Вверх тормашками в наоборот-2 (СИ)

Вверх тормашками в наоборот-2 (СИ)

Аннотация

    Продолжение истории про попаданку Дашку в необычный мир Зеосса. Чтобы спасти Милу, снять магическое заклятие, Дашка и её друзья отправляются в дальний путь. Новые приключения, новые друзья, старые злодеи, опасности, приключения и, конечно же, любовь.

Оглавление

Глава 1. Наказание

    Обитель огненных
    – К сожалению, сила и мастерство не компенсируют незрелость души. И тем более, не лечат внутреннее уродство. Жаль. Она очень талантлива, и однажды могла бы стать больше, чем сайна.
    – Наверное, в этом есть и наша вина: слишком быстро выпустили из гнезда.
    Верховная гардия дёрнула щекой, не совладав с непослушным мускулом:
    – Приветливая, жадная до знаний, настойчивая и необыкновенная в своей силе… Я не ковыряюсь в душах, не ищу червоточин. Сила Огня – стихия мощная и опасная. Она либо сжигает пороки, либо уничтожает человека. Жаль. Но это единственное, что я могу выразить, склонив голову. Отправляйте.
    Несгибаемая, прямая, как огненный хлыст. Махнула рукавами в раздражении и стремительно вышла из комнаты, не оглядываясь и не сомневаясь. Только так и должны поступать настоящие гардии, умеющие властвовать и отвечать за ошибки.
    Тангалла – ещё не гардия, но уже и не сайна – грустно улыбается: тяжелее всего признавать, что ошибся или поспешил. Куда уводят пути тех, кто не смог вынести тяжесть ответственности, сломался или разуверился, оступился или запутался?..
    Тангалла гладит пальцем мягкие горячие перья, целует голову огненной птицы:
    – Лети, финист. И… оставайся, присмотри за ней. Это единственное, что я могу сделать для неё. Пусть она будет не одинока…
    Птица смотрит круглым глазом. Внимательно, понимающе, долго. В зрачке вспыхивает огонь. Поднимается веером огненный хохолок, раскрываются крылья. Кажется, что птица танцует, показывая свой наряд и грацию. Ярко-красные перья перемешаны с жёлтыми. Грудь – цвета тёмной запёкшейся крови. Протяжный крик дробится на отдельные звуки и летит по воздуху, как эхо…
    Взмах крыльев – огненная полоска… Люди часто принимают всполохи от крыльев финиста за падающие звёзды… Тангалла чертит охранный знак  и смотрит птице вслед, пока та не превращается в крохотную точку…

    Пиррия
    Она меряет шагами пространство, мечется, как нестойкий костёр на ветру.
    – Всё неправильно! Всё не так! Вместо боли и позора – спокойствие и любовь тупоголовых подданных!
    – Перестань бегать, Пиррия. У меня от тебя голова кружится, – лениво тянет Лерран. – Ты слишком требовательна к своей мести. Ты хотела, чтобы он потерял Долину и замок? Пожалуйста. Ты хотела, чтобы потерял всё, что ему дорого? Пожалуйста. Неизвестно, сколько протянет его больная сестрёнка с магической печатью проклятия. Что тебя не устраивает? Он изгнан. Может, сгинет в долгом пути без следа. Не встал перед тобою на колени? Не показал боль? Выродок не сделал бы этого, даже если бы умирал от боли.
    – Небесный груз с ним. Это опасно.
    – Слабая девчонка, – хмыкнул Лерран. – Не о чем беспокоиться. Слишком много эмоций вокруг да около. Завтра Долина и замок будут моими.
    Пиррия наконец-то останавливается и застывает в оконном проёме. Забирается на подоконник с ногами и, задрав подбородок, жутко улыбается. Длинная, медленная улыбка, в которой нет ничего хорошего.
    – Ты дурак, Лерран. Полный и беспросветный. Не знаю, как Долина, а замок тебе не подчинится. Об этом знают даже дворовые пёсоглавы.
    Лерран лишь вопросительно изгибает красивую бровь. Говорить не обязательно: сейчас злая Пиррия вывалит страхи и ужасы, тайны и придуманные пугалки для доверчивых детишек.
    – Замок не пускает чужих. А щедрый Геллан одурачил тебя широким жестом. Он знал, что ты ничего не получишь. Допустим, ты найдёшь услужливого идиота, который проведёт тебя по небесной дороге. Возможно, найдётся тот, перед кем откроются ворота. Но на этом всё. Замок никогда не пустит внутрь чужака.
    О, как он наслаждается неприкрытой злой радостью неистовой Пиррии!
    – Ты великолепна, шараканна. – Лерран, ухмыляясь, картинно аплодирует. – Твои слова способны напугать. Но не меня. Из твоей истории выпали мелкие фрагменты: я знаю, как добраться до замка. И я бывал внутри замка. Думаю, задача легче, чем тебе кажется.
    – Бывал?.. Знаешь?.. – Пиррия растеряна, хоть и пытается скрыть своё смятение.
    – Если бы Пор так некстати не отправился на небеса, может, я завладел бы замком и Долиной с год назад.  Обирайна усложнила путь, но тем приятнее победа.
    Пиррия прикрывает глаза и улыбается. Тоньше, мягче, загадочнее.
    – Вот, значит, как… Но я бы понаблюдала за твоим триумфальным шествием. Как знать?.. Может, Обирайна снова удивит тебя и сотрёт печать самодовольства с твоего прекрасного лица. Прощай, Лерран. Желаю удачи: она тебе понадобится.
    Пиррия спрыгнула с подоконника и, не удержавшись, послала ещё одну загадочную улыбку перед тем, как выйти вон. Леррана позабавила её склонность к драматизму. Он не привык сомневаться и не собирался делать подобные глупости впредь.

    Выйдя на улицу, Пиррия вдохнула морозный воздух, чтобы протолкнуть ком, что грозился сжечь её изнутри. Она не достигла чего хотела, а потому нет смысла останавливаться. Она сожгла последние нити, но не жалела: рано или поздно огонь сжирает всё, что стоит на пути и мешает идти вперёд.
    Послушный гийн легко взмыл в небо. Огненные пряди трепал ветер, холод кусал за щёки, но ком ушёл, и дышалось полной грудью. Жаль, что нельзя лететь бесконечно.
    Замок встретил тишиной и потрескивающим огнём. Не угасает никогда, радует, рисует тени на стенах. Озябшие руки согреваются мгновенно от костра и внутреннего жара: огненные не замерзают надолго.
    Нужно подумать, а потому забилась она в самый дальний угол замка, села на пол и обхватила колени руками. Неясные мысли носились хаотично, беспорядочно и пока никак не хотели превращаться в разумные расчёты. Дневная горечь мешала. Подколачивало только от мысли, что опять не удалось сломать Геллана. По-настоящему, чтобы насладиться победой.
    Тихий шорох заставил насторожиться. Слабый звук поднял на ноги. В замке она не одна – чувствовала кожей и вставшими дыбом волосами на затылке. Ступала тихо и осторожно, чтобы не вспугнуть, сжимала пальцы, готовая молниеносно кинуть огнешар.
    На секунду успокоилась: какой сумасшедший проникнет в замок сайны ночью?.. Расстроилась, вышла из себя, не совладала с эмоциями, поэтому неудивительно, что мерещатся всякие ужасы. Надо посидеть у огня, посмотреть на языки пламени и успокоиться. Уснуть и спать. А завтра что-то прояснится.
    Пиррия переводит дух и делает шаг к пылающему костру. Шаг, который освещает её и делает уязвимой. Шаг, который делит мир пополам, как острый нож – кусок хлеба.
    Мягкое хлопанье крыльев. Удивлённо поднятая к потолку голова и крик – яростный, воющий, растерянный.
    Огненные росчерки завиваются в спираль – плотный кокон, сотканный из обжигающих нитей, что окутывают с ног до головы, с головы до ног…
    Спутанная по рукам и ногам, Пиррия хрипит и, извиваясь, падает на пол. Вспышка, зигзаг молнии, удушающий хлыст на горле. Благословенная завеса тьмы. Провал. Беспамятство. Глубокий колодец, куда падаешь, падаешь, падаешь, но так и не достигаешь дна…

Глава 2. Сомнения и тревоги

    Дара
    Если б вы знали, какой он иногда предсказуемый – рыцареподобный Геллан. Вот он смеётся абсолютно искренним смехом, которым наслаждаешься из-за оперного тембра и чистоты, а вот он, отсмеявшись, сводит брови, весь такой господин Озабоченность, готовый переть на плечах огромный мир:
    – А ты подумала, что он будет есть?
    Это он про мерцателя, круглоухого радужного кролика с фонтанообразным хвостом, что высунул лукавую мордаху из ворота моей рубашки. Я сделала вид, что оскорбилась:
    – За кого ты меня принимаешь?! – возмущение удалось на славу. – Во-первых, он сам залез за пазуху. Во-вторых, мерцатели – такие же хитрецы, как и все зеосские животные. Они всегда знают, что делают. Когда мы переселяли их в Долину, ты не задавал подобных вопросов, потому что где мерцатели – там и мимеи. Словно нитка за иголкой тянутся и сразу же приживаются даже на камнях. А в-третьих…
    Я выдержала торжественную паузу, а затем заорала во всё горло:
    – Мила, покажи своему братцу мой шикарный кустик!
    Из повозки высунулось улыбающееся личико Милы, а следом показался горшок с пышными завитушками мимей.
    Морщинка меж бровями у Геллана рассосалась, улыбка вернулась на красивые уста. Кажется, мне удалось его немножко пристыдить.
    – Прости. – легко сказал он.
    Для него ничего не стоит попросить прощения перед букашкой, что уж говорить о девчонках…
    – Ты одним «прости» не отделаешься! – мстительно прошипела я. – Такие оскорбления смывают кровью!
    – Мало ты моей выпила? – спокойно сказал бездушный чурбан и снова улыбнулся.
    Нет, так жить нельзя. Скоро совершенно невозможно будет на него давить и добиваться желаемого.
    – Скучный ты тип, Геллан, – вздохнула я, – ну что тебе стоило показать, что ты раскаялся, сожалеешь о своём неверии?..
    – Слава лицедеев меня не прельщает, а тебе только волос предложи – тут же голову отрубишь.
    Ничёсе перлы выдаёт… На какое-то время я зависла, размышляя, каким он станет, когда с него сойдёт вся чопорная короста… Затем вспомнила, что на самом деле меня волновало сильнее всего:
    – А скажи-ка мне, Геллан… Ты Леррана обвёл вокруг пальца, да?
    Я даже в седле подпрыгнула, отчего лиловая лошадка всхрапнула и покосилась на меня испуганным глазом.
    Геллан откинул волосы со лба, открывая изуродованную часть лица. Вот чёрт. Я до сих пор так и не научилась смотреть на это месиво из бугров и ямок спокойно…
    – Я не знаю, что будет, Дара. Есть много причин, по которым ни замок, ни Долина не примут нового хозяина. Но в каждой ситуации есть разные лазейки. Допускаю, Лерран не так прост, если спокойно согласился на властвование, не побеспокоившись о мелочах.
    – Да он вообще не прост, этот хлыщ слащавый. Меня это как раз и тревожит – его спокойствие.
    – А меня нет, – пожал плечами Геллан, – даже если он без проблем подгребёт завтра под себя замок и Долину, земля и люди найдут как отомстить. Или одна земля.
    – Ты не уверен в верности своих медан и мужчин? – мягко спросила я. – На самом деле, они любят тебя, иначе не вышли  провожать и не устроили бы свалку вокруг сборов нас в дорогу…
    – Горцы – народ гордый. А я не был с ними всю жизнь, чтобы завоевать уважение.
    – Иногда ты слеп, как крот. – не сдержалась я. – Ты вырос среди них. И потом, у них было время сравнить тебя с вечно пьяным Милиным папашей, который только то и делал, что издевался над всеми, бил и насиловал.
    Геллан шумно втянул в лёгкие воздух..
    – И хватит уже винить себя в его кознях. Когда смог, ты его остановил.
    – У нас не принято, чтобы девочки говорили о подобных вещах, – чопорно заявил этот болван, и я опешила, соображая: о каких таких вещах? О жестокости?.. Потом до меня дошло.
    – Ты про изнасилования? – спросила сухо и деловито, как будто мы о погоде разговаривали.
    Он только кивнул.
    – Во-первых, я не ваша девочка. У нас эээ… говорят о таких вещах. Во-вторых, перестань строить из себя доморощенного царька. Может, немного поздно вести светские беседы и вдалбливать в меня правила хорошего тона по-зеосски.
    – А не помешало бы, – пробормотал этот негодяй, – временами хочется заглянуть тебе в пасть, как пёсоглаву, чтобы убедиться, какого она цвета.
    – Моя пасть?! – я снова подпрыгнула в седле. – А при чём тут цвет?!
    – Ну, может, она чёрная? Вымазалась в непотребных словах?..
    Мне бы мимо ушей пропустить. Сделать вид, что не услышала. Запомнить, а потом напасть – когда-нибудь. Теряет же Геллан иногда бдительность? Но подобные вещи я не спускаю просто так, на тормоза.
    – Геллан! – позвала я требовательно.
    И как только гнусное в своих инсинуациях создание повернуло ко мне голову, я широко, как в кабинете доброго доктора Айболита, открыла рот, демонстрируя чистейший розовый язык и такую же, вплоть до гланд, глотку.
    – У меня всё розовое! – торжественно заявила я, захлопывая рот. – Убедился?
    Геллан моргнул. У него бывает дурацкое выражение лица, да.
    – Откуда ты знаешь про… жестокости Пора?
    – Ви сказала, – ответила я нехотя, решив до поры до времени закопать топор войны. – Её малыш… появился на свет именно так.
    Геллан сжал челюсти. Видать он этого не знал.
    – Получается, он Милин брат?
    – По отцу. Думаю, у неё… найдутся и другие братья-сёстры.
    Мы замолчали. Ви ехала с нами: мы не рискнули оставить её в замке или Долине, зная, что скоро там появится Лерран, чтобы заявить о своих правах на земли.
    – Как думаешь, путь будет долгим? – спросила я, чтобы разорвать неприятную тишину.
    – Долгим. Я не совсем представляю, куда  идти и какими путями. Возможно, нам понадобится проводник. Но позже. Думаю, не стоило обрастать людьми. – Геллан сделал красноречивый жест в сторону растянувшихся на горной дороге фургонов и повозок. – Но кого-то не бросишь, а кому-то по пути…
    – Люди лишними не бывают. Только подумай: у нас маг, муйба, лендра… мохнатки и деревун. Да мы круче, чем звёзды!
    – И болтливый звездный груз, – пробормотал Геллан.
    – И занудный старый стакер, – ввернула я не без злорадства.
    Геллан посмотрел на меня странно, но спорить больше не стал. Мы ехали целый день. Я тосковала по Ушану: старого осла-пройдоху пришлось оставить в Долине. Аттита обещала позаботиться о нём, но я обмазала любимую морду слезами и отправилась в путь с тяжелым сердцем.
    Странный этот Зеосс: судя по всему, зима на носу, но дыхание её приходит только по ночам, да и то не всегда. Здесь по-другому текло время, но как – я не могла понять. Ни разу не попадались мне часы или механизмы. Какой-то жуткое забитое средневековье с мечами, ведьмами и непонятными мне силами.  В голове без конца крутились мысли, словно я что-то упустила, недодумала, не смогла сложить два плюс два…
    После полудня я сдалась и присоединилась к женскому обществу в фургоне: моя филейная часть напрочь отказывалась торчать столько времени в седле. Фургонное пространство делила я с Милой, Иранной и Алестой. Иранна трусила на осле – упрямая муйба наотрез отказалась от лошади и преспокойно двигалась наравне с мужчинами. За ней на флегматичном туповатом мерине, вышагивающем медлительно и словно во сне, ехала Росса. На этом наездницы женского поголовья путешествующих заканчивались: Ви шарахалась даже от тени, не говоря уже про лошадей, Офа бормотала что-то о детях Тверди, коим не всегда легко ладить с животными.
    От нечего делать я пересчитала наш боевой отряд и хихикнула.
    – В чём дело? – насторожилась Алеста. По-моему, она, как только я улыбалась, ждала какой-то пакости.
    – Нас тринадцать, – жизнерадостно поведала я и улыбнулась пошире, чтобы увидеть, как напрягается Алеста. Но в этот раз мне обломилось.
    – Четырнадцать. Ты забыла посчитать малыша Фео.  И даже если тринадцать – что в этом смешного?
    – Эмм… забей. – легко разрешила я. – Не заморачивайся. Не думай об этом, – старательно подбирала слова, которые бы дошли до Алесты.
    – И всё же?..
    – У нас оно считается несчастливым, – ляпнула, а затем с испугом посмотрела на Милу. Увидела, как округлились глаза у девчонки. – Но я в эту чухню не верю, – заговорила горячо и скороговоркой. – Я это число даже люблю – мне оно удачу приносит. Да и вообще, не верю я во всякие дурацкие предрассудки!
    Я вдруг поняла, что оправдываюсь, загипнотизированная пристальным Алестиным взглядом.
    – Хм… – задумчиво хмыкнула вечная дева-прорицательница и уставилась в оконный проём.
    Я уже хотела было взбеситься, но тут Мила сжала мою ладонь:
    – У нас тринадцать – число счастливое. Знаковое.
    Обалдеть. Даже в мелочи – всё наоборот.
    – Всё равно нас четырнадцать, – отстраненно повторила Алеста, не отрывая взгляда от оконного пейзажа.
    – Не будем искать знаки. Чем меньше примет, тем легче живется.
    Я со стоном вытянула одеревеневшие ноги. Жаль, что не могу ехать на лошадке весь день. Не хотелось пялиться в окно, не хотелось разговаривать. Мерцатель, сочно хрустя, поедал мимею. Мысли крутились бильярдными шарами. Наверное, мозги не поспевали за сменой событий, поэтому что-то тревожило меня и не давало покоя. В какой-то неуловимый момент я сдалась и провалилась в сон, успокоенная мерным покачиванием повозки…
    Разбудили меня под вечер: наш маленький караван остановился. Горело два костра. Я потянула носом: вкусно пахло едой, У костров хлопотали Росса и – неожиданно – Ренн. Почему-то мне казалось, что заннматься таким прозаическим делом, как ужин, дело не магическое.
    Уселась я рядом с Гелланом. Он выглядел уставшим: лицо окаменевшее, взгляд – застывший. Блики костра укладывали живые тени, отчего казалось, что   кожа на его скулах и волосы, падающие на плечи, шевелятся. Безотчетно прижалась к Гелланову боку – и стало как-то спокойнее от тепла его тела.
    Рядом со мной примостилась Мила. Сижу, окутанная ими – хрупкой девочкой и надежным Гелланом.... Почему-то захотелось плакать. Замерла, дышала тихо-тихо, не мигая смотрела на огонь, чтобы не выдать себя. Забываю, что он чувствует меня, слышит мысли и… понимает. Не стал ничего спрашивать, лишь погладил мои пальцы, сжатые в кулак.
    Выдохнула и поняла: отпускает, становится легче. На миг расслабилась, чтобы через секунду вздрогнуть.
    – Что мы наделали, – дёрнулась испуганно, – сбежали, бросили всё и всех. А что если Лерран действительно сможет попасть в замок? Там мерцатели и Жерель… Мы совсем головы потеряли.
    Я раскачивалась и причитала, как алкоголик над последними каплями водки; губы не слушались, слова вылетали нечётко, смазывались и били болью в виски.
    – Перестань. – Мила, плотнее прижавшись ко мне, погладила маленькой ладошкой плечо. – Ниичего нее случится.
    Я перестала шататься, поймала пристальный взгляд Россы и сжалась, спрятав лицо в коленях: стало стыдно за свой испуг и мини-истерику.
    – Знать бы почему все спокойны, а я без конца ищу проколы в нашем плане, – пробормотала больше себе, чем для окружающих.
    – Жерели в саду больше нет, – выдохнула Мила быстро. Наверное, чтобы не заикаться.
    Я замерла. Вот это новость.
    – Да и в сад просто так не попадёшь, – тихо вторил сестре Геллан. – Туда не мог войти даже Пор. Куда уж чужому… не проберётся.
    Чем дальше, тем интереснее. А Геллан, помолчав, добавил ещё тише:
    – И мерцатели исчезнут, если почувствуют агрессию.
    – Растворятся в воздухе, – не удержавшись, съязвила я.
    – Уже лучше. – хмыкнул твердолобый властитель и провёл ладонью по лицу.
    Ухмыляется, гад! Но я неожиданно почти успокоилась.
    – Видать не всё дано понять небесному грузу в мрачных средневековых заморочках Зеосса. И впрямь: с чего меня расколбасило – не понятно. Ну раз вы так спокойны, выкину и я из головы тревоги и печали.
    – Вот и правильно! – жизнерадостно поддакнула Росса. – Ужин готов, хватит сидеть, повесив нос на колени!
    Вся такая деловая и бодрая, словно не ехала целый день верхом. На таких шкура играет – поговаривала моя бабулька.
    Я хлопнула себя по колену и только поднялась, чтобы пересесть поближе к костру и еде, как встревоженно заржали кони, зашипели одновременно Сильвэй и Пайэль, а Геллан, схватив меня за талию, повалил на землю и прикрыл собою.

