов предложил эмиру договор из одиннадцати кондиций, в котором среди прочих были следующие статьи:
    «5) В случае чего, Боже избави, какое-либо иностранное государство, с вооруженною силою, войдет в Афганистан и завладеет его территорией, тогда, если эмир Афганистана обратится к императорскому правительству за вооруженною помощью, императорское правительство, в случае невозможности, посредством миролюбивых советов и внушений, отклонить вооруженное столкновение, во внимание дружбы между государствами Россиею и Афганистаном, подаст вооруженную помощь. Тогда, если дело дойдет до войны, то с упованием на Всевышнего, Творца вселенной, при дружбе Афганистана и России и при вооруженной помощи императорско-российского правительства, путем побед и меча, могут вернуться под власть эмира афганского старые его территории, еще прежде перешедшие под власть другого государства, путем захвата.
    6) В случае, излагаемом в предыдущем параграфе 5, эмир Афганистана, относительно вооруженной помощи от российского императорского правительства во всем, что касается размеров, способов и планов, с подробным всего изложением, относится к туркестанскому генерал-губернатору. Туркестанский генерал-губернатор от российского императорского правительства имеет надлежащие полномочия, касательно приведения в исполнение означенных представлений эмира».
    По всей видимости, Столетов решил сыграть именно на мирном разрешении конфликта и предложить эмиру военную помощь в случае нападения на его страну Англии, явно полагая, что теперь уже никакого подобного нападения не предполагается. Разве не логично предположить, что раз мы отступаем и распускаем свои отряды, то успокоится и Англия, а дальше все потечет мирным порядком. А о чем же иначе и было говорить послу России, как не о предполагаемом дружественном союзе с соседом в войне и мире?
    Однако генерал Терентьев трактует эту историю иначе: «…среди целого ряда обещаний, щедро рассыпанных в конвенции, есть одно заведомо неосновательное, чтобы не сказать сильнее: это параграф 6-й. Столетов уверяет эмира, что в случае „чего, Боже избави“, как сказано в предыдущей статье, на которую цитируемый параграф ссылается, — эмир, с требованием о помощи, против своих врагов „относится к туркестанскому генерал-губернатору“, а последний, конечно, и исполнит просьбу эмира, так как „имеет на то надлежащие полномочия“ от императорского правительства.
    Это совершенная неправда, которая принесла Кауфману много огорчений и стыда. На самом деле его, так сказать, держали на привязи телеграфной проволокой: и сосредоточие отрядов, и расформирование их — предписывались ему по телеграфу из Петербурга и Ливадии. Понятно, что такой важный вопрос, как война с англо-индийским правительством, которая неминуемо повлекла бы за собой и войну европейскую, не мог быть предоставлен благоусмотрению одного туркестанского генерал-губернатора. Отсюда общее мнение, что Столетов надул несчастного афганского эмира, который, веря ему, „как самому Кауфману“, окончательно рассорился с англичанами и пострадал, тщетно умоляя о присылке обещанной ему, по договору и на словах, вооруженной помощи…»
    А вот что пишет Хопкирк: «К тому времени вице-король лорд Литтон уже отлично знал правду и был взбешен очевидным двуличием Шер-Али. Эмир, неоднократно отказывавшийся принимать британскую миссию для обсуждения отношений между двумя странами, теперь тайно приветствовал русских!» Здесь очень важны два момента — неоднократно отказывавшийся принимать британскую миссию и тайно приветствовал! Неужели, по мнению англичан, эмир Кабула должен был немедленно разослать всем державам телеграммы о том, что он принимает русское посольство? Что же касается «неоднократного отказа», то любопытно, как бы лорд Литтон отреагировал, если б узнал о том, что Шер-Али сказал Столетову: «Англичане иначе не вступают на почву Афганистана, как держа в правой руке меч, а в левой огонь».
    Но Хопкирк добавляет здесь следующую чувствительную нотку: «Вице-король не знал не только этого, он совершенно не учитывал степень давления русских на афганского правителя, пребывавшего в состоянии глубокой депрессии после смерти любимого сына. И теперь Кауфман предупредил его, что, если эмир не согласится на договор о дружбе с русскими, Россия активно поддержит его племянника и претендента на трон Абдуррахмана, находившегося в то время под русским покровительством в Самарканде». Да, действительно, «спасаясь бегством в пределы России, Абдуррахман встретил широкое гостеприимство и в течение 11 лет жил со своим двором на щедрых русских хлебах, пользуясь полной свободой передвижения. Все это хорошо известно англичанам…» — писал переводчик автобиографии Абдуррахмана М. Грулев.