Глава 3. Неспокойный вечер

    Геллан
    Это был тот момент, когда инстинкт срабатывает быстрее, чем голова. Он не почувствовал опасность, не уловил угрозу, но на лошадиный страх отреагировал молниеносно: повалил Дару и накрыл собою обеих девочек.
    – Хорошая реакция, стакер, – у лендры голос спокойный, как озёрная гладь в тихий день.
    Он поднялся, получив перед этим удар кулаком в ключицу.
    – Ай! – вскрикнула Дара от боли, сверкнула сердитым взглядом и потёрла ушибленные костяшки. – Я из-за тебя поседею скоро, Геллан! Ты не мог бы в следующий раз падать самостоятельно?
    Геллан не слушал, что ещё возмущённо высказывала ему девчонка. Его тревожили совершенно другие звуки: нервный храп и перетоптывание коней. Он поднялся и скользнул бесшумной тенью в сторону. Исчез.
    Дара мигнула и замолчала.
    – И часто он прячется за воздух? – Росса скользила взглядом по тьме.
    – Бывает, – сдержанно отрезала Дара и с подозрением уставилась на любопытную лендру.
    Тонкий жалобный визг разорвал нестойкую тишину. Тихие разговоры у костров смолкли на мгновение. Из тьмы вынырнул Геллан, волоча за собой нечто лохматое и жалкое. Существо подвывало и хваталось конечностями за чахлую траву.
    Геллан швырнул добычу в свет костра, как куль с тряпьём. Все с интересом следили за маленьким ночным происшествием. Никто не шевелился, и только Дара метнулась вперёд.
    – Что ты делаешь? – возмутилась небесная девчонка, опасно приближаясь к скукоженному телу.
    Геллан одним движением ноги отодвинул несчастного подальше.
    – Дара, прежде чем что-то делать, думай.
    – За что ты его так?! – не прислушалась к нему девчонка и продолжила следить за плачущим человечком, порываясь подойти ближе.
    – Не надо, Дара.
    Побольше холода в голосе и металла. Может, тогда она остановится и прислушается к нему. Остановилась. Скрестила на груди руки и посмотрела на него возмущенно.
    – Он же живой!
    Геллан услышал, как хмыкнула Алеста, как сокрушенно вздохнула Мила. Росса сверкнула зубами в свете костра.
    – Сомнительная истина, – криво усмехнулся Раграсс, выпуская когти.
    – Он не безопасен, – добавил Геллан.
    Дара наконец-то догадалась, что она чего-то не знает. Остановилась и обвела единодушную компанию растерянным взглядом.
    – Кровочмак обыкновенный, – нейтральным голосом произнёс Ренн и скучнейше продолжил:
    – Существо не живое и не мёртвое, питается кровью, имеет три ипостаси. Бывает и больше, но реже. Прячется по лесам и болотам, тяготеет к жизни в долинах, не брезгуя и городами. Поближе к местам, где можно найти пропитание. Полностью подавлен человеком, загнан в низшую ипостась, влачит рабское существование, готов торговать собой и способностями ради стакана крови. Или ложки – как повезёт. Это, однако, не мешает кровочмаку нападать на животных и, если посчастливится, испить человека. Не до смерти, естественно. Иначе выкосят их подчистую на много вёрст в округе. А кровочмаков и так осталось мало.
    – Тьфу ты, – сплюнула в костёр Дара, – так бы и сказали, что это вампир. А то напустили тут тумана.
    Люди у костров уставились на девчонку непонимающе.
    – Ну, упырь, кровосос, а по-нашему – вампир.
    Иранна повела бровями и слегка кивнула.
    – Кровочмак, – педантично поправил Ренн.
    – А вы с Гелланом случайно не родственники? – пустила ехидную шпильку Дара.
    Ренн замер. Застыл. Окаменел. Сжал челюсти.
    – Дара хочет сказать, что ты занудный старый маг, – заботливо пояснил Геллан и резким движением схватил за шкирку жалобно подвывающего кровочмака, который, пока шли дебаты, попытался отползти подальше от костра.
    – Он разумный? – поинтересовалась Дара, разглядывая лохматое существо, что безвольной тряпкой висело в руке Геллана.
    – Ещё как, – холодно ответила Иранна. – Но полудиким дурачком прикидываться легче. Подозреваю, он голоден и отощал.
    – Геллан, может, ты его отпустишь? – Дара пыталась рассмотреть кровочмака, но не приближалась.
    – На нём нет печати, – скривил губы Ренн. – Опасен. Проще уничтожить.
    – Вам бы только уничтожить, – сверкнула глазами Дара и сделала шаг вперёд.
    По пылающим щекам и возмущённому взгляду Геллан понял, что представление только начинается, поэтому осторожно опустил кровочмака на землю. Тот протяжно всхлипнул и утих, скрутившись клубочком.
    – Одно движение в её сторону – и ты не жилец, – пригрозил Геллан неподвижному телу. – Услышал?
    Фигура горестно выдохнула.
    – Не бойся, – тихо попросила девчонка, присаживаясь перед лохматым кровочмаком на корточки. – Тебя как зовут?
    Кровочмак молчал, лишь тело подрагивало, как в ознобе.
    – Будешь молчать – убьют. – проникновенно сказала Дара и грозно зыркнула по сторонам, мысленно призывая всех ничего не говорить.
    Никто, собственно, не собирался рот открывать: когда ещё удастся побывать на бесплатном представлении? Геллан хмыкнул, Ираннины брови плавно взмыли высоко-высоко и, как по команде, на всех лицах расцвели улыбки. Улыбалась даже пугливая Ви, крепко прижимая к себе сына. Только сорокоши раздулись в размерах из-за стоящей дыбом шерсти и следили за кровочмаком не мигая. От такого взгляда замерзают лужи.
    – Ложь. – голос прозвучал глухо и твёрдо и совсем не напоминал недавнее жалобное скуление.
    Алеста закатила глаза и развела руками.
    – Да что ты? – Дара удивилась вполне искренне.
    – Кровочмаки легко распознают ложь и правду – это часть их дара, – занудно пояснил Ренн.
    – Ну, зато он заговорил, – не сдалась небесная и повторила вопрос:
    – Так как тебя зовут?
    – У них забористые имена. Под чаркой драна не все выговорят, – вмешался в разговор Раграсс.
    Дара и ухом не повела: смотрела внимательно на клубок шерсти, что продолжал трястись мелкой дрожью на земле.
    – Айбингумилергерз. – отчеканил кровочмак
    Дара вздрогнула.
    – Мда. А я Дара. Буду звать тебя Айболитом. Тебе холодно?
    Тело на мгновение трястись перестало, чтобы через миг задрожать с удвоенной силой.
    – Скорее голодно, – ввернула слово Росса.
    – Кровочмаки не испытывают холод или жару. Только голод управляет ими и не даёт хотя бы немного походить на обычных людей.
    – Угу. – Геллан почувствовал, как внезапно разозлилась Дара. – И эти слова сказал маг, которого обычные люди за человека не считают. Я сейчас!
    Дара вскочила на ноги и метнулась к фургонам. Через минуту она вынырнула с истерически орущей квокой в руках. И пока никто не опомнился, протянула бедную птицу кровочмаку:
    – На, поешь. Это курица. – с этими словами она швырнула квоку прямо в лохматое тело.
    Наверное, молниеносное движение цепкой руки заметил только Геллан. Несчастная квока исчезла и с протяжным клекотом затихла; раздались чмокающие звуки и почти эротическое постанывание. Через пару минут всё было кончено и кровочмак затих.
    – Ну что, Айболит, поужинал?
    – Айбингумилергерз.
    – Не уговаривай, я всё равно это не выговорю, – заявила Дара, приглядываясь к скукоженному косматому существу.
    Геллан чувствовал, как уходит дрожь из жалкого тела, видел, как плавно расправляются плечи и появляется голова. Вот уже видны глаза – удивительные, притягательные, неподвижные. Айбингумилергерз смотрит на Дару не отрываясь. Что в этом взгляде?.. Превосходство?..Холодное презрение? Или… лёгкое восхищение?.. Не понять, не почувствовать, не оценить…
    Сила, заключённая в презренном теле, уродливом и неказистом, оживает в немигающих глазах цвета старинного нектара столетней выдержки… Плавно, словно влажный змеиный след, кровочмак поднимает левую лапу-руку – волосатую, как у зверя, с узкой ладонью и изящными пальцами, как у человека. Геллан готов дать отпор, пресечь любое поползновение, но через секунду понимает: ничего плохого не случится.
    Раскрытая ладонь, изогнутая чашей – знак доверия. Высшего доверия, на какое только способны эти хладные полутрупы – живые мертвецы. Ещё ни разу Геллан не видел этого жеста, читал лишь в книгах да слышал из уст Иранны и брата Анассана. Но Дара не знает значения знака, как не понимает дружного вздоха, не видит удивлённого лица Ренна, которого, казалось, вообще нельзя удивить…
    Где-то в глубине золотистых зрачков кровочмака рождается намёк на улыбку, что мягко касается его губ – очень легко, почти незаметно. Айбингумилергерз опускает глаза; появляется вторая рука, в которой он держит мёртвую квоку. Из-под опущенных век сверкает золотой искрой взгляд, губы изгибаются причудливым луком. Левая рука медленно проводит по тушке бездыханной птицы, словно лаская нежно-нежно, любовно и трепетно… Затем кровочмак легонько дует – и перья слетают, как тронутые заморозком листья с деревьев…
    – Возьми. Квока чистая, её можно в суп.
    Дара не колеблясь протягивает ладонь. Геллан напряженно следит за каждым жестом, малейшим движением опасного существа. Но кровочмак не торопится, хотя все знают: может двигаться с невероятной скоростью, которую не каждый глаз способен заметить. Тем более, испивши крови…
    Несчастная квока перекочёвывает в руки Дары. Девчонка смотрит на голое тело убиенной, как на диковину, крутит её в руках растерянно, не зная, что делать. Предприимчивая лендра выхватывает тушку:
    – Нужно внутренности вынуть, раз уж… что добру пропадать?
    Но Геллан не отвлекается: он суровый страж, его задача проста. Дара и Айбингумилергерз похожи на двух пёсоглавов, что принюхиваются, знакомясь.
    – Ну, и как ты здесь оказался? – небесная считает, что может спрашивать, раз уж знакомство состоялось.
    Кровочмак молча разводит руками и кривит губы. Сейчас он совершенно не напоминает жалкий скулящий мешок. Идеальная трансформация, умение быстро приспосабливаться к обстоятельствам. Может, потому они и выжили…
    – А знаешь что? – безмятежно выдаёт Дара. И Геллан понимает: сейчас будет жарко. – Поел, поулыбался – и досвидос. То есть, вали давай. На все четыре стороны!
    Геллан видит, как вздрагивает кровососущий наглец. Вздрагивает, но продолжает улыбаться. Правда, лохматое лицо больше напоминает застывшую маску.
    – Что значит вали?..
    – Топай отсюда. А попробуешь приблизиться, Геллан тебе башку оторвёт. Или Ренн. Или что там вам отрывают, чтобы убить?
    Вот теперь она не шутила и не лукавила. Приняла решение. Ренн выступил из полумрака.
    – Я бы советовал сразу. Он без печати.
    – Знаю. – отрывисто бросает Дара. – Но пусть уходит.
    Айбингумилергерз уже не улыбается. Смотрит недоверчиво, не веря, что… кто знает, во что он не верит. Но девчонка смотрит на него холодно. Фигура вмиг сдувается, скукоживается, голова прячется в плечи. Таким он может вызывать жалость. Но люди и полулюди, стоящие рядом, не хотят и не могут жалеть кровочмака. Он это понимает.
    Воровато поглядывая на Геллана, кровочмак отползает на пятой точке. Геллан не шевелится. Стоит изваянием, продолжая следить за уродцем глазами. Миг – и тёмная тень пронеслась вихрем над землёй, скрываясь во тьме.
    Геллан слышит дружный выдох. Может, не все, но большинство вздохнули с облегчением…
    Геллан видит, как Дарины глаза наполняются слезами.
    – Дара…
    – Знаю, да, всё знаю. Но… я думала, он лучше…
    Она быстро смаргивает, мотает головой, злясь на свою чувствительность, и не даёт слезам пролиться.
    – Почему ты хочешь во всех видеть что-то хорошее? Ведь часто этого хорошего может и не быть. – Он спрашивает тихо, очень тихо…
    Дара смотрит ему в глаза, долго молчит, а потом распрямляет плечи.
    – Потому что… почти в каждом есть что-то хорошее. И ты сам об этом знаешь. Иначе ты бы убил его сразу, не стал тянуть сюда.
    С этими словами она резко развернулась и сделала шаг к костру:
    – Росса, я умираю от голода. Может, мы всё же поужинаем?..
    Геллан не слушает,  что в ответ язвит языкастая лендра. Он долгим взглядом смотрит Даре в спину. Наверное, не только он чувствует Небесную, а и она неплохо научилась его читать…

Глава 4. Кое-что о кровочмаках

    Дара
    Я огорчилась до слёз. Казалось, что-то изменилось: сделан шажок к пониманию. Нет, не ждала я, что за секунду все станут добрыми и прекрасными, но вот, хоть убейте, почувствовала искру внутри себя: вроде как ближе стал этот кровочмак ужасный. Но когда он из жалкого изгоя превратился в неземное высшее божество, которое смотрит, словно ты ничтожная блоха, контраст ударил по башке железнодорожным шлагбаумом.
    Что уж скрывать: пригорюнилась я. Еда показалась безвкусной, а мысли давили так, что я испугалась: ещё немного – и морщины появятся от неподъёмных дум. Алеста, что клевала из своей миски, как крохотная птичка, испуганно поперхнулась и упёрлась в меня остановившимся взглядом. Видать морщины искала. Ничего не скроешь от этих ведьм, уже и подумать ни о чём нельзя!
    – Ты ешь давай, – резко отчитала я её. – Нет у меня морщин, не дождёшься, дева вечная!
    Алеста улыбнулась – растянула губы, а глаза холодные-холодные. Не сказала ничего, только продолжила ужин, деликатно отставляя мизинчик: ела она как королева, что уж… Вон, Ренн глаз от неё оторвать не может. Я-то вижу… Да и Раграсс наблюдает, спрятав глаза за ширмой ресниц…
    Я вдруг поняла, что ищу глазами Геллана. Интересно: он тоже?.. Но Геллан на Алесту не смотрел. Вот уж неожиданность: только что рыдать хотелось, а теперь сцепиться бы с кем-нибудь, чтоб только перья полетели, как с несчастной убиенной кровочмаком квоки…
    – Пошли спаать, Дара, – тихонько вздохнула рядом Мила.
    Я чувствовала: девчонка боится, что если не уложит меня, произойдёт вселенский бабах с кровью и кишками, развешанными  на соседних кустах как флаги. И ничего я не собиралась бабахать… ну, разве что самую чуточку…
    Подавив в себе раздражение, громко зевнула и поднялась. Хватит. Первый день путешествия закончился, пусть и не в мою пользу. Ночь залечит мои печали крепким сном. Упасть, закрыть глаза и не думать больше о брошенном замке, мерцателях, меданах, коварном Лерране.
    Уже плотно укутавшись в одеяло и прислушиваясь к тихому дыханию Милы, в голове прояснилось: я не хотела никуда ехать. Мне хотелось остаться в Верхолётной Долине, в замке. Там всё было понятно и привычно – насколько это возможно для такой неудачницы, как я, которую угораздило из мусорного бака попасть в чужой мир.
    Зажмурившись, пыталась увидеть лица мамы и папы… Стыдно сказать, но я почти не скучала по ним. Как будто мой привычный мир сразу же отошёл далеко-далеко. А здесь, на Зеоссе, не чувствовала я себя такой уж чужой. Может, все небесные грузы избавлены от мучительной тоски?
    Рассердилась сама на себя: вряд ли неживые предметы способны кручиниться. Но кто сказал, что мозги даны, чтобы думать логично? Мои вот, к примеру, вообще жили сами по себе. Может, поэтому я украдкой достала кинжал – чей-то другой небесный груз, доставшийся мне зачем-то.
    Погладила ножны, не решаясь. Затем засунула голову под одеяло и аккуратно, медленно вынула лезвие. Кинжал светился перламутрово-розовым. Кровавыми жуками по металлу скользнули  руны: они двигались беспорядочно, как капли крови. Рисунок каждый раз менялся. Вгляделась и вздохнула: знать бы… зачем и почему?
    Кровавые буквы выстроились в ряд и замерли, засветились ярче. В груди ёкнуло сердце. Что бы это значило? Но руны вспыхивали и слегка тускнели, не давая ответ. Я спрятала лезвие назад, в ножны, погладила пальцами тёплый металл и прижала к груди. Пусть так. Вроде спокойнее стало. Как уснула – не понять. Я всегда здесь спала, как убитая. Крепко и без сновидений.

    На рассвете меня разбудила Росса. Знаете, она меня настораживала. Хоть убейте, не пойму почему. Не страх, нет, не раздражение мучили меня, когда я случайно натыкалась взглядом на высокую фигуру. Черные с глубокой синевой кудри до плеч, зелёные глаза, кожа белая с румянцем и зубы сверкают в улыбке.
    Сложно сказать, сколько ей лет. На вид – дамочка за тридцать, но вон Иранне тоже больше не дашь, а Геллан говорит другое. Не поймёшь этих ведьм на вид. И Росса – другая. Нет в ней спокойствия муйбы, нет крикливой беспардонности медан, а что есть – пока не разобралась. Казалось лишь: увязалась она за нами неспроста.
    – Поднимайся, Небесная, скоро в путь, – прошептала лендра, сверкая глазами. Азартно, как кошка перед охотой на мышь. Завидую людям, которые в такую рань могут быть бодрыми.
    Встала безропотно. Спали Алеста и Мила – их никто будить и не подумал.
    – Пойдём, тут ручей неподалёку, – жарко зашептала Росса.
    Верите? Я напряглась. Такая чехарда в башку полезла – держите меня крепко. Про доверчивых дурочек, которых заманивают и расчленяют. Про бандитов в кустах – накинут мешок на голову и начнут выкуп требовать с Геллана. Или… грязно использовать способности небесного груза в непотребных целях. А может…
    От кровавых картин, что рисовал не проснувшийся, но подозрительный мозг, оторвал меня смех. Росса умела смеяться. Сдерживалась, чтобы не перебудить весь лагерь, но хохотала приглушённо с наслаждением: щёки раскраснелись, плечи ходили ходуном, как при выходе цыганочки, слёзы блестели в уголках глаз. Лендра смахивала их изящно указательным пальчиком.
    Вот же блин блинский… как бы научиться мысли скрывать? Вечно раз за разом – да на те же грабли.
    – Не бойся. Я лишь то, что есть: лендра, гадалка, лекарь. А увязалась за вами… нет, не боялась и не боюсь властительного Панграва. У меня… был Зов, когда я прикоснулась к тебе там, на рынке, в первый раз. А противиться Зову – всё равно что пальцы отрезать. У каждого своя Обирайна, Дара. Моя сказала: следуй. И я пошла.
    Больше она распинаться не стала и, повернувшись спиной, пошла к ручью. Я поплелась за нею вслед. Было чуточку стыдно, но вслух оправдываться не стала. Она и так поймёт, что уж…
    Ледяная вода бодрила, я проснулась окончательно и повеселела даже. Назад шли, болтали ни о чём, смеялись. Несли в вёдрах воду. Геллан появился неожиданно, я чуть ведро не уронила.
    – Больше так никогда не делай, – лёд в его голосе куда холоднее воды в ручье…
    Но я наслаждалась: в этот раз досталось не мне, а самоуверенной Россе.
    – Я смогла бы защитить, – посмела возразить лендра.
    – Возможно. Но лучше, если рядом будет кто-то ещё. Мне так спокойнее.
    Я поёжилась. Геллан смотрел на Россу не отрываясь. И… такой это был взгляд, что лучше б она с ним не спорила. Все наши стычки – тьфу, по сравнению с этим взглядом. Чужой. неуживчивый, холодный, как Северный Полюс.
    – Ладно тебе, – заступилась я за Россу и взяла его за руку. Геллан слегка дрогнул, но взгляда от лендры не отвёл. Видать, что-то там телепатировал. Я в такие моменты чувствовала себя дура-дурой.
    И тут затрещали кусты. Миг – и я уже намертво прижата спиной к груди ненормального стакера. Я пискнула, когда железная рука сдавила мои рёбра. А через секунду вырвалась из его защитных объятий, как дикая кошка, и кинулась, раскинув руки, к кустам:
    – Ушааан, Ушанчик мой!
    Наверное, мой вопль разбудил весь лагерь, но сдерживать себя я не собиралась: рядом с кустами стоял мой любимый ослик – грязный, измученный, с обрывком верёвки на шее, но такой родной и близкий… Я гладила длинные уши, целовала серого любимца в нос, бормотала какие-то нежности.
    – Мы ведь его не выгоним? – обернулась и умоляюще посмотрела на Геллана.
    Истукан стоял, распрямив плечи. По лицу ничего не прочесть.
    – Почему меня не удивляет его появление? – безэмоционально сказал Геллан. – Удивительно, как он смог добраться. Особенно, когда неподалёку прячется голодный кровочмак.
    – Да перестань, – лендра захохотала, игриво подтолкнув Геллана плечом. – Зачем так мрачно? Ты же знаешь: Айболит не тронул бы Дару у ручья, даже если бы она вздумала туда сама отправиться. И уж точно не сожрал бы осло.
    Геллан не пошелохнулся и не изменился в лице. Вот же дубина железная…
    – Интересно, почему? – я даже Ушана обнимать перестала.
    – Что почему? – прикинулась дурочкой лендра, хотя по блеску глаз я видела: всё она понимает, шельмовка ведьминская.
    – Почему Айболит не тронул бы ни меня, ни осло. И откуда вы всё знаете, а я опять ни сном ни духом? Что за очередные тайны?
    Кажется, я начинала злиться. Геллан отмер, легко подхватил вёдра с водой и, ничего не объясняя, отправился в лагерь.
    – Поговорили. – колко бросила ему в спину, но что ему мои возмущения? – Кто-то встал не с той ноги!
    – Ему тяжело, – вздохнула Росса. – Он пока не знает, как контролировать всех, а тебя в особенности.
    – Ничего. Это его вечная головная боль с тех пор, как я вывалилась из мусорки.
    Лендра хохотнула.
    – А говорят, ты упала с неба.
    – Говорят, что кур доят. Для вас, может, и с неба, а на самом деле…
    Я осеклась и уставилась на Россу:
    – Хочешь сказать, что наша мусорка – это ваше небо?..
    – Дара, – лендра закатила глаза, – зачем воспринимать знаки буквально? Чушь какая. Всего лишь канал, проход, дверь.  Как ни назови.
    – Подумалось просто… что мусорки других миров выплевывают на Зеосс что-то ненужное, а вы тут радуетесь, считая нас дарами.
    Лендра хохотала красиво и заразительно. Даже Ушан повеселел: стоял, перетаптываясь и благосклонно косясь на Россу. Нет, только не это! Кажется, я тупо ревную… Не хватало, чтобы собственный осёл заглядывался на каких-то там лендр…
    – Небо точно знало, что нужно Зеоссу! С твоим воображением так легко перевернуть мир!
    Да уж, кое-что точно стоит поставить на ноги, пока к голове не прилило слишком много крови. А то так и до удара недалеко… Развивать мысль, сравнивая Зеосс со стоящим на голове человеком, я не стала. Интересовали меня кое-какие другие материи.
    – Колись давай. – попыталась я повернуть разговор в нужном направлении. – Почему это кровочмак не слопал бы ни меня, ни осло. Геллан, кажется, думает по-другому.
    – Геллан всего лишь беспокоится и хочет постоянно держать тебя в поле зрения. – возразила Росса. Глаза её светились и были чистыми-чистыми, как листва после ливня. – Айболит без печати, поэтому не может питаться нормально. Это сродни самоубийству.
    Я закатила глаза. Очень веское объяснение. Только ни о чём не говорило мне. Благо, язвить не пришлось: Росса копалась в моих мыслях виртуозно.
    – Попробую объяснить. Кровочмаки – раса древняя. Как драконы, мохнатки и деревуны… Много старше человека. Но, как и водится, древнее либо вымирает со временем, либо трансформируется, либо подчиняется более молодой, пусть и не такой сильной крови… Хотя… всё относительно. На Зеоссе бушевали войны, Дара. Войны за господство. Драконы ушли, а древние расы проиграли, подчинились человеку. Дольше всех сопротивлялись кровочмаки. Казалось, их победить нельзя.
    – Что мертво – умереть не может, – хихикнула я, но Росса всё поняла правильно.
    – Да, – кивнула, – а ещё – древние знания, невероятный по силе дар… Но на любую силу находится удавка. Её придумали маги.
    – Да что ты! – удивилась я. – Они сражались вместе? Люди и презираемые маги-изгои?
    – Объединились на время… так говорят предания.
    – Ясно. Так что там с кровочмаками? – этот вопрос был мне интереснее, чем экскурс в прошлое Зеосса.
    – Ренн вчера сказал: у кровочмаков – несколько ипостасей. То, что ты видела – ипостась низшая, самая слабая. Печать не даёт кровочмакам трансформироваться. В таком виде ими легче всего помыкать и эксплуатировать.
    – Хм… – сказать я ничего не успела: Росса продолжила отвечать на невысказанные вопросы.
    – Всё имеет свою цену, Дара. Он не может сейчас измениться. Для этого ему нужна кровь. Гораздо больше крови, чем ручеёк из жалкой квоки.
    – Да тут пустынные места. Ешь не хочу. Дикие животные, мыши на худой конец.
    – Не так просто. Замкнутый круг. С печатью кровочмак может втихаря подъедаться на мелких грызунах или даже на каком-нибудь слабом человечишке. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы не превысить общего равновесия и не разбудить магические ловушки. Без печати он практически обречён на голодную смерть или смерть от отчаяния: кровочмак не может до последней капли испить даже кровь писклика, чтобы не разбудить ловушку. Вчера… ты сделала невероятное. То, чего не ждал он и другие: ты дала еду добровольно. Только так он может насытиться, не боясь, что где-то задрожат магические нити и кто-нибудь не прихлопнет его за бунт. Рука кровочмака, изогнутая чашей… Знак высшего доверия. Знак, что он не тронет, не навредит. Знак, что… Дикие боги и сами кровочмаки только знают, что стоит за этим на самом деле: вряд ли в последние полтысячи лет кто-то из людей удостоился этого жеста. Мы знаем о нём только из книг, песен  и преданий.
    Голова опять шла кругом. Пока мы болтали, Росса успела приготовить завтрак. Лагерь оживал. Люди тянулись к костру, еде и прислушивались к нашему разговору. Иранна ломает брови и прячет улыбку. Грея руки о кружку с чаем, старательно пялится в пространство всклокоченная со сна Алеста. Ухмыляется Раграсс. В отдалении стоит Ренн, скрестив руки на груди. Сай, Вуг и Дред седлают лошадей, впрягают их в повозки… Все заняты, кто чем, но всё же прислушиваются, особенно те, кто рядом.
    – Получается, Айболит как-то избавился от печати?
    – Получается, – пожимает плечами лендра и начинает хлопотать, раздавая завтрак.
    – И теперь умрёт от голода или снова попадёт в ловушку, как только выпьет кровь даже самой мелкой лесной зверушки?
    – Да.
    Мне прям нехорошо стало…
    – Не жалей его, Дара, – подключается к разговору Иранна, – он прекрасно понимал, на что идёт, когда срывал печать. Не мог не знать, что ждёт его.
    – Но зачем-то сделал это, – возражаю я и прикусываю губу.
    – Может, потому что надоело быть рабом? – тихо произносит Сай, не поднимая глаз от миски с едой.
    Я застываю, затем встряхиваю головой и молчу. Вскоре мы отправляемся в путь. Скачу рядом с Гелланом, продолжая жёстко сжимать губы.
    – Дара.
    Нехотя поворачиваю голову. Надо же: мистер Молчун решил заговорить.
    – Что? – я не в духе и не собираюсь это скрывать.
    – Не надо. – только он умеет вкладывать в одно слово слишком много.
    Дёргаю плечом и тут же замираю, чувствуя отчётливую вибрацию спрятанного под плащом кинжала, Геллан настораживается, буравя меня глазами, а я строю безразличную мину. Но его разве обманешь? Наверное, я так никогда и не пойму, как он слышит и чувствует…
    – Дара? – спрашивает, а глаза – остры, как льдистые кристаллы, тело напряжено и готово встретить опасность.
    Из фургона высовывается Милина мордашка, девчонка машет рукой, Геллан чертит в воздухе знак – и наш маленький караван останавливается.
    Я вижу, как потерянно бредёт Офа, как молнией срывается с лошади Геллан и быстро-быстро крутит сальто, чтобы успеть… Он быстр настолько, что фигура его смазывается, как неудачный кадр. Кинжал вибрирует невыносимо, и я прижимаю ладонь к телу, пытаясь усмирить взбесившееся лезвие. Пальцам и бедру горячо.
    – Жерель, – выдыхаю я, даже не успев удивиться, откуда знаю, что впереди, между фургоном и глубокой расселиной, замерцало изменчивым золотом немигающее Око Дракона…

Глава 5. Лишенная силы

    Пиррия
    Холодно – внутри и снаружи. Идёшь, оставляя кровь на осколках замёрзших и разбитых луж. Цвет крови примитивен, в нём нет многоликости пламени, но кровь согревает раненые ступни…
    Кажется: молния застряла в сердце и превратилась в ледяное стило. Мама, ты тоже чувствовала это, когда принимала злость и бездушие небесного росчерка на себя?..
    Ресницы слиплись стрелками и примёрзли к щекам – не открыть глаз, не увидеть свет… Скованные холодом губы боятся сделать вдох, чтобы не глотнуть иней и не превратить тело в выжженную дотла стужу. Мама, тебе тоже было холодно?..
    Страшно поднять руки и прикоснуться к волосам. Может, они сломались, как тогда, много лет назад?.. Ты –  тысяча осколков разбитых вдребезги луж, сломанная ураганом ветка, убитая молнией плоть, выстуженная до ломкости оболочка. Осталось только застыть навечно и умереть, потому что жизнь съёжилась до мелкой монетки и потеряла смысл…
    Тихий клекот похож на плач. Это сердце разрывается на куски?.. Ледяное стило входит глубже – и от невыносимой боли ты открываешь глаза, втягиваешь воздух стылыми губами, впиваясь холодными пальцами в неровности каменного пола.
    Круглый глаз смотрит не мигая, и кажется: в нём равнодушие и отстранённость. Но вспыхивает пламя, и ты понимаешь: это сочувствие и жалость. Не надо, слышишь, не смей! Пиррия всегда была сильной и не нуждалась в опеке, слезливых чувствах, каше-размазне для беззубых бесхарактерных идиотов!
    Горячие лапы топчутся на груди – вот почему так больно… Тает бездушное стило, впивается в тело болючими иглами. Заледеневшие руки расстаются с напольной каменной кладкой, поднимаются медленно, боясь сломаться. Озябшие пальцы жадно ныряют в горячие перья, не страшась получить ожоги. Жажда жизни побеждает. Что ты наделал, финист?.. Смерть стала бы избавлением, достойным концом для сайны, потерявшей дар.
    Пиррия осторожно садится, прижимая птицу к груди. Тело отходит от онемения и рвётся на части под шквалом ледяных жалящих укусов. Больно, как же больно, мамочка…
    От огненных пут – вспухшие полосы. По всему телу – она знает… Однажды кожа заживёт, но останутся гибкие блестящие шрамы – следы огненных лиан, знак твоего позора, падения, ничтожества.
    Пиррия встаёт на ноги – слабые, надломленные, дрожащие. Обводит взглядом холодный замок. Здесь больше не живёт пламя – выгорело насквозь, потухло. Лишь чёрный выжженный круг в центре – горькое напоминание. Здесь больше не танцуют по стенам тени. Мёртвая зона для потухшей сайны.
    Однажды огонь запылает в этих стенах, загорится от дерзких ладоней Огненной девы, но это будет другая сайна, не Пиррия.
    – Что будем делать, финист? – голос, хриплый и ломкий, как вымороженная изнутри полая кость, царапает гортань.
    Птица открывает горбатый мощный клюв, клекочет горлом – под пальцами бьётся пульсация звука, играет перьями хохолка, машет красно-жёлтыми крыльями.
    – Почему ты остался? – спрашивает, зная, что не получит ответ. – Я теперь никто. Лучше бы дал умереть.
    Финист издаёт гневный вопль и ранит когтями ладонь – несильно, чтоб только дать понять: он сердится. Пиррия не морщится: одной отметиной больше, одной меньше – уже без разницы. Слизывает кровь с ладони почти равнодушно. Если бы финист разозлился по-настоящему или хотел наказать – пропорол бы мякоть насквозь. Она знает силу клюва и когтей огненной птицы.
    Нужно уходить. Это теперь не её замок, не её пристанище. Надо… куда только?.. В Верхолётную путь заказан, дар утрачен. Теперь даже маленькой искры не высечь, чтобы согреться у костра… Но двигаться – значит что-то делать, а раз уж смерть не захотела её забрать, значит пора в путь.
    Пиррия бродит по замку потерянной тенью. Финист давно перекочевал на плечо. Он большой и тяжёлый, но Пиррия не чувствует неудобства. Слабые руки собирают вещи в заплечную сумку. Теперь только пешком – огненный гийн не станет слушаться безвольной руки, лишенной силы. Каждое движение – боль, и с ней тоже придётся смириться, сжиться, слиться.
    Малодушно подумала о Лерране и поняла: не сможет прийти в таком виде, как побитый пёсоглав, палёная коша с обрубком вместо хвоста… Очень хотелось пробраться к Ивайе и хоть на мгновение погреться в её горячих объятьях. Но сил, если вдруг сестра оттолкнёт, не хватит, чтобы пережить.
    Собирала вещи потеплее, с ужасом понимая, что почти нет ничего: зачем огненной сайне шубы и сапоги, когда стихия грела без одежды?.. Натягивала плащ, пряча израненное тело под складками материи, а лицо – в глубоком капюшоне. Каждое прикосновение – боль, боль, боль… И лучше не знать, как ты выглядишь: вспухшие ожоги уродуют – она знает…
    Хриплый смех рвётся из горла:
    – Ну вот, Геллан, теперь не только ты урод в Верхолётной.
    Замирает, прислушивается, взмахивает рукой, отчего тело взрывается болью – тысячи иголок входят в кожу и застревают где-то глубоко-глубоко.  Надо двигаться осторожнее, как делают дряхлые старушки. Медленно-медленно, боясь надломиться и рассыпаться…
    – Геллан… Я так и не достала тебя, выродок. – усталый голос дробится кристаллами и оседает шипами в висках. Пусто. Дотла выжженный очаг. Не хватает сил пробудить ненависть.  – Да без разницы, Геллан. Я пойду за тобою вслед. Потому что всё из-за тебя.
    Финист вскрикивает резко, словно гардия, что вычитывает нерадивую сайну.
    – Да полно тебе… Я ничего не смогу сделать – ты же знаешь. Даже стило вогнать в его сердце не смогу. Но у него мой небесный груз. МОЙ. Может, это шанс, надежда? Откуда я знаю?.. Ведь явилась она мне зачем-то той ночью в пророческом огне.
    Финист заглядывает Пиррии в лицо. Быстро-быстро движется под перьями горло, клюв приоткрыт, глаз неподвижен. В какой-то момент внутри птичьего зрачка вспыхивает огонь.
    – А вот и знак, финист. Ты сам всё понимаешь. Я должна пойти за ними. Отыскать. А дальше… ах, всё равно, что будет дальше. Ты же знаешь: к сайнам, утратившим дар, сила не возвращается. Ну, ладно-ладно: почти никогда не возвращается.
    Пиррия запнулась. У неё никого не осталось. Одна-одинёшенька. Погналась за ненавистью – потеряла сестру и отца. Замкнулась в гордыне – не приобрела друзей. Упивалась силой и властью – оттолкнула всех, кто мог хотя бы руку протянуть… Нет никого, только финист – алый вестник боли и огневых побоищ, птица, рождённая в огне и восставшая из пепла.
    – Ты… можешь лететь, финист, – говорит и боится, но промолчать не может. – Это не гордыня, нет. Но мне кажется, что не должна удерживать тебя.
    Птица кивает и неожиданно трётся головой о тяжёлые волосы цвета тёмного пламени. Пиррия облегчённо вздыхает: вдвоём легче.
    Пора уходить. Ничего, что глубокая ночь. Как раз тьма и скроет следы. А скоро появится в замке новая сайна: источники силы долго не пустуют.
    Она брела, тяжело переставляя ноги. Заставляла себя идти, сцепив зубы, чтобы не стонать от боли. Каждый шаг – мучение, но она упорная, выдержит. Именно упорство помогало ей быть лучшей и побеждать.
    Идти не останавливаясь, пока длится ночь. Пока никто не может её увидеть. Завтра и так узнают о её падении, но будет это не сейчас. Ходить по горным тропам в ночи – безумие, но она выросла здесь, знает уступы и выемки, опасные места и хорошие стёжки. Ей нужно добраться до города, чтобы купить лошадь или осло – пешком не одолеть расстояния, не нагнать караван.
    Бесшумно летит финист, освещая мощными крыльями путь. Размах крыльев впечатлил бы, но она видела финистов в Обители и знает об огненных птицах многое. Не ведала только, что финисты остаются с опальными сайнами.
    На миг останавливается и, подняв голову, всматривается в ровное свечение крыльев парящей птицы.
    – Тинай! – вскрикивает резко, сгибается от боли в груди и не видит, как ломается полёт птицы, как резко финист взмахивает крыльями, потеряв равновесие, будто кто подбил, бросив камень или пустив стрелу.
    Протяжный птичий крик похож на стон – растерянный и несчастный. Но Пиррия не слышит, пытаясь справиться с собственной болью. Она кашляет и чувствует вкус крови на губах. Прикрывает рот рукой, страдая от ожогов на лице и ладонях. Падает бессильно прямо на дороге – оседает безвольно и проваливается в убаюкивающее и благодатное беспамятство…