    У русской стороны, естественно, был запасной ход на случай, если эмир Афганистана откажется пропустить наши войска. Вот что Кауфман писал Милютину еще накануне отправки Столетова в Кабул: «Я полагаю, по приезде сюда генерала Столетова, отправить его в Кабул, поручив ему поставить категорический вопрос кабульскому эмиру о том, какие ему угодно будет установить отношения к нам, выставить все выгоды доброй дружбы с нами и союза и, в то же время полагаю двинуть отряд к Шир-абаду или к Аму-дарье; если же ответ Шер-Али будет нам неблагоприятный, то есть, если он отвергнет нашу дружбу и союз, то тогда мы имеем могучее, по-видимому, средство начать с ним борьбу, в лице Абдуррахман-хана; тогда для нравственной поддержки этого претендента, наше движение вперед к Шир-абаду, а затем, быть может, и далее, получит еще большую важность. Имя Абдурахман-хана очень популярно в Афганистане, в особенности в северной его части…»
    Однако, как мы знаем, и здесь предположенное с большой долей вероятности жестокосердие Кауфмана оказалось просто надуманным. Также, как и последующее утверждение, что Шер-Али был вынужден подписать договор с Россией, «гораздо в большей степени опасаясь нажима со стороны России, чем со стороны Британии». На самом деле ситуация выглядела с точностью до наоборот, что дальнейшие события и подтвердили. Прекрасно зная о том, как англичане ведут свои колониальные дела — не останавливаясь при достижении своих целей ни перед какой жестокостью, — эмир опасался их по-настоящему. И я больше чем уверен, что, скорее, этот договор был навязан эмиром Столетову, всячески пытавшемуся ему ничего не обещать.
    Но как трудно неопытному дипломату — не стоит забывать о том, что Столетов был отнюдь не дипломатом, — отказать правителю соседнего государства в дружбе и в помощи! Особенно, если он так искренне ее добивается. Вот что писал Столетов Кауфману: «Жадности к деньгам и какой-либо надежды получать их от нас я в нем не заметил, напротив, по этому он высказывал взгляды совершенно противоположные, тогда как на нашу помощь войсками, т. е. солдатами, надежда у него сквозит на каждом шагу», а в конце письма прибавил: «Не имея смелости рассуждать о высоких интересах государственных, я тем не менее священным долгом считаю доложить мое нижеследующее мнение: в настоящее время в Туркестанском округе нужно иметь значительные отряды войск (не менее, чем Ваше Высокопревосходительство предполагали собрать), на всякий случай наготове, так как мне кажется, что новые отношения налагают на нас новые обязательства».
    Но у англичан в этой истории были свои цели.
    Лорд Литтон с телеграфного одобрения Лондона решил направить в Кабул свою миссию, заведомо будучи готовым в случае необходимости применить силу. Такой шаг был предпринят в чисто английском духе. Возглавил миссию генерал сэр Невилл Чемберлен, старый пограничник, бывший с эмиром в прекрасных отношениях. Сопровождать его должен был старший политический советник майор Луи Каваньяри. Граф Пьер Луи Кавань-яри, сын наполеоновского генерала, получил образование в Англии, закончив Аддискомбское военное училище. Впоследствии Каваньяри поступил на службу в Ост-Индскую компанию, участвовал в подавлении восстания сипаев, за что получил командорский знак ордена «Индийская звезда». Теперь же его направили в Кабул, якобы желая восстановить пошатнувшееся равновесие в этом регионе. С ними следовал эскорт в двести пятьдесят солдат Корпуса разведчиков, по мнению англичан, точно таким же количеством людей, как у генерала Столетова, а на самом деле — ровно в десять раз больше; это, по мнению британцев, и было истинным равновесием.
    Четырнадцатого августа вице-король послал эмиру письмо, сообщая о своем намерении направить в Кабул делегацию и испрашивая охранное свидетельство на путь от границы. Эмир, по свидетельству Яворского, прежде чем ответить на письмо англо-индийского правительства, обратился за советом к генералу Столетову, спрашивая, как ему поступить в данном случае. Генерал Столетов посоветовал эмиру не принимать в Кабуле английского посольства! И этот совет стал еще одним роковым шагом для России. Правда, с другой стороны, Столетов вполне мог полагать, что, кроме отмены нашей диверсии в сторону Индии, все остальные инструкции должны были остаться неизменными. А инструкции, как мы помним, были вполне однозначные — всячески препятствовать влиянию англичан в Афганистане.
    У эмира же афганского имелись свои резоны для того, чтобы отказать английской миссии. Еще в 1877 году в Пешаваре шли переговоры между первым министром эмира Сеид-Нур-Мухамед-шахом и представителями индо-британского правительства о том, чтобы за увеличенную субсидию эмир согласился: 1) отказаться от непосредственных сношений и переписки с другими государствами; 2) принять постоянного английского резидента в Кабуле и консулов в Герате и Кандагаре; 3) уступить какой-либо пункт, по выбору англичан, на Амударье, где они собирались завести свою флотилию для поддержания своего будущего резидента в Бухаре и для распространения своего влияния на Бухару и Хиву. Это был ответный шаг Британии на присоединение Кокандского ханства к России.
    Однако афганский министр умер, не доведя переговоров до конца, а русско-турецкая война заставила англичан отложить на время свои планы насчет Афганистана, хотя войска уже тогда собирались поддержать эти английские требования оружием.
    Совершенно ясно, что, когда пришли первые извест