    Очнулась от тепла и не сразу поняла, где очутилась. Показалось, что уснула возле костра, обласканная языками пламени. Хорошо-то как… глаз не открыть от счастья. Всё сон, дурной сон, в котором её лишили силы. Испугавшись, вздрагивает и открывает глаза. На тёмном небе холодно мигают звёзды, а она – упавшее тело на дороге.
    Огромные крылья финиста прикрывают, согревая. Вот почему так тепло.
    – Спасибо, – говорит и пугается: когда в последний раз она благодарила кого-то?..
    Но птице неведом страх. Птице, наверное, безразлична благодарность. Складывает крылья, клювом чистит перья.
    – Тинай, – говорит тихо, боязливо выталкивая звуки языком.
    Птица замирает, бросает на неё взгляд и снова возвращается к своему занятию. Слишком демонстративно, очень активно.
    – Значит, Тинай… Никогда не слышала, что у финистов есть имена. Как думаешь, потеряв силу, я… получу что-то взамен? Ведь не зря мне пришло твоё имя.
    Птица молчит. Да и что она может сказать, когда не разговаривает. Пиррия поднимается, отряхивает плащ. Боль никуда не ушла, но с этим придётся жить. Может быть, всегда.
    – Надо идти.
    Себе говорит или птице? Почему-то радует, что она не одинока.  Шаг, ещё шаг. По неровной дороге, спотыкаясь, но не падая. Шаг, ещё шаг. Вперёд, не думая о боли и утрате дара. Опустошить голову и не отвлекаться. Идти к цели, чтобы обязательно дойти. Иначе нет смысла жить и дышать.
    Резкий окрик похож на гневный возглас. Пиррия задирает голову к небу. Два росчерка – две огненные молнии – след от крыльев финиста, что летит высоко, очень высоко…
    – Да иду я, иду, – говорит она сквозь сцепленные зубы, не надеясь, что Тинай услышит.
    Но он слышит: у огненной птицы исключительный слух, способный улавливать даже не произнесённые слова…

Глава 6. Новый властитель

    Лерран
    Он выехал из своего замка на рассвете. Настал момент, когда нужно зажать в кулак Верхолётную Долину и покорить Верхолётный замок. Он шёл к этой цели не один год – и вот осталось лишь пересечь черту.
    Лерран подстегнул коня – несся, только ветер свистел в ушах, трепал тёмные волосы и обжигал холодом лицо. Небезопасно на горных тропах такое вытворять, но ещё можно: дорога почти прямая, без коварных ловушек, а он любил рисковать. Без риска вкус жизни стирался, превращаясь в душок стоячей воды.
    Сначала в Долину, объявить строптивым меданам и мужикам, что у Верхолётной теперь новый властитель. Предвкушал встречу. Не ожидал чудес: удивился бы, встреть его жители радушно, но для особо непонятливых у него припасён запасной аргумент.
    Как только тропа запетляла, конь сам сбавил ход, ступал осторожно, обходя камни и расщелины. Лерран, направляя на нужный путь, позволил животному выбирать темп. Есть время подумать и полностью отдаться ощущениям.
    Инстинкт. Жёсткий и бескомпромиссный. Чутьё, которое ведёт и не подводит. Сомнения и колебания прочь – только так становятся победителями. Впору спросить: зачем? Но Лерран знал ответ: властвовать безраздельно, растить могущество, чтобы собственное величие поражало цель за целью – точно и навсегда.
    Подобные мысли делали его твёрже и не позволяли сворачивать. Он никогда и не думал об отступлении. Тактические шаги, увёртки, хитросплетения и острая работа мозга – такая острая, что когда отсекается всё ненужное, не чувствуешь боли, а лишь наслаждение. Сродни кульминации чувственности, но гораздо богаче: блаженство испытывает не только тело, но и натянутые до предела чувства.
    Лерран въезжал в долину гордо, величественно. Идеальная осанка, распрямлённые плечи, волосы, тёмным крылом падая на лицо, блестят в лучах солнца – победоносный безупречный властитель.
    Его заметили издалека. Весть разлетелась, как ворох осенних листьев, подхваченных ветром. Ручейками на каменное плато, служившее в Долине нерукотворной площадью, стекались меданы. Стояли молчаливой толпой, сверкая глазищами. Мужиков пока не видно, но он знал: скоро появятся. Слишком рано, чтобы отправиться бездельничать в горы, и ещё не время, чтобы прийти на площадь раньше разноцветных ведьм.
    Он остановился на краю неровного круга. Конь всхрапывал и бил копытом, мотал длинными ушами, нервно подёргивая чутким носом: животному не нравилась толпа, оно чувствовало плохо скрываемую угрозу и агрессивность.
    – С чем пожаловал, властительный сосед? – не выдержала горластая тётка в юбке до пола и ядовито-розовыми косами в пояс.
    Подавляя улыбку, Лерран дёрнул уголком губ – лёгкий намёк, что вызов принят.
    – Я подожду, пока соберутся все, – сказал громко, но спокойно, не надрываясь. Голос – тоже инструмент, им он владел не хуже тела.
    – Да зачем тянуть-то? Время уходит бесследно, а мы тратить его не любим зря, – вступила в разговор огненная Ивайя.  
    Сестра Пиррии – не похожи внешне, но неуловимое сходство прорывается в движениях, презрительном изгибе губ, экспрессивных жестах. Не спеша начало подтягиваться мужское население Долины. Хмурые лица, тяжёлые взгляды, увесистые парадные наряды с гроздьями сверкающих камней и боевое снаряжение. Расстарались, но не тронули и не испугали.
    Лерран молчал, холодно оглядывая толпу. Красивое лицо безмятежно, мышцы в меру расслаблены. Он знал: им можно любоваться, и волей-неволей женские взгляды оценивающе скользили по его фигуре.
    Толпа приобрела формы и сплотилась. Все, кто хотел, уже здесь. Пора.
    – Я больше не властительный сосед, – произнёс, чётко проговаривая каждый звук, чтобы запомнили. Голос твёрдый, уверенный, тяжёлый. – Я новый властитель Верхолётной Долины. Думаю, все знают моё имя. А кто запамятовал, зовут меня Лерран. Ваши земли и мои станут единым целым. Уезжая, Геллан передал мне права на Долину и Замок.
    Толпа замерла. Сотни глаз впились в Леррана. Миг – и орущая какофония порвала тишину на клочки.
    – Да что ты? – неслось язвительное.
    – Ха-ха-ха! – не верили мужики.
    Меданы оживились, глаза засверкали, острые языки соревновались кто во что горазд: поддевали, хохмили, издевались. Пока что никто не воспринял новость всерьёз. Он ждал. Безмятежное спокойствие, гибкие руки поглаживают коня, что нервно подрагивает шкурой, скалит зубы и готов запустить их в того, кто осмелится приблизиться.
    Когда первая волна шума схлынула, а вопли и хохот переросли в недовольное гудение, Лерран продолжил:
    – Я ваш властитель, поэтому прощаю на первый раз неуважение или пренебрежение.
    – Он нам прощает, слышали? – уперев руки в бока, завелась розововолосая горластая медана. – Вот что, соседский властитель, мы не рыба или вещи, чтобы нас передавали из рук в руки. Во-первых, Геллан ничего нам не сказал перед отъездом. Да и не он полноправный властитель, а динь Мила, а во-вторых, ты ещё и не динн ни разу, пока не принял тебя Верхолётный Замок.
    Толпа одобрительно загудела, поддерживая розовую медану.
    Лерран слегка приподнял левую бровь, зная, как эффектно смотрится.
    – До совершеннолетия права на властвование принадлежат старшему в семье. Динь Мила пока не в праве наследования.  Договорённость с Гелланом была, иначе я не явился бы на следующий день после его отъезда. Такие вести не сразу доходят к соседям. Вы это знаете лучше всех. Замок… замок примет меня, как со временем примете и вы.
    – Ой, не жди, Лерран, не жди! – издевательски пропела ведьма с голубыми волосами.
    – Я и не жду, – сказал холодно, но без злости и ярости. Ровно-ровно, как искусный стежок на хорошо выделанной коже, – но будет так.
    – А на кой ты нам сдался, Лерран? Долина вполне может обойтись без твоих забот и властительных замашек, – подал голос плечистый крепыш.
    – Потому и сдался, чтоб не зарывались. – ещё больше холода с вкраплением металла.
    – Будешь махать кнутом, как Пор? Насиловать девок и устраивать бойни? Мы ведь помним тебя, Лерран. Ты отирался здесь, спаивая покойного динна.
    Последние слова произнёс хмурый мужик с огромными кулачищами и плечами, как сваи. Видимо, местный угар.
    – Я отирался здесь, потому что хотел для вас лучшей жизни. И никто не может упрекнуть меня, что я похож на Пора.
    Леррану легко давалась убедительная ложь, которую не так просто разгадать даже самым проницательным. Впрочем, меданы подобными талантами не блистали. Тем более, что он не сильно кривил душой, вещая о своих добродетелях: насилие и неприкрытая жестокость не в его характере. Другими способами добиваться своего намного приятнее. Куда проще приручить и исподволь заставить есть из своих рук.
    Меданам возразить было нечего, но сдаваться они не собирались.
    – У нас есть властитель. И мы не примем тебя, Лерран, – твёрдо заявила рыжая Ивайя. Её поддержал одобрительный гул голосов.
    Настало время выложить главный козырь, чтобы не впадать в бесполезные споры. Лерран не сводил немигающего взора с толпы – напряженной и готовой возражать. Пусть. Сейчас они станут мягче. Главное застать врасплох и атаковать.
    – Я не буду напоминать о тяжёлых временах, когда слабая властительница не сумела управлять своими землями и уберечь своих людей. Это в прошлом. Не стану упрекать Геллана, который ради жизни одного человека легко бросил на произвол Обирайны вас, Долину, Замок. Бросил, не заботясь, что будет завтра.
    – Неправда! – выкрикнул кто-то из глубоких дебрей людской гущи, но Лерран не дал подхватить праведное возмущение.
    – Я достаточно долго слушал вас, – отчеканил холодно, с такими нотами в голосе, что, зашумевшее людское море на миг притихло, – настало время до конца выслушать меня. Геллан уехал – это правда. Пусть по благородным мотивам, но его больше здесь нет, и неизвестно сколько Обирайна будет мотать его по зеосским нехоженным тропам.
    Что он сделал для вас? Отвёл блуждающую бурю, которая чуть не сгубила Долину и оставила вас без домов и еды? Нет. Сумел наладить быт и процветание? Нет. Чужая девчонка сделала за короткий срок больше, чем ваш властительный Геллан за год.
    Он никогда не был частью этих земель. Той частью, что прорастает корнями насквозь и не может жить без этого воздуха, гор, традиций. Слишком чужой и слишком отстранённый. Слишком неопытный, чтобы дать земле и людям всё, что надо. Он пытался, но не смог. И быстро сдался, как только Обирайна припёрла его к стене.
    Меданы молчали. Плотно сжатые яркие рты – презрительные и непримиримые. В глазах – упрямство. «Говори, говори, мы потерпим» – читалось в каждой напряжённой фигуре. О мужиках и говорить нечего: недобрые взгляды могли пробить дыры в теле насквозь. Если бы мужчины умели делать подобное. Хвала диким богам, не дано.
    – Он был добр, но это всё. – слова лились легко, сеть плелась удачно. Ничего, что они злятся и не хотят смириться. С такими воевать – удовольствие. – Но после Пора кто угодно покажется добрым и великодушным.
    – Ты почему-то добрым не кажешься, – съязвил кто-то.
    – Не собираюсь казаться, – заморозил взглядом и голосом, – собираюсь быть. Когда я сказал, что хотел лучшей жизни для вас ещё когда был жив Пор, – это не пустозвонство. Уже тогда я помогал вам.
    – Да неужели? – интересно, они когда-нибудь молчат?..
    – Чуть больше года назад Пор провёл чистку в Долине.
    Толпа замерла. Наконец-то. Стало тихо так, что завибрировал воздух от шумного дыхания разноволосых женщин. Кто-то, не сдержавшись, всхлипнул.
    Лерран ещё раз обвёл толпу глазами, сделал ровно три вдоха и выдоха. Спокойных, размеренных, расслабленных. Не стоит торопиться, пусть подождут.
    – Я верну детей.
    Сказал тихо – не было нужды повышать голос. Его и так услышали – ловили каждый звук, что срывался с тонких скульптурных губ. Сказал и, развернув лошадь, отправился прочь, не дожидаясь, пока поднимется буря. Сейчас не время отвечать на вопросы и смотреть в искаженные мукой и надеждой меданские лица.
    Самое время посетить Замок. Преодолеть ещё одну ступень.
    Выкрики и голоса всё же настигли его. Бились о спину надломленными птицами, стенали, растекаясь в воздухе болью и растерянностью. Он чувствовал: меданы дрогнули и готовы бежать за ним вслед. Пришпорил коня, чтобы не смазать эффект от своих слов ненужными объяснениями. Пусть помучаются и подумают. А заодно и станут помягче.
    Почти у самого края Долины, у въезда на Небесный Путь, неизвестно откуда появилась фигура. Метнулась тенью прямо под копыта. Испуганный конь, тонко заржав, встал на дыбы. Хорошо иметь железные нервы и тренированное тело. Иначе валяться бы ему позорно на земле.
    Осадил животное жестко. Возможно, порвал нежный рот – позже нужно глянуть. В груди поднималось раздражение. На досадную неожиданность, непреднамеренную жестокость, неумение отреагировать спокойнее.
    Не стал спешиваться. С лицом совладать сумел: смотрел свысока на бабищу, что выросла не пойми откуда. Высокая, полная, широкобёдрая. Волосы спрятаны под белой шапочкой-платком, широкая юбка мягкими складками падает до края истёртых кожаных туфель.  Чистое безмятежное лицо и глаза – два настырных серо-зелёных сверла. Муйба.
    Лерран недолюбливал муйб. Недолюбливал – очень мягко для того чувства, что он испытывал к этим низшим ведьмам. Муйба?.. На выходе из долины?.. Запоздало вспомнил, что не видел в толпе Иранну. Интересно.
    – Лерран, – выдохнула его имя тихо, но властно.
    Он не знал, что ответить, но глаз не отвёл – ещё чего.
    – Муйба, – выдавил сквозь зубы.
    – Келлабума, – представилась ведьма, продолжая беспардонно пялиться. Ничего, когда всё утрясётся, он научит её склонять голову перед властителем.
    – Я слушаю тебя, Келлабума. Ты пришлая, поэтому прощаю тебе бестактность по отношению к властителю Верхолётной Долины.
    – Ещё не властитель, а уже высокомерен. И ты ошибся, Лерран. Я здешняя муйба. Иранна отправилась в путь вместе с Гелланом и Милой, – ответила на невысказанный вопрос.
    – Властитель, муйба. Дело времени. Короткого, чтобы все поняли и приняли. И ты не исключение. Пришла познакомиться? – сказал резче, чем хотелось, и прикусил губу от досады, от чего раздражился ещё больше. Спокойнее – вдох-выдох.
    – Нет, Лерран. Хотела посмотреть тебе в глаза.
    Он никогда не бил женщин, а тут захотелось. Стегнуть хлыстом или напугать, чтобы отшатнулась. Вдох-выдох.
    – Посмотрела? – ровный, со снежным хрустом, тон.
    – Да. Тебе сначала стоило покорить Верхолётный Замок, а потом заявлять о властительных правах на Долину.
    – Благодарю за заботу. – насмешливый кивок. – А теперь с дороги, муйба.
    Но Келлабума отступать не спешила.
    – Ложь – порок. Ложь, замешанная на высокомерии и жажде власти, – язва, что разъедает душу и губит тело. Мне не жаль тебя, Лерран.
    Сказала – и скользнула в сторону, освобождая путь, но уходить не спешила.
    Уехать молча было бы правильнее, но хотелось поставить точку. Свою точку.
    – Не знаю, о какой лжи ты говоришь, муйба. Что же до душевных язв, через которые страдает тело, так это мимо. Если у меня и есть душа, она в броне. Меня не пробить лжепророчествами и тем более – не напугать.
    Снова кивок – издевательский, отражённый в презрительном блеске глаз. Конь ступил на невидимую тропу и, пробуя копытом воздух, осторожно двинулся вперёд.
    – У тебя нет сердца, Лерран. И однажды ты поймёшь, как это: жить без сердца и души. Беспомощным и слабым. Одиноким и несчастным. Не прошу богов дать тебе сил. Прошу дать тех, кто сможет протянуть руку даже такому мерзавцу, как ты, – выстрелила в спину тихо, но проникновенно.
    Лерран почувствовал, как нехорошо зашевелились на затылке волосы. Он ненавидел муйб. Да – точное слово для того чувства, которое он к ним испытывал.
    Оборачиваться не стал. Вдох-выдох. Его не пронять проклятьями да пророчествами низших, самых низших. Можно ехать вперёд и забыть о Келлабуме и её речах. Ничего, скоро он поставит на место всех, и эту наглую бабу в том числе. Не бить, ломая кости, не насиловать, но другими методами поставить на колени в почтенном поклоне .
    Улыбка гадюкой ползёт по губам – страшная улыбка, обезображивающая идеальное лицо, ломающая скулы и брови, вырезающая знак птицы на лбу. Таки не совладал собой. И Шаракан с ним: впереди пустота Небесного Пути, облака да пики гор в отдалении.
    – Ты ещё вспомнишь свои слова, муйба, – шепчет он со свистом, выпуская пар раздражения из груди, – Ты ещё вспомнишь…

Глава 7. Число пятнадцать

    Дара
    Я попыталась пришпорить лошадку, но та встала, как вкопанная и заартачилась не хуже упрямого осла. Пришлось слезать и бежать за Гелланом вслед. Естественно, догнать его не пыталась: он уже гибко приземлился возле Жерели, с силой оттолкнул зомбированную Офу и, выхватив меч, попытался нарисовать круг.
    Дурацкая затея, я вам скажу. Это не замковый сад с землёй. Здесь камни да скалы вокруг, но он всё же пытался, раз за разом отталкивая подползающую к Жерели Офу. Камни позеленели от её крови. Подскочив, я ухватила девушку за плечи и намертво зажала руки в замок.
    – Посторонись, стакер, – голос Айболита, что бесшумно материализовался из-за ближайшего валуна, сочился снисходительной усмешкой.
    Геллан молча отступил в сторону и, спрятав меч в ножны, помог мне удерживать отчаянно вырывающуюся Офу. Вдвоём нам почти удалось её обездвижить.
    Кровочмак на нас не смотрел. Сложив указательный и средний палец крестом, обвёл Жерель по кругу. Ровнёхонько легла аккуратным бортиком насыпь из каменной крошки. Офа наконец-то обмякла, провалившись в обморок.
    Тут же подскочила Росса и, поводя ладонями над девушкой, остановила кровь.
    – Шаракан, – выругалась она сквозь зубы, – угораздило. Приличная кровопотеря.
    Неловко, бочком, к нам приблизился Айболит.
    – Ты позволишь?.. – спросил хрипло, заглядывая мне в глаза. Так глубоко, что я почувствовала головокружение. Очень захотелось кивнуть, но я сдержалась и лишь покрепче сжала Офу в объятьях.
    – Не отдам! Ты что себе вообразил?!
    Кровочмак отрицательно качнул лохматой головой и потупился. Его начинало подтряхивать, как наркомана, но он стоял, не шелохнувшись.
    – Позволь ему, – попросил Геллан, и я посмотрела на него, как на сумасшедшего.
    – Не бойся, – поддакнула лендра.
    Я переводила взгляд с златоволосого властителя на Россу. Они чего-то ждали от меня, на сумасшедших не смахивали.
    Айболит сжал лохматые кулаки так, что побледнели костяшки на гибких пальцах, но продолжал стоять, будто врос в каменистую почву.
    – Ладно, – вырвалось у меня невольно. Брякнула и струхнула – сердце ухнуло вниз, в ушах зашумело.
    Айболит только и ждал моего сигнала – рухнул на колени и, как слепой, начал шарить по измазанным Офиной кровью камням, сжимать и разжимать пальцы. Впрочем, сравнивая его со слепцом не так уж я и покривила против истины: все движения он проделывал с закрытыми глазами.
    Пальцы его пробежались по каждой капле крови, не пропуская и наших вымазанных рук, набухшего платья девушки. Клянусь: если бы я захотела пошевелиться – не смогла б.
    Пальцы Айболита порхали, любовно оглаживая пространство, рисовали колдовские пассы, плели какие-то одному ему известные сети – и постепенно зелёная кровь собралась в мягкий шар, что плыл в воздухе, убаюканный узкими ладонями кровочмака.
    Челюсть я потеряла давно и надолго – сидела, выпучив глаза и открыв рот, и не могла отвести взгляд от вампирского колдовства.
    – Протяни руки, Дара, – мягко приказал Айболит, прожигая меня тёмно-вишнёвыми, почти чёрными глазами.
    Заворожённая, я расцепила пальцы, удерживающие Офу, и послушно раскрыла ладони. Почти тут же между ними скользнул зелёный кровяной шар. Не упал, не расплескался, хотя на миг я испугалась, что не удержу, но этого не случилось: сфера мерно колыхалась меж моих ладоней, не прикасаясь к коже и не собираясь падать.
    – Ты должна накормить его, – горячо выдохнула в ухо Росса, – по-другому не получится.
    Я невесомо покатала шар, ощущая жаркую силу крови и утвердительно кивнула:
    – Забирай.
    Дважды повторять не пришлось: мягкие, нежные-нежные ладони кровочмака слегка прикоснулись к моим пальцам и приняли дар.
    Айболит молниеносно отвернулся, словно стесняясь, нескладная фигура сгорбилась, длинные руки метнулись вверх, к голове, послышался влажный свист, словно кто-то очень голодный безобразно-громко втягивал в себя суп, – и наступила тишина.
    Я оглянулась. Позади стояли все наши. На лице Ренна застыла брезгливая гримаса, Раграсс хищно улыбался, показывая клыки. Мохнатки стояли золотыми изваяниями. По их лицам ничего нельзя прочесть.
    Кровочмак распрямил плечи и повернулся лицом к нам. Обвёл взглядом всех. Что таилось в его глазах, спрятанных под шторами век?
    – Ты позволишь? – спросил повторно, осторожно приближаясь к Офе. Я посмотрела на Геллана и Россу  Лендра кивнула, Геллан не спускал с кровочмака глаз.
    – Попробуй, – рискнула я.
    Айболит провёл паучьей лапкой по лицу деревуна, наклонился и прикоснулся губами к губам девушки. Казалось, дарил невесомый поцелуй. Офа вздохнула и пришла в себя.
    – Сказка о мёртвой царевне и упыре, – фыркнула я, – фольклор другого мира! – пояснила для всех, кто заинтересованно прислушался к моим словам.
    Росса деловито провела рукой над Офой и улыбнулась:
    – Порядок. Теперь хорошо!
    – Вот же собрались – сплошные таланты. А я как булыжник среди бриллиантов, – буркнула тихо, но Росса живо повернулась на мой голос:
    – Ты баллады писать не пробовала?
    Я закатила глаза:
    – Только этого мне не хватало для полного счастья. Вставай, Офа. Всё кончилось.
    У девушки кружилась голова, но чувствовала она себя вполне сносно. И платье почти чистое благодаря Айболиту.
    Я бросила взгляд на кровочмака. Тот, не отрываясь, пялился на Милу, что присела возле Жерели и смотрела в изменчивое золото Драконьего Ока.
    Геллан заступил Айбингумилергерзу обзор.
    – Даже не пытайся приблизиться.
    Когда у него голос становился таким ужасным, мне казалось, что я совсем не знаю этого человека. Куда в такие моменты девался добрый, занудный, всегда терпеливый Геллан – не понять.
    – Брось, стакер. Ты же знаешь: буду я сидеть, как камень, исчезая, появляться, как ужас, или совать нос в каждую щель – я никому не наврежу. На это есть две причины: во-первых, я сорванный, а это значит, выпей я больше капли крови – мне конец, сразу же завибрируют ловушки; во-вторых, вряд ли у тебя была плохая муйба, а потому ты знаешь, что кровочмаки не выказывают доверия лишь бы кому, даже если умирают от голода. Я бы предпочёл смерть необоснованному доверию. Думаю, ты и это знаешь. Я никогда не трону твою сестру. Никогда не обижу Небесную, что пожалела изгоя. Я… теперь её кровник. Надо объяснять, что это значит?
    Я стояла за спиной Геллана и слушала. Мне! Мне надо объяснять! Но я не посмела пискнуть – у Геллана слишком твёрдые лопатки и напряженная спина. Уж лучше потом, позже, когда он станет привычным.
    – Меня зовут Геллан, Айбингумилергерз.
    Лопатки лопатками, а голос прозвучал серьёзно и почти нормально. Фух… Кажись, отпустило.
    Кровочмак провёл рукой по спутанной на лбу шерсти.
    – Надо же. Запомнил.
    – Да, но быть тебе Айболитом, хотя я понятия не имею, что это слово означает.
    – Я расспрошу Небесную. Она расскажет.
    Я раздражённо переступила с ноги на ногу. Не терплю, когда стою рядом, а меня обсуждают не замечая.
    Геллан вздрагивает, спина расслабляется.
    – Дара?
    Да-да, он чувствует, что я бешусь и – странное дело – успокаивается. Я выхожу из-за спины Геллана и встаю по правую руку.
    – Айболит – это доктор из детской книжки.
    Кровочмак улыбается, кивает, и больше ни о чём не спрашивает. Смотрит долго на Милу. Почему-то кажется, что он любуется. Тоненькой фигуркой Милы, мерцающим Оком Дракона.
    – Жерель успела принять дань: пара зверушек туда свалилась. Может, это и спасло вашего деревуна.
    Мы молчим. Айболит молчит. Затем без предисловий заявляет:
    – Я хочу остаться с вами. Идти дорогами Зеосса. И не только потому, что хочу жить. Я почти был готов умереть. Слишком долго живу. Слишком долго раб, у которого не было имени. Ни Айболита, ни, тем более, Айбингумилергерза. Я почти забыл, как это: не быть рабом. Хочу вспомнить.
    – С чего ты взял, что не станешь нашим рабом?
    Я говорила, что иногда мне хочется больно ударить Геллана? Так вот, это неправда! Я бы с удовольствием от души двинула  Ренна, который встрял в наш разговор с Айболитом. Но кровочмаку до лампочки слова мага.
    – Ни с чего. Я знаю.
    С этими словами он повернулся к нам лицом – нескладная,  угловатая  фигура, заросшая шерстью. Длинные руки, короткие ножки. Лохматый уродец, похожий на обезьяну. И лишь глаза удивительные, притягательно-красивые. Где-то внутри меня родилась уверенность: только одним взглядом он может подчинять – опасный, жутко опасный! Смертельно опасная зверушка, которой очень хочется верить.
    – Ты же понимаешь? В первом попавшемся городе сразу поймут, что ты сорванный. – голос Иранны разумно-спокоен.
    Кровочмак поводит плечом и бросает на муйбу взгляд из-под ресниц:
    – До города ещё дойти надо. А пока я хочу быть с вами. Ты позволишь? – поворачивается он ко мне.
    У него такой голос… не оперный, конечно, куда ему до Геллана (однозначно!), но бархат с хрипотцой, похожий на котёл Преисподней, где плещется тёмная бурляшая жидкость. Упасть и утонуть в омуте опасном.
    Я колеблюсь. Смотрю на Айболита, затем на Геллана, потом на Иранну. Обвожу взглядом всех. Нас четырнадцать с малышом Фео. Почему бы кровочмаку не быть пятнадцатым?..
    В этот момент к нам поворачивается Мила. Золотые глаза с узким вертикальным зрачком смотрят пристально. Девчонка бледна, но дышит ровно. Я слышу дружный удивлённый выдох. Ещё бы… Такой её почти никто не видел.
    Мила склоняет кудрявую голову к плечу, пряча глаза. Сейчас сомкнутся веки, а через миг она обласкает всех синевой. Но в этот раз немного не так. Не поднимая головы, она проводит тонкой рукой по кругу. Раскрытая ладонь нежно гладит воздух, как большого кота. На Милиных губах трепещет улыбка.
    Я слышу, как сбивается дыхание у Геллана, вижу, как невольно сжимается рука в чёрной перчатке, а судорога боли проходит по буграм и ямкам его лица. Коротенький миг, лёгкое колебание воздуха.
    Под Милиной ладонью Жерель схлопывается, как книжка, сворачивается и исчезает, словно и не было никогда золотого масляного пятна, из-за которого чуть не погибла Офа.  Только насыпь из каменной крошки говорит: не приснилось, было.
    Мила открывает глаза – в них столько света – голубого, влажного, прекрасного, что я чувствую, как пищит в груди дурное Дашкино сердце, а в носу нестерпимо чешется и булькает, грозясь прорваться лавиной дурацких слёз. Как я сдерживаюсь – не понять.
    – Пуусть он с нами, Дара, – просит Мила и улыбается застенчиво, украдкой разглядывая кровочмака ужасного.
    Мышка Мила, что пугается собственной тени. Трусиха Мила, что сжимается от каждого резкого движения и неожиданно поднятой руки…
    – Оставайся, – говорю твёрдо, – мы что-нибудь придумаем. Пока ещё тот город появится.
    Паучья лапка неожиданно прикасается к моему запястью. Я вздрагиваю, но у меня хватает мужества не одёрнуть руку. Пальцы кровочмака пробегают, поглаживая, по тыльной стороне ладони. Нежные, очень нежные, приятные прикосновения… Шелковистая, мягкая, как у младенца, кожа. Тёплая кожа у хладного вампирского трупа...

Глава 8 Предложение-ловушка

    Пиррия
    На рассвете ей повезло: груженные товарами возы направлялись в Зоуинмархаг; над одинокой спутницей сжалились и без лишних расспросов согласились подвезти до города.
    Если кто и бросал любопытные взгляды, плотный плащ и глубокий капюшон скрыли маленькие тайны Пиррии, а её немногословность никого особо не насторожила: одинокие путники не редкость, многие из них связаны обетами или целями, о которых не болтают с торговцами. Люди гор умели уважать тайны.
    Пиррия проваливалась в сон, очнувшись, жевала еду, что предложили ей сердобольные меданы, опять погружалась в полусон-полубеспамятство, не забывая покрепче сжимать губы, чтобы не стонать от боли: кожа горела, пульсировала, тело казалось разбитым, в голове мутилось при каждом покачивании повозки.
    Выныривая из марева боли и сна, напряжённо смотрела в небо. Раз за разом – с тяжестью в груди и замиранием. Переводила дух, улавливая почти невидимые всполохи: финист не бросил, летел следом, высоко-высоко.
    На рынке, поблагодарив, распрощалась с попутчиками и спряталась в толпе. Дальше – сама. Пробиралась к рядам, где продавали всякую живность. Ей нужна резвая лошадка, чтобы отправиться в путь. Нужна какая-никакая еда на первое время. А дальше Обирайна подскажет, подаст знак.
    Она уже присмотрела подходящую лошадь – бурую, с белыми носочками, кудрявыми ушками и весёлым глазом. Когда-то в детстве у неё была похожая. Протянула руку и почувствовала, как тёплая морда тычется губами в раскрытую ладонь. Да, то, что надо! Она готова была достать кошель, когда к ней подошли двое.
    – Пойдём с нами. Динн хочет видеть тебя.
    Пиррия обернулась на голос – грубый и неприятный. Позади – две горы мышц в серых плащах городской стражи.
    – Вы с кем-то путаете меня, – прохрипела в ответ.
    Высокие плечистые стражники смотрят безразлично.
    – Мы никогда ничего не путаем, – осклабился верзила поменьше. – Шевели ногами, ведьма.
    Пиррия сделала шаг назад и украдкой оглянулась: если действовать быстро, можно улизнуть, скрывшись в толпе, но эти двое знали своё дело и не были простаками, которых легко обвести вокруг пальца.
    – Э, нет! Вот это ты зря!
    Стражники молниеносно взяли Пиррию в клещи, отрезая путь к бегству, и грубо сжали её предплечья. Две большие крепкие ладони с застарелыми мозолями от оружия – железная мёртвая хватка. Резкая боль пронзила тело. Пиррия жалко вскрикнула, захрипела сорванно и, запрокинув голову к небу, начала оседать на колени.
    – Не надо! – крикнула изо всех сил, заметив стремительное пикирование финиста,  и одними губами прошелестела:
    – Тинай…
    Птица сверкнула злым глазом и молнией взвилась ввысь, а Пиррия позволила себе обмякнуть, провалившись в обморок.

    Очнулась на узорчатом полу и какое-то время рассматривала тонкие золотистые переплетающиеся линии. Зелень и роза, неровные ромбы, богатая смальта. И она лежит мешком на роскошной мозаике, боясь пошевелиться.
    – Лишенная силы. Я так и знал, – глубокий голос терзает слух. Столько власти и уверенности, что хочется закрыть глаза и поёжиться – слабость, не свойственная уверенной в себе Огненной девы. Когда-то она была такой. Много веков назад.
    Пиррия садится. Разбитое тело воет, но она пытается не обращать внимания. Капюшон давно сорван, тёмно-рыжие пряди падают на лицо, но не скрывают вздувшихся багровых полос. Поднимает глаза и натыкается на внимательный взгляд. Мужчина стоит, наклонив голову, и изучает её как неизвестную зверушку или ярмарочного уродца. К этому тоже придётся привыкнуть.
    – Пиррия, кажется?
    Она вздрагивает. Кто он и почему знает её имя?
    – Властитель Зоуинмархага, зовут меня Панграв. Прошу прощения за моих людей. Они были… несколько грубоваты. Вряд ли ты смогла бы сопротивляться им. Говорят, лишенные силы испытывают сильнейшую боль.
    Пиррия утвердительно кивает и пытается подняться. Негоже валяться на полу, у ног мужчины, даже если он властитель. Сайны сильнее любого мужчины. Подумала и взрогнула: она уже никто. Ни один гайдан не посмел бы прикоснуться и пальцем к сайне, особенно огненной. Так было.
    Пиррия слегка расставляет ноги, чтобы удерживать равновесие, и гордо дёргает подбородком. Голову как можно выше. Ещё выше, до разрывающей боли в шее, до жалящих игл в расправленных плечах.
    – Чем обязана?.. – сорванный голос хрипит и подвизгивает, но она вложила в два слова всё царственное величие, на какое только была способна. – В Зоуинмархаге вышел закон, запрещающий бывшим сайнам покупать лошадей на рынке? – насмешливый сарказм голубыми искрами рассыпается в воздухе. Она, наверное, могла бы их увидеть. Если бы смогла.
    Панграв удовлетворённо хмыкает:
    – Я не ошибся в тебе, Пиррия. Впрочем, я редко ошибаюсь. Ты не спрашиваешь, откуда я знаю, кто ты,  и это хорошо. Так уж вышло, что я обязан знать всё, что происходит в стенах моего города. Да и за стенами тоже. Не буду кружить. Тебе нужна лошадь, кое-какие вещи, чтобы отправиться в путь. Ты получишь всё, что надо.
    Пиррия напряглась. Холод скрутил внутренности гардайеннским узлом.
    – С чего такая щедрость, Панграв? К опальной уже не сайне, лишенной силы?
    Властительный мерзавец долго смотрит в глаза, постукивая большим пальцем по полной нижней губе. Смотрит не отрываясь и что-то тёмное ворочается в глубине зрачков. Один лишь взгляд делает его лицо хищным и жестоким.
    – По сути, мне не важно, кто ты. – проговаривает медленно, чётко выговаривая каждое слово, как будто подбирает каждое из них и обкатывает во рту, чтобы ни один лишний звук не упал зря, не испортил каменную весомость проговариваемого. – Важна твоя цель.
    – И ты думаешь, что знаешь, какова она? – Пиррия прищуривается и закусывает губу, чтобы не взвыть от боли: располосованное лицо подчиняться ей не желает.
    Панграв прикрывает глаза, улыбка на мгновение кривит его губы.
    – Нетрудно догадаться. Особенно, когда нужную информацию несут и выкладывают в подробностях. Ты сцепилась с Гелланом и проиграла. Недостойное поведение сайны – повод лишить её силы. Или ты думала, что будешь бесконечно творить, что хочешь? Как тебя только выпустили из Обители – дурную и взбалмошную, не умеющую отделять личные обиды от общественного дара?
    – Твои пёсоглавы тянули меня сюда, чтобы ты прочитал наставление? У меня есть батюшка, не старайся.
    – Видать батюшка не вбил в твою огненную головку простые истины. – хохотнул Панграв. – Но я сам отец, и знаю, как это бывает.
    Панграв прошелся по комнате – два шага влево, разворот, три шага вправо.
    – Думаю, ты ещё не поняла, на какое дно упала. Поэтому рвёшься отправиться за Гелланом вслед. Кто я, чтобы останавливать тебя? Беги, скачи, ищи. Но позволь дать маленький совет: догнав и в очередной раз кинув обвинения, ты ничего не добьёшься. Даже мелкой пакости сделать не сможешь сейчас, когда твоё тело рвётся на части от боли. Боль убьёт тебя, если надумаешь сделать хотя бы выпад в сторону человека, которого ненавидишь.
    Пиррия наклонила голову, отвешивая издевательский поклон:
    – Глубокие познания у динна Зоуинмархага про лишенных силы. Основы, которые вдалбливают сопливым девчонкам на первом году жизни в Обители. Я не собираюсь сыпать обвинениями или всаживать Геллану стило в спину, чтобы сдохнуть.
    – Тогда зачем?..
    Пиррия почувствовала, как вспыхивают щёки и боль по жарким полосам подкралась к вискам. В глазах потемнело, она покачнулась, но удержалась на ногах.
    – Пока не знаю. По дороге ляжет. – не стала озвучивать свои виды на Небесную девчонку.
    Панграв, помолчав, тряхнул головой и выдал:
    – Почему бы тебе не примкнуть к ним? Отправиться в долгий путь?
    Пиррия опешила. Не ожидала, что Панграв способен сказать такое. А затем поняла.
    – Выкладывай. Зачем я тебе понадобилась.
    Властитель вздохнул и не стал таиться:
    – С ними мой сын, Раграсс.
    – Почему я? – Пиррия злорадно ухмыльнулась. – Ты бы отправил своих громил, они б давно приволокли твоего драгоценного сыночка назад, под крылышко.
    – Ты не понимаешь, – спокойно отрезал Панграв. – Он… полукровка и пока что незаконный сын.
    – Ублюдок – другими словами.
    – Язык придержи, полосатая. – Панграв уже не церемонился . – Выдернуть насильно – значит настроить против себя. Пусть развлечётся. А ты последишь за ним и будешь послания отправлять. К тому же… с Гелланом Небесный груз. Мне нужна и эта информация.
    – Думаешь, я буду следить для тебя и доносить?
    – Ты будешь это делать, – уверенно произнёс Панграв, надавив на слово «будешь». – Выбор невелик. Либо моё предложение, либо позор, пожаром бегущий по твоим пятам.
    Пиррия вздрогнула: опальных сайн не любили и не привечали. Ловушка захлопнулась: либо стать глазами и ушами хитрого Панграва, либо сложить руки и отправиться в один из приютов – надолго, если не навсегда.
    – Возьми это. – Властитель Зоуинмархага раскрыл ладонь.
    Пиррия отшатнулась.
    – Нет.
    – Да. Это магический кристалл. Носи как украшение.
    – С ними маг, – попыталась уклониться, чувствуя почти облегчение.
    Панграв, не слушая, подошёл и одним чётким движением надел тусклую червлёную цепь с кулоном на шею.
    – Будешь осторожна – и всё получится. Кристалл неактивен, пока ты его не призовёшь. Время связи – минута, может, меньше. Достаточно смотреть в него, остальное он вытянет из твоей головы. Даже говорить не придётся. Ключ – слово. Без него кристалл – бесполезная безделушка. Ну?..
    Как будто у неё оставался выбор.
    – Говори ключ.
    В глазах Панграва гадюкой проскользнуло удовлетворение. Он наклонился и одними губами вдохнул слово-ключ Пиррии в ухо. Затем отошёл на несколько шагов и, полуобернувшись, предостерёг:
    – Мда. И ещё. Если думаешь, что можешь выйти и за первым поворотом выкинуть кристалл в грязь, ошибаешься.
    – Что будет? – спросила устало и тускло.
    – Не сможешь. А если каким-то чудом получится, то я узнаю об этом сразу же. Надеюсь, тебе понравились мои стражники?
    Ещё бы. В простом вопросе затаилась мягкая угроза, от которой хочется скрыться подальше.
    – А если меня поймают? – Пиррия наблюдала, как каменеет лицо властительного гайдана.
    – Постарайся, чтобы не поймали. Ну, а коль случится… что ж.  Я умею отступать. На время. Но пока будешь догонять своих старых знакомых, хорошенько подумай, что они сделают с тобой, если обнаружат слежку. Может, это поможет тебе не попасться.
    Пиррия ссутулила плечи и спрятала пальцы поглубже в широкие рукава.
    – Я всё поняла.
    – Вот и хорошо. – властитель хлопнул в ладоши и потёр руку об руку. – Отправляйся. За порогом тебя ждут мои люди, лошадь, припасы на первое время и кошель с деньгами.
    – У меня есть деньги, – попыталась возразить Пиррия, но Панграв только отмахнулся от неё, как от мухины:
    – Значит будут ещё. Монеты лишними не бывают. Хорошего пути, Пирррия.
    Мерзкий хитрован аккуратно взял девушку под локоть и, прикасаясь только к ткани плаща, подвёл к дверям, услужливо открыл их и выставил гостью за порог. Быстро, виртуозно, без спешки и раздражения.
    Пиррия судорожно натянула капюшон на голову. Холодный кристалл обжигал кожу. За порогом её ждали два знакомца. Молча подвели лошадку, вручили повод и растворились в пространстве.
    Пиррия постаралась как можно скорее уйти от этого дома прочь. Через переулок её настиг тонкий крик.
    – Я здесь, Тинай. Всё хорошо, – пробормотала не поднимая головы.
    Финист сделал короткий круг над разнокалиберными крышами и осторожно приземлился прямо на седло. Лошадка вздрогнула, повернула морду, пытаясь разглядеть, что потревожило её, но артачиться и пугаться не стала.
    Так они и вышли за ворота Зоуинмархага: бурая лошадка с красной птицей в седле и опальная сайна в плаще до пят – скованная деревянная фигура, идущая вперёд.

Глава 9 Новый хозяин Верхолётного замка

    Лерран
    Пока длился Небесный Путь, Леррану удалось успокоиться. Не терпел он подобных всплесков, а потому карал себя жестоко: изнурял физически, тренируя и совершенствуя тело, закаляя нервы и сознание, работая с дыханием. Для этого у него существуют свои, особенные методы и средства.
    «Потом, – делал зарубку в мозгах, – позже, когда разберусь с замком».
    Вот она – стена до облаков. Корявая, словно годы и черви точили её да так и не смогли разгрызть; тёмно-коричневая, будто навеки зажаренная солнцем; древняя, как шкура семиликого дракона.
    Лерран подъезжал медленно. Поймал себя на том, что непроизвольно придерживает коня, но поводья ослаблять не стал; пусть так и будет: грациозная поступь элитного скакуна, торжественное, величественное прибытие в новые владения, как и подобает настоящему хозяину.
    Он приблизился вплотную и твёрдо посмотрел на корявый мейхон, чувствуя, как плещет через край энергия могущественного спокойствия. Томительный миг – и вот открывается проход. Улыбка победителя освещает божественно прекрасное лицо. Ветер треплет блестящие пряди, что падают на глаза. Лерран небрежно отбрасывает их назад рукой и въезжает во двор.
    Тихо. Кажется, что замок вымер, нет никого, лишь гудят деревья разноцветной листвой да облака купают в белой плотной пене шпиль замка, который с земли и не увидишь.
    Жители Верхолётного прячутся. Лерран улыбается: пусть скрываются. Хоть здесь не вышли спорить с новым властителем. А может, проверяют? Войдёт ли он в строптивый замок? Не стал откладывать неизбежное: слез с коня и встал перед дверью. Проход открылся бесшумно, как и много раз до этого. Лерран легко шагнул вперёд. А дальше всё пошло не так. Всё пошло по-другому…
    Его окутал сиренево-розовый свет – протянул щупальца и прошёлся по всему телу почти невесомым сквозняком. Лерран нахмурился: световая защита срабатывала только на чужаков. Так говорил Пор. Так было в первый раз, а позже свет не появлялся ни разу. Где и что не сработало, у замка не спросишь. Оставалось только стоять и ждать.
    Он услышал, как загрохотало сердце, пытался расслабиться, но получалось плохо. Слишком долго, мучительно долго длился доступ. Лерран почувствовал, как по виску течёт капля пота. Его передёрнуло. И тут свет рассеялся, словно нехотя, рассосался, но оцепеневший Лерран всё ещё стоял на пороге, не мог перешагнуть незримую черту.
    Вдох-выдох. Вдох-выдох – и шаг вперёд. Замок принял его. Новый властитель Верхолётного достал из кармана белоснежный платок и тщательно промокнул лоб и виски. Завтра. Завтра же он займётся дыханием и тренировками. А пока… надо наслаждаться новыми владениями и знакомиться с прислугой.
    Очень тихо. Слишком тихо. Но быть не может, чтобы замок опустел. Лерран прошёлся по просторному залу, приблизился к камину. Скривил губы: с огнём у него вечные нелады, но это нормально. Надо попросить, чтобы кто-то растопил камин: тепло создаст иллюзию уюта. Вот именно: призрачный уют, потому что не чувствовал новый властитель комфорта в этих безмолвных стенах.
    Оторвав взгляд от холодного камина, Лерран внутренне подтянулся и отправился осматривать замок. Он знал расположение комнат, знал, где ютилась прислуга во времена властвования Пора. Не было для него ничего тайного или скрытого. Так он думал, потому что бывал здесь много-много раз.
    Где-то внутри застряла крохотная сиренево-розовая заноза – свет, что встретил его на пороге, но он постарался запихнуть раздражение поглубже: сейчас не время тревожиться и гадать. В конце концов, его здесь не было слишком долго, может, через промежутки времени охранный свет ощупывает всех, даже тех, кого уже знал когда-то.
    Лерран пересёк зал и, минуя едовую, зашёл на кухню. Помещение встретило его теплом и приятными запахами. Он почувствовал, что проголодался: выезжал на рассвете, не завтракал, только чашу воды привычно выпил после ночного сна. Но позавтракает позже, важнее познакомиться со слугами.
    Его приход никого не застал врасплох: слышали, знали, но не высунули и носа со своей территории. Две девушки стоят перед ним, склонив головы и сложив руки на белых передниках. Лерран скривился, снова не совладав с собою. Мохнатки. Обе. При Поре, помнится, в замковую прислугу полулюдей почти не брали.
    – Прошу всех собраться во дворе. Всех, – подчеркнул веско, наблюдая, как склонённые головы опускаются ещё ниже.
    Уже выходя из кухни, обернулся:
    – И разожгите камин в зале.
    Наконец-то в замке появилось движение. Хлопнули двери, кто-то легко промчался за его спиной, раздался тихий шёпот. Он даст им время. Пусть подождут. Пока скользили по коридорам бесшумные слуги, он прошёлся коридорами, открывая все попавшиеся по пути комнаты.
    Заглядывал без особого интереса, но чувствовал тень раздражения: уезжая, обитатели не позаботились освободить помещения от своего незримого присутствия: в комнатах чисто, но и только. В каждом помещении – вещи бывших жильцов. Как будто вышли на минутку и скоро вернутся. Раздражало. Почему-то раздражало!
    Да, понимал, что никто не будет обезличивать замок – для этого нужно было время, но ожидал, что слишком личного будет меньше, гораздо меньше: часть предметов, образованных белым мейхоном, к его приходу могли бы уже исчезнуть без следа.   
    Вот две девчоночьи комнаты рядом. Видимо, одна – проклятой сестры, вторая – Небесного груза. Через дверь – опять женский интерьер. Видимо, в замке кто-то гостил.
    Встречались пустые комнаты, безликие, подёрнутые мейхоновой пылью. Лишь одна из всех – идеальная в своей пустоте. Комната Геллана – он это понял и почувствовал. Нет ничего, что напоминало бы: здесь жили. Лишь отпечаток жилого духа.
    Книгохранилище, музыкальный салон, кладовые… Лерран распахивал все двери, но одна не поддалась. Он дёрнул раз, второй – бесполезно. Что-то смутно зашевелилось внутри, но он отмахнулся. Непреодолимое желание открыть дверь заставляло снова и снова дёргать ручку, но ничего не получалось: замкнутая комната хранила свой секрет от нового властителя.
    Прикрыл глаза и заставил себя убрать руку. Он разберётся с этим позже. Сейчас важнее посмотреть на слуг и сделать распоряжения. И о закрытых дверях в том числе.
    Он вышел во двор. Его уже ждали, стояли ровным полукругом. Головы опущены. Тишина, висевшая над людьми, казалась осязаемой.
    В этот раз он не кривился и не морщился. Был уже готов к неожиданностям. По всей видимости, властитель Геллан питал слабость к полулюдям. Мохнатки, деревуны и две меданы  в возрасте.
    – Кто из вас главный? – спросил холодно, вглядываясь в скованные фигуры.
    Бросив на Леррана быстрый взгляд, вперёд выступила медана.
    – Наверное, я, динн, – выступила вперёд та, что помоложе.
    – Наверное или ты?
    Медана слегка пожала плечами и подняла голову. Смотрела в глаза без тени стеснения или робости.
    – Я отвечала за ведение хозяйства. Следила за кладовыми, припасами, чистотой. Девушки меня слушаются. Нас немного здесь. Властитель Геллан и динь Мила жили скромно. Аха и Хэя убирали в комнатах, меняли бельё. Тималинна, кухарка, готовила еду. Три девушки прислуживали за столом. Деревуны ухаживали за двором и садом.
    Он заметил, как сказала и испугалась, качнувшись телом. Интересно. Что за этим?
    – Представься. – скомандовал сухо.
    Ему совершенно не нравилась эта разношерстная свора полулюдей из мохнаток и деревунов.
    – Бирмуна, динн.
    – Не вижу мужчин в услужении.
    Медана пожала плечами:
    – Ушли с властителем Гелланом. Конюхи. А другие здесь без надобности. Да и конюшня пуста
    Ладно, с этим он разберётся потом. В его замке нужна другая прислуга, а не этот низкий сброд.
    – В замке есть закрытые двери. Я бы хотел, чтобы этого не было.
    Его голосом можно замораживать воздух. Медана поменялась в лице, на скулах выступили два рваных красных пятна:
    – Это комната покойной динь Амабраммы. Туда никто не заходит. Я бы хотела помочь, но, увы, бессильна. Туда мог входить только властитель Геллан.
    – Бывший властитель, – сказал немного резче, чем собирался, но не время мерить тональность и температуру своего настроения. – Отныне здесь будет всё по-другому. Замок приобретёт надлежащий вид и преобразится. Сегодня наводите порядок в замке, освобождаете комнаты от вещей бывших хозяев, придаёте жилой вид пустующим помещениям, топите камин. Завтрак, обед и ужин – в привычное время, без задержек. Завтра здесь будут мои люди, и после того, как передадите им свои дела и обязанности, вы вольны уйти в Верхолётную Долину или поселиться на моих землях, в Облачном Ущелье. Никого не обижу.
    Никто не шелохнулся, не выказал удивления или сожаления. Догадывались и были готовы. Ну и славно. Лерран обвёл взглядом прислугу. Стоят почтительно, потупив глаза. Как и полагается. Не всё так плохо, как начиналось.
    – Бирмуна, покажи конюшни и сад.
    Медана дёрнулась, судорожно сжала пальцы, метнула взгляд в деревунов, но ничего не сказала, повела рукой, предлагая следовать за собою.
    Странное поведение. Хотя, почему бы им и не вести себя так, когда рядом незнакомый человек? Среди слуг он не заметил Ви: сбежала, лебёдушка, побоялась его гнева, но это и к лучшему.
    Взял под уздцы коня и пошёл вслед за меданой. Осмотрел конюшню – чисто, но пусто. Расседлал Звана, сам наполнил кормушку зерном и сеном. Здесь верному другу будет хорошо, тепло и уютно.
    По дороге в сад медана то и дело спотыкалась, останавливалась, шла медленно и неохотно. Он заметил это и с интересом ждал, в чём дело. На прямой дорожке к саду Бирмуна застыла.
    – Дальше сам, динн. Если сможешь. Я не могу.
    Посмотрела прямо в глаза и спрятала руки под белый фартук. Лерран с интересом окинул напряженную фигуру взглядом.
    – Что за игры, медана?
    Ведьма улыбнулась, как мудрые бабушки улыбаются несмышлённым внукам:
    – Никаких игр, динн Лерран. – она упорно не называла его властителем. – Есть силы, которые не подчиняются даже ведьмам. Может, тебе они по плечу – попробуй.
    Лерран презрительно сощурился и, потеснив Бирмунну с дорожки, решительно направился к калитке сада. Глупые ведьмы с дремучими, как корни азалана, предрассудками. Он верил в Обирайну, но и только. Без лишнего придыхания и мистических бредней. В каждом достаточно силы, чтобы перешагивать через незначительные помехи. А иногда непреодолимые препятствия не более, чем страх в голове.
    Он шёл и перекидывал мысли, как предметы, как игровые кости. Шёл и думал, шагал и взращивал презрение на почве своих убеждений, которые служили ему верно и преданно, как вышколенные пёсоглавы.
    Шёл и шёл. Думал и думал, заигравшись пятигранниками своих размышлений. В какой-то момент понял, что уже должен бы дойти до замкового сада, но почему-то до сих пор не дошёл. Остановился, огляделся. Всё та же дорожка – гладкий зеленоватый камень под ногами, ухоженный, без единой травинки. Впереди виднеется калитка сада, до неё рукой подать, но сколько ни делай шагов, сколько не протягивай рук – не дойти, не дотянуться.
    Лерран попытался. Очистил голову от мыслей, сосредоточился на цели. Ноги исправно мерили зелёную дорожку, а сад и не думал приближаться. Через какое-то время его начало шатать и мутить. В голове кружилось зелёное колесо с золотыми вкраплениями. Прикрыл глаза, пытаясь справиться с тошнотой. Тело невольно покачнулось. И тогда он понял: не дойдёт. Не сейчас. Время отступить, чтобы подумать, выработать стратегию и победить.
    В том, что он преодолеет препятствие, Лерран не сомневался. Перед глазами всплыло странное поведение меданы, рваные пятна румянца на скулах, запинка в рассказе про сад, словно сболтнула лишнее, и невольный взгляд в сторону деревунов.
    Лерран постоял, сложив руки на груди. Солнце, прорвавшись сквозь взбитые сливки облаков, заигрывало с золотыми вкраплениями на зелёном камне и нежно согревало макушку. Обернулся. Муйба стояла в трёх шагах от него – глаза опущены, руки аккуратно сложены на переднике. Почтительная поза, но вряд ли уважение там, за прикрытыми веками.
    – Думаю, пора завтракать, – сказал он спокойно и улыбнулся той самой улыбкой, которая вышибает дух.
    Медана метнула в него взгляд и застыла, не в силах оторваться от его лица. О да, он знает, как легко ломаются шаблоны. Слегка наклонил голову и махнул ресницами, пряча блеск глаз, и не спеша пошёл в направлении к замку. Бирмуна, очнувшись, шагала сзади, не решаясь поравняться.
    Вот так, проиграв, он давал понять: не всё так просто; давал почувствовать: его не просчитать и не разложить на фрагменты, не прочитать, как книгу; в нём – шифр без ключей, сломаешь голову, пока найдёшь правильное решение. Если найдёшь. Потому как у него в карманах есть  десяток-другой масок, которые собьют с толку и поведут по ложному следу.

Глава 10 И был день пятый

    Дара
    Мы двигались по горной дороге – казалось, ни вверх, ни вниз, а на одном уровне. Вокруг камни да скалы, кое-где облезлые кустики, курчавая трава, слегка прибитая  морозом. Дорога, скрученная в длинную спираль, ровную и унылую, довольно сносная: фургоны да возы едут спокойно, лошади идут резво, тянут нас и поклажу вперёд.
    Иранна сказала, что мы объезжаем Зоуинмархаг стороной. Через город путь короче, но нам там не рады. Раграсс, стоило кому-нибудь заикнуться о Зоуинмархаге, нехорошо сверкал глазами и показывал клыки. У него это вообще фишка. Такое впечатление, что строптивый малыш, которого без конца одёргивали и унижали, наконец-то вырвался на волю и безобразничает всласть. Например, демонстрирует клыки по поводу и без.
    – Пусть наслаждается, – жизнерадостно улыбнулась Росса, когда я попыталась заикнуться об этом. – Мохнатки – рабы, и дело не в том, что им приходится тяжело работать. Человек подавил их сущность. Им запрещено прилюдно менять ипостась, носить кожаную одежду, поднимать глаза и много ещё чего по мелочи, в каждом городишке – свои дополнительные ограничения. Но это всё равно что котёл поставить на огонь и плотной крышкой закрыть: в какой-то момент обязательно рванёт.
    – Ну да, помню, – передёрнула плечами, вспоминая знакомство с Раграссом на ярмарке.
    – Он упивается безнаказанностью. А ещё свободой, – понизила голос Росса. – не суди его за это. Думаю, в более людных местах, он будет благоразумнее.
    – Хотелось бы верить. Интересно, что у него в этом городишке не срослось? Там, на рынке, он был такой деловой, и вдруг, неожиданно, – опа! И уже с нами.
    Лендра смеётся одними глазами и перебрасывает карты с ладони на ладонь. Удивительное зрелище. Можно смотреть часами, но я ни за что ей в этом не признаюсь. И никогда не попрошу подержать карты в руках, хотя очень хочется.
    После переполоха с Жерелью прошло три дня. Офа очухалась, но неизменно шарахается от кровочмака: она совсем лицо потеряла, когда ей в подробностях рассказали, кто её к жизни вернул.
    Айболит следует за нами на расстоянии.
    – Так будет лучше, и для людей спокойнее, – сказал, пристально глядя мне в глаза. Я и сама немного тушуюсь, когда он так смотрит. У него не прямой, открытый взгляд, а сверкающий омут из-под ресниц и полуопущенных век.
    Я не боялась его от слова «совсем». Верите: Геллана иногда больше страшилась, чем этого лохматого кровососища. Несуразная обезьяна-паук, длиннорукий уродец. Но стоило поколыхать ему за ширмой век тёмно-вишнёвым взглядом, я видела нечто другое.
    Никому не признавалась, чтобы не подумали: Дашка совсем рехнулась. А только виделся мне Айболит чем-то таким красивым и притягательным, когда хочется расшибиться ради него в лепёшку, совершить подвиг, коня на скаку остановить, отыскать священный грааль и победить великана.
    – Не смотри ему в глаза долго, – на второй день безразличным голосом, словно промежду прочим сказал Геллан.
    Я встала в позу свиньи-копилки – сделала стойку:
    – Почему это?
    – Он сорванный. – и замолчал. Обожаю его манеру говорить кратко, не объясняя ничего!
    – Многоуважаемый властитель! Безусловно, все на Зеоссе умные, красивые и мысли читать умеют, но мы нездешние, тупые, может, снизойдёте со своих высот до нашего нижайшего уровня?
    Тихо прыснула Алеста, что с отрешённым видом ошивалась рядом – видать облаками любовалась и воздухом дышала, а как по мне – подслушивала слегка, совсем чуть-чуть. Но я её не осуждала: сама б, наверное, сделала то же самое.
    – Дара. – бездна строгости в четырёх звуках. А ещё… раздражение? Недовольство?
    – Я попрошу Айболита, и он тебя укусит, – душевно, доверительно изрекла я. Геллан моргнул. И выражение лица сразу такое… словно проснулся и не поймёт, где он.  Йесс! Разморозился!
    Алеста сжимает губы так, что они в зубы вдавились. Представляю, сколько энергии она потратила, чтобы не хихикать.
    – Он сорванный, Дара, – повторился чурбан властительный, – а это значит, что у него постепенно возвратятся все инстинкты и возможности. Притягивать взглядом потенциальных жертв – часть его силы.
    А, ну ясно. Переживает, как бы Айболит не затянул меня волшебными глазищами и не съел на обед.
    – Ты в этом уверен?
    Геллан дёрнул плечом и уставился вдаль.
    – Никто не может быть уверенным в этом. – мягко сказала Алеста. – лет шестьсот кровочмаки запечатаны, а мы столько не живём. Никто из нас не видел настоящего, незапечатанного кровочмака, и лишь по легендам знаем, на что они были способны. А так это или нет, где вымысел, где ложь – не разберешь.
    – Как же трудно с вами, – вздохнула я, – ничего толком не знаете о своей земле. Только догадки да предположения, сказки неправдоподобные. У нас рядом живой кровочмак, а мы гадаем да судим.
    – Ну, живой – это ты очень оптимистично заявила.
    Ещё одна заноза – Росса нарисовалась.
    – В чём сыр-бор, собственно? – огрызнулась резко. – Хорошо, Айболит неживой, в глаза ему буду смотреть осторожно. Не зря он от вас по кустам ныкается. Злые вы.
    Геллан шутки через раз понимает. Челюсти сжал, кивнул и ушёл – у него и без бесед дел хватало.
    – Зачем ты его дразнишь? – тихо спросила лендра. – Ему и так тяжело.
    – Знаю, – вздохнула я, – но вот в такие моменты он становится дубина дубиной деревянной. И ещё вопрос, кто из них неживой – Геллан или Айболит.
    – Не всем дано жить чувствами, Дара. Для тебя это просто, как дышать. А кому-то сложно, почти невозможно, особенно если…
    Росса запнулась, закусила губу и бесцельно потасовала карты в руках.
    – Что если?.. Договаривай!
    – Это не моя тайна. – лендра отвела взгляд. – Может, поймёшь когда-нибудь. Или почувствуешь. А может, он сам расскажет однажды. Но я бы на это не надеялась.
    Мне перехотелось спорить. Что толку? Тут хоть в глубоком реверансе раскорячься – не поможет. Не думать об этом – и всё. Так проще и спокойнее.
    Тихо завибрировал и нагрелся мой кинжальчик. И хотя я уже научилась немного «понимать» его, всё равно напрягалась. Кинжал «чувствовал» приближение Айбингумилергерза.
    – Наши вампиры боятся света, – сказала я не оборачиваясь. – а ты шастаешь и днём, и ночью. И ничего тебе не делается.
    Довольный смешок:
    – А у вас есть вампиры?
    Я обернулась и посмотрела на лохматое чудище:
    – Ни разу не встречала, – ответила честно, – считала, что это байки. У нас вообще много всяких сказок, страшилок про ведьм, разную нечисть. И о вампирах в том числе. Но это не значит, что они существуют.
    – Легенды не появляются из ниоткуда.
    Он изрёк слова весомо, с подтекстом, будто хотел подтолкнуть меня под колёса грузовика.
    – Может, – не стала  спорить. – О Боге тоже говорят. Многие верят, но никто его не видел.
    – Успокой кошей. Тебя они слушаются.
    Сильвэй и Пайэль так и не воспылали любовью к Айболиту: шипели и норовили цапнуть лохматика за ноги. Это при том, что стали кормильцами кровочмака: таскали мышей и мелких зверушек по моей просьбе, чтобы Айболиту было чем питаться.
    Им всем приходилось сдерживаться: кошам, чтобы не запустить клыки в Айболита; кровочмаку, чтобы не пойти на поводу инстинктов. Лохматому упырю ничего не стоило самому изловить живность, но тяжелее было сдерживаться, чтобы тут же не высосать кровь из неразумных жертв . Он мог питаться только из моих рук. Тем, что отдавалось добровольно. Тяжелее – Айболит признался – удавалось совладать с машинальной жаждой прихлопнуть котов. Непроизвольный всплеск агрессии на агрессию. Впечатляла молниеносная реакция кровочмака, но пока что он контролировал себя.
    Не могу сказать, что за три дня он вычухался, стал милым и пушистым, но всё равно меньше уже напоминал то жалкое чудище со спутанными лохмами, что приволок Геллан несколько дней назад к костру. Может, всё дело в привычке? Когда страшное перестаёт пугать, становится милым и обыденным?
    Как бы там ни было, но не далее, как вчера вечером подглядела я, что Алеста, не пожалев своего гребня, осторожно вычёсывала кровочмаку колтуны и безжалостно кромсала острым ножом куски свалявшейся шерсти. И тогда я поняла, что не всё потеряно.
    Хотим мы или не хотим, спорим или договариваемся, ругаемся или  миримся – так или иначе связаны, как прутья в метле. Разные, непохожие друг на друга. Но не чужие пассажиры, а хорошие знакомые, даже друзья. Скорей всего, это ненадолго, и точно уж не навсегда, но сейчас, в эту минуту, в этом времени и пространстве мы сошлись, как пересекающиеся линии.
    Я щёлкаю пальцами и мысленно укоряю котов – белого и голубого. У Сильвэя совести больше, как у Геллана. Когда он смотрит виновато, немного стыдливо, хочется погладить его и успокоить.
    Не таков Пайэль. Он нагл и самодостаточен, избалован и хитёр. По-моему, Алеста втихаря ревнует его ко мне, но виду не показывает. А ещё – зуб даю – кот совсем не похож на хозяйку. Алеста Пайэля любит беззаветно, а голубой толстяк бессовестно юзает её прекрасные чувства. Но они связаны, а потому, когда надо, восьмилапый наглец становится Алестиным отражением, мягкой глиной, из которой можно слепить что угодно. Но ненадолго. Щедрость сорокошьей души избирательна и кратковременна. А только чувствую: коснись что серьёзное деву-прорицательницу, кош не задумываясь перегрызёт горло тому, кто посмеет всерьёз обидеть его душу.
    – Никогда не задумывалась, как у тебя это получается? – тихо спрашивает Айболит.
    Что-то он сегодня настроен на философию. Я пожимаю плечами:
    – А зачем думать? Геллан сказал, что там, дома, я была обыкновенной, ничем от других людей не отличалась. А здесь я другая, потому что Зеосс другой. Здесь разлита сила и магия стихий, и почти у каждого нет-нет да вылезает что-то эдакое.
    Кровочмак сплетает пальцы, хмыкает и улыбается. У него интересная верхняя губа – похожа на плавно изогнутую линию верблюжьих горбов.
    – Ничего не берётся из воздуха, Дара. Не падает с неба.
    – Да ну? – смеюсь я. – И это ты говоришь той, что как раз свалилась не пойми откуда?
    – В этом тоже есть закономерность, как и в твоих способностях.
    Я замираю на миг, а затем озадаченно смотрю на Айболита:
    – Хочешь сказать, во мне это было?.. Умение ладить с животными и вообще?..
    – Я точно знаю, что да. В каждом – человеке ли, получеловеке или полутрупе, как я, сидит и тлеет нечто. Или вообще не тлеет. Лежит зерном. И как только появляется благоприятная среда – зерно набухает и трогается в рост.
    Верите? Как только он это сказал, я машинально руку к сердцу приложила. Показалось, что проклюнулось что-то – выстрелило соком, налилось зеленью, развернуло листочки. Вот так он это сказал. Прав Геллан: кровочмаки опасны. Можно и не смотреть им в глаза, а всё равно околдовывают, оплетают паутиной слов, образов, уверенных мыслей.
    Я задумалась так крепко, что на какое-то время выпала из пространства. А когда очнулась, не поверила своим глазам: на руках у кровопийцы, беспринципного и жестокого, если верить всем байкам и россказням, сидел… мой мерцатель! МОЙ!
    – Пуфик, ты что, обалдел? – брякнула я, как всегда, не подумав. – Ты ж самое пугливое животное Зеосса, которое смывается, как только чувствует агрессию!
    Айбингумилергерз метнул насмешливый взгляд, не потрудившись даже ресницами махнуть ради приличия.
    – Ну, может, он не чувствует агрессию? – вкрадчиво потянула за собой в омут хрипотца в кровопийцевом голосе.
    Вы не подумайте, я не поддалась его обаянию – ещё чего! Но круглоухий предатель сидел в кольце мохнатых рук уютно, дёргал носиком и урурукал.
    – А может, ты так притягиваешь своих жертв? Гипнотизируешь, притупляешь чувство страха, и летит еда в твои объятья, как бабочки на свет?
    Айболит расцепляет руки, опирается на локти и, подставляя лицо к уходящему солнцу, смеётся. Хрипотца смешивается с запахом костра, звуковой бархат щекочет слух. Очень хочется вторить, подхватить музыку кровочмакового смеха, но я лишь улыбаюсь широко-широко, от уха до уха. И понимаю: в голове родилась гениальнейшая идея, как уберечь нашего кровососища от беды.

Глава 11 Стычка с Ренном

    Дара
    Больше всего в путешествии мне нравились вечера. Пока мы ползли по горной дороге, постепенно приелось всё. Да и «всё» ограничивалось горным пейзажем, довольно унылым и однообразным. Тело ещё не привыкло к нагрузкам, но я предпочитала скакать на лошади, чем трястись в фургоне.
    Сай научил меня ухаживать за Неваляшкой – так я назвала свою лиловую лошадку – и когда заходило солнце, мы останавливались, а я первым делом распрягала длинноухую красавицу, растирала ей бока и, выдав порцию зерна, отправляла пастись. Травы было мало, но пока что лошадям хватало.
    Кони бродили свободно, никто за ними не следил, но поутру в полном составе, как дворяне перед ликом императора, наша тягловая сила выстраивалась возле фургонов. «Лошадиное слово» знали Геллан, Ренн и мохнатки. Подозреваю, могли накладывать охранные знаки Иранна и Росса, но они не вмешивались, что меня слегка удивляло: в мире матриархата их нежелание лидировать сбивало с толку.
    Этим вечером я вознамерилась протолкнуть свой гениальнейший план, а для этого мне нужен был Ренн.  По правде сказать, со дня знакомства перекинулись мы с ним парой-тройкой фраз, если не считать лекцию о кровочмаках. Маг вообще не стремился вести беседы, изливать душу: держался в стороне ото всех, говорил мало. Да и от него шарахались, как от чумы.
    Каждый раз, натыкаясь на мага взглядом, ловила себя на том, что постоянно сравниваю Ренна с Гелланом. Оба немногословны, оба старательно делают вид, что им безразлично, о чём окружающие шепчутся, завидев мага или выродка. Говорю же: махровое средневековье с вагоном предрассудков.
    Я вообще пока что понять не могла, чем Ренн отличался от других. Разве что обруч на голове указывал на его магическое пресвятейшество.
    – Ренн, а, Ренн, – бубухнула я, присаживаясь у костра, где маг готовил ужин. – как думаешь: а можно ли создать иллюзию, но такую, чтобы подделку от оригинала не отличили?
    Вы бы видели: он застыл, не донеся ложку с едой до рта. Пробовать суп собирался.
    – Ты сейчас о чём? – Ренн свёл брови и кинул в меня угрожающий взгляд.
    – Нуууу, – попыталась я потянуть время, – вот путают же слёзы эхоний с солнечными камнями? Не отличишь даже, пока не начнёшь приглядываться или как там ещё фальшивку отличают от настоящего камня?
    Ренн нахмурился сильнее:
    – Дара, ты к чему сейчас ведёшь?
    Я шумно выдохнула и кинулась головой в омут:
    – Сделай Айболиту фальшивую печать!
    На мгновение показалось, что я оглохла – так стало тихо. Если бы не треск костра, я бы подумала, что маг меня проклял: такое страшное лицо у него было.
    И ещё: как бы тихо я ни пыталась говорить, к разговору прислушивались, затаив дыхание, все, кто находился неподалёку. Тихо ахнула Мила, дёрнулся уголок губ у Иранны, гугукнул в отдалении удивлённо Сай. Этот вообще заморачиваться не стал: под общий шумок сменил ипостась и беспардонно подслушивал на расстоянии. У сов, как известно, слух ого-го…
    – Что ты себе позволяешь? – Ренн рычал не раскрывая рта и, кажется, скрипел зубами. Я так толком и не поняла, где заканчивался голос и начинался зубовный скрежет. – Что. Ты. Себе. Позволяешь?
    Именно так! Каждое слово – выстрелом в лицо. И шаг навстречу. Я вжала голову в плечи, ожидая удара. Тут же рядом материализовался Геллан.
    – Остынь. Что бы она ни сказала.
    Тихий голос. Незаметный шаг вперёд. Левой рукой задвигает меня за спину. И стоят они такие – грудь в грудь, высокие, дышат друг другу в лицо и глазами молнии швыряют.
    Неожиданно налетел ветер: завихрился, закрутился вокруг нас. Тяжёлые пряди Ренна спутались и поднялись за спиной флагом. Меня воздушный натиск впаял Геллану в спину, но он не дрогнул даже.
    – А ну, что удумали?!
    Росса одной рукой толкнула Геллана в плечо, а другой всадила кулак в предплечье Ренна. И ветер исчез.
    Ренн распрямил плечи, вздёрнул вверх подбородок, но всё равно не сравнялся с Гелланом в росте. Я, как кошка, вцепившись в Гелланов пояс, выглядывала из-за спины своего защитника.
    – Ты слышал, что она сказала? – Ренн не отводил взгляда от Геллана: ветер исчез, а дуэль глазами – нет.
    – Это не повод её пугать. – Геллана не прошибёшь. – И в следующий раз, когда поймёшь, что не умеешь владеть собою, маг, не вперёд шагай, а отступись. И глаза опусти, чтобы в голове прояснилось.
    Этими словами Геллан поставил точку в разговоре и обернулся ко мне:
    – Испугалась? – по-братски, участливо.
    – Да не очень, – пробормотала, чувствуя, что могу расплакаться. – не успела. Больше ваше представление впечатлило.
    Он мягко взял меня за плечи и повёл к другому костру. Мы всегда разжигали два костра. Я молча примостилась рядом с Милой и Алестой. Вид у меня был разнесчастный. Вот, спрашивается, за что он на меня взъелся?! Мог просто сказать «нет». Хотя не помогло бы: я не та, кто сдаётся сразу, как только откажут. И даже сейчас не считала, что всё кончено.
    Рядом фыркнула Алеста. Подслушивает мысли, зараза.
    – Ох, Дара. Ни такта, ни контакта.
    Это она меня процитировала. Алеста вообще, когда не изображала умирающего лебедя, умела слушать, ей нравилось запоминать мои особые словечки, а потом неожиданно вставлять к месту.  Это вам не Геллан, который рот бы мне вымыл.
    – Он спросил, я ответила. Что не так-то?
    – Глупо, – повела плечом дева-прорицательница, – пришла просить о таком и вылила на голову ледяную воду. Бедный Ренн. Как ему башку не снесло.
    Верите: я всё равно ничего не понимала. Недоумённо посмотрела на Алесту, начиная злиться: внутри закипало, как в чайнике.
    – Ты его оскорбила, Дар, – вздохнула и поправила рыже–голубую прядку, что выбилась из причёски и кокетливо упала на глаза. – Ты попросила одурачить всех. Ну, ладно бы что другое. А тут кровочмак… У магов с кровочмаками особая любовь.
    Начинало проясняться.
    – Да? А почему?
    – Потому что пока маги не научились накладывать печати, кровочмаки кровушки магической попили вдоволь. Враги непримиримые. Полтысячи лет прошло, а они всё так же друг друга терпеть не могут. Я вообще удивляюсь, как Ренну до сих пор удавалось никуда не вмешиваться.
    – Не пойму, зачем он за нами увязался, – буркнула, ещё вылавливая пузыри кипятка внутри.
    Алеста пожала плечами:
    – У всех свои причины. Какая разница?
    Я встрепенулась:
    – А откуда ты о магах и кровочмаках столько знаешь? Ты ж в горах сидела, как привязанная.
    Алеста посмотрела насмешливо и картинно глазки закатила, улыбаясь легко-легко:
    – Ну, не всё же время я в горах сидела.
    На языке вертелся вопрос: а когда, собственно, успела в разных местах побывать? Но спросить ни о чём не успела:  Алеста быстренько повела меня в нужном направлении, и я забыла обо всём.
    – Не умеешь ты себя, Дара, с мужчинами вести.
    Я аж повеселела. Опа! Сейчас Алеста раскроет мне истину! По тому, как дева поджала неодобрительно губы, поняла я, что мой кураж услышан.
    – Да откуда ж мне умений-то поднабраться? Не обучены мы тонкостям великим.
    – Перестань, – досадливо поморщилась Алеста, – зачем ты без конца хочешь казаться хуже, чем есть?
    Я аж поперхнулась. Сразу не нашлась, что ответить, а она сидит, голову склонила и будто в душу заглядывает. И глаза такие глубокие, страшные – я еле оторвалась от засасывающей силы Алестиного взгляда. Встряхнулась, как собака, и старательно посмотрела на костёр, обвела глазами темень, что пряталась в каменных складках  гор.
    – Ладно. Рассказывай уж. – буркнула. – Если Ренн не поможет, я не знаю, что будет с Айболитом.
    – Вряд ли он тебя слушать станет теперь. Я сама попробую.
    Я искоса посмотрела на Алесту.
    – Зачем тебе это?
    – Хочу посмотреть, что из этого получится. – она вздохнула и, помолчав, добавила:
    – Айбингумилергерз зачем-то появился на нашем пути и остался жив.Я бы ни за что не догадалась попросить мага о фальшивке. В голову бы не пришло. Может, потому что мы здесь думаем не так. Другие у нас взгляды. Ты ломаешь многое. Заодно и чудишь без баяна, –  по губам Алесты пробежала насмешка. – И во всём, что ты делаешь, есть что-то правильное. Зачем, почему – поймётся позже. Они все забывают, что ты небесный груз. Видят в тебе девчонку.
    – Не хочется тебя разочаровывать, но я и есть девчонка, – съязвила я. Слишком уж глубоко копала дева-прорицательница. Так глубоко, что мне самой непонятно, куда заведут подобные размышления.
    – Да, – кивнула Алеста, – но они забывают, а ты пока не знаешь, зачем пришла. Вряд ли, чтобы спасти Верхолётную долину или Милу.
    Я почувствовала, как холод прошелся по позвоночнику и засел в затылке. Сразу вспомнился другой вечер и другой разговор. Геллан и Иранна у костра. Не хочу об этом даже думать.
    – Так. – оборвала я излияния Алесты. – Помогаешь спасать Айболита – помогай. А о небесных грузах, предназначениях давай не будем.
    Алеста замолчала. Неподвижно смотрела в костёр, думая о чём-то, затем очнулась, хлопнула себя по коленке и твёрдо сказала:
    – Завтра. Завтра попробуем.
    Встала и отправилась к костру. Щебетала о чём-то с Раграссом, хлопала ресницами, а мужчины, замирая, невольно следили за ней. Как Алеста улыбается, двигается, очаровательно краснеет и никак не может обойтись без мужской силы: бревно там принести, чтобы ей удобно было кушать, за водой сгонять к источнику по ночи… Короче, па-де-де в исполнении Алесты и близлежащего мужского пола всегда удавалось на славу.
    – Не надо было, Дара.
    Айболит по вечерам никогда не выходил из тени. Вот и сейчас прятался где-то во тьме за моей спиной.
    Я упрямо сжала губы:
    – Может, тебе и всё равно, что с тобою будет, а мне нет. Проблема сама по себе не рассосётся, если ничего не придумать, поэтому, будь добр: сам ничего не делаешь, не мешай другим.
    Он тихонько присел рядом. Первый раз за всё время. Убогая скукоженная фигура, косматая голова. Интересно было бы посмотреть, какой он на самом деле.
    Айболит покосился в мою сторону:
    – Ты действительно хочешь видеть?
    Я моргнула, не сразу сообразив, о чём это он, а затем задохнулась:
    – Когда вы меня слышите, я чувствую себя голой.
    – Слишком шумная, – пробормотал Айболит, не пытаясь скрыть улыбку. – На самом деле хочешь?
    – А как ты думаешь? Я никогда не видела вампиров во плоти, так сказать. Зачем вот, к примеру, эта, если она слабая? Если позволила поработить?
    Айболит уже не улыбался. Сжал и разжал бесцельно пальцы.
    – Она экономная. Позволяет копить силу и не расходовать её до последней капли. Во всём есть смысл, раз уж существует. Однажды я покажусь тебе. Не сейчас, когда копятся силы.
    – Ты обещал, – тут же загнала его в ловушку. – Поэтому не сопротивляйся.
    – Тебе сложно сопротивляться, Дара, – вздохнул Айбингумилергерз, – сметаешь на своём пути всё.
    – Зато не соскучишься, – возразила я и, поднявшись, отправилась к костру за едой: как говорится, война войной, а ужин отдайте мне. Чтобы бороться, нужны силы.

Глава 12 Беседа у костра

    Алеста
    Первые воспоминания – руки матери. Алеста не помнила её, ушедшую в другую жизнь. Всегда казалось: мать обманула Предназначение, ускользнула, чтобы не знать инакости, а потому не захотела иметь прошлого, в котором оставила её, Алесту, и свой дар.
    Первые шаги и первые слова – корявые и неловкие – остались там, где белели материнские руки. Тонкое изящество, запах растительных благовоний, красивое тело – пожалуй, всё, что помнилось о той, кто дал ей жизнь.  Может, это и к лучшему: хранить нужно только хорошее – этому учила её бабушка что всегда была рядом.
    Алеста не знала отца, не помнила матери, зато очень долго находилась рядом с мудростью и вечным терпением. У бабушки хватало сил справляться с непоседливой девчонкой, пророчествовать и сеять свет. Алеста видела его не душой, а глазами – голубоватую полупрозрачную пыль, что окутывала фигуру размытым контуром.
    Она не встречала такого больше ни у кого, а потому считала: бабушка особенная. В детстве это удивляло, а позже, измерив жизнь десятками лет и толпами людей, утвердилась в мысли, что свет – явление уникальное, присущее только той, что шла с Алестой долго-долго, пока не иссяк источник.
    Всё случается вовремя, даже трагедии.  Когда бабушка ушла, Алеста растерялась: никогда не была сильной, а потому позволяла вести себя, не задумываясь, что будет дальше. Не заботил быт, тяготы и лишения – всё проходило стороной и не задевало, потому что было кому заботиться и баловать.
    Они не всегда жили в горах. Долго кочевали городами, меняли места и везде находили приют: прорицательниц если и не встречали всей душой, то никогда не отказывались узнать будущее или прошлое, а потому быстро находились кров и еда.
    Бабушка заставляла её учиться. Алеста не понимала, зачем нужны знания, когда сила, сидящая внутри, позволяла видеть острее, чувствовать больше и поражать воображение даже искушенных.
    У каждого свой дар – так считала она. Нет смысла средненько владеть чем-то ещё, если твоя сила уникальна и неподвластна рожденным с другими способностями. Но бабушка рассуждала иначе.
    – Ты только подумай, Алли: сила помноженная на силу даёт толчок, и пробуждается нечто, недоступное ранее.
    – Если так думать, – возражала Алеста, – то и пророчествовать могут все.
    – Могут, –серьёзно говорила старая Янула, – но не хотят.
    – Я считала, прорицательницами рождаются, а не учатся, что дар наш – уникален.
    – Конечно. Ты права. Исключительная сила, как и любая другая, – соглашалась бабушка и загадочно улыбалась.
    Гораздо позже Алеста поняла, что хотела втолковать мудрая Янула.
    Лишившись самого дорогого, беспомощная и жалкая, дева-прорицательница не знала, что делать дальше. Жизнь, казалось, потеряла смысл. И тут она снова увидела свет.
    Светилась девчонка, что пришла на порог её дома вместе со стакером. Алеста не сразу увидела её контур – проступил после пророчества. Не голубое мерцание, как у бабушки, а розоватый перламутр, но какая разница? Это был знак: ушёл один свет, появился другой, а значит надо идти вслед – не раздумывая и не колеблясь. Тем более, что горы, хоть и давали уединение и покой, всегда пугали безмолвием и одиночеством, подогревали страхи. Перемены Алесту не страшили, а новая жизнь сулила неожиданности и приключения, новые ощущения и знакомства.
    В глубине души таилась слабость: Алеста любила находиться среди людей. Ей нравилось становиться центром внимания. И долгие годы отшельничества не смогли стереть желание притягивать взгляды, владеть вниманием.
    Она купалась в этом. Кто-то мог подумать, что дева прорицательница – искусная лицедейка. На самом деле всё проще: она добирала то, чего не хватало ей для внутренней гармонии и душевного равновесия.
    Внимание мужчин – маленький рычажок, дергая за который, можно чувствовать себя слабой и женственной, обласканной вниманием и заботой. Для этого не нужно колдовать и напрягаться: окружающие легко отдавали излишки тепла. В мире сильных и независимых женщин мужчины охотнее откликались на слабость:  их желание быть нужными зашкаливало, так почему бы не взять то, что отдавалось легко и с радостью?
    Мужчины подспудно хотели быть сильными. Она неосознанно стремилась остаться маленькой девочкой, которую любит мать и боготворит отец. Чем не выгодный взаимообмен? И всё равно, что думают другие. В мире, где сила била фонтаном, можно не заботиться о мнении окружающих: слова всего лишь звуки – рассыпаются и тонут в водовороте событий.
    Алесту всегда тянуло к тайнам. Осторожность уступала место безрассудности, а прорицательский дар в таких случаях помогал ей развивать чутьё. Не для кого-то, а лично для себя.
    Долгий путь, пришедший с видением, стелился ей под ноги. По дороге она шла рядом с Гелланом и Дарой, поэтому бросила всё легко и не задумываясь. Тем более, что «всё» вмещало в себя заброшенную лачугу в горах и одиночество.
    Алесту не страшили тяготы: жизнь научила расставаться с ерундой и хранить важное. Для неё не существовал барьер между внешним и внутренним: узнавать истинную суть вещей и людей  – каждый раз откровение. Именно поэтому не страшилась и не пугалась кровочмака. После Чаши Доверия не понимала, почему другие косятся и остерегаются лохматого кровососа.
    Было в нём что-то притягательное. Не удивительно: именно так кровочмаки очаровывали жертв. Но кроме вполне понятного магнетизма существовало нечто другое. Любопытство. Алеста встречала кровочмаков в бытность переездов из города в город. Никогда не боялась их, но и не интересовалась. Живут и живут себе, забитые и подавленные, как мохнатки или деревуны.
    Тогда не хотелось узнать, почему с ними случилось такое – хватало смутных обрывочных сведений из легенд да баллад. А сейчас она бы не отказалась заглянуть в темень и увидеть свет.
    Айбингумилергерз терпел Алестино внимание – она чувствовала. Терпел, как животные покорно принимают внимание и любовь хозяев. Кровочмак не нуждался в заботе, а если и нуждался, то прятал это низменное желание очень глубоко. Лишь с Дарой он становился другим. И не потому, что девчонка давала ему еду. Алесте казалось: он тоже видит свет.
    Все понимали: Айболит обречён. Он в безопасности, пока приютившие его люди движутся по пустынным дорогам, но первый же город на пути грозил разоблачением и смертью. Только Дара не хотела с этим смириться. Алесту восхищала её настойчивость и желание добиться своего. Такому упорству можно позавидовать.
    – Завтра. Завтра попробуем, – сорвалось с Алестиных губ, и она ничего не могла поделать. Ей хотелось помочь упрямой девчонке и презренному кровочмаку. Но больше всего будоражил Алесту внутренний азарт: сможет ли она уломать мага? Шансы невелики, но от куража никуда не деться.
    Она давно ловила его взгляды. Молчаливый Ренн держался от всех в стороне. Мало разговаривал, почти ни во что не вмешивался, безропотно взял на себя обязанность постоянного куховара. И хоть Ренн вообще не магичил, многие старались не сталкиваться с ним ни в пути, ни на отдыхе.
    Звенящее одиночество. Алеста знала, что это такое, но и у неё не было желания сближаться с изгоем. Не потому что он плох, а потому, что строил барьеры. А она не скаковая лошадь, чтобы пытаться перемахнуть через забор до небес. Пусть уж сам преодолевает свои стены или научится их ломать.
    Этим вечером, мило беседуя у костра и невольно натыкаясь на его взгляд, вдруг поняла: они похожи – маг и кровочмак. Оба отверженные, опасные, сильные. Кто знает: не будь противостояния несколько веков назад, может, они смогли бы дружить? Но в мире, где силы с избытком, каждый почему-то пытается помериться: у кого больше, кто мощнее, кто победит. Алеста знала ответ: в спорах на жизнь проигрывают все.
    Он не выдержал. Когда большинство разбрелось готовиться ко сну, молча протянул ей ароматный напиток. Алеста поблагодарила взглядом, осторожно, прикрывая ладони рукавами, взяла кружку и вдохнула горячий пар. На глаза навернулись слёзы: похожие травяные напитки готовила бабушка. Знакомый запах растревожил сердце. Алеста опустила глаза и сделала глоток.
    – Я чем-то расстроил тебя?
    – Нет, – покачала головой, – наоборот. Всколыхнул воспоминания, те, о которых не забыть.
    Костёр трещал, доживая, рассыпался искрами. Ренн подкинул хвороста. В лицо пахнуло теплом.
    – Наверное, я был груб сегодня, – сказал, помолчав.
    Алеста покачала головой и склонилась над кружкой. Носик и озябшие пальцы согрелись, а дыхание хотелось вновь и вновь наполнять чуть уловимой горчинкой и прохладой, лёгкой цветочной сладостью и мягким привкусом лесного разнотравья.
    – Не у той просишь прощения.
    Ренн стиснул губы. Смотрел в костёр. Сжимал пальцы в кулаки.
    – Я не совладал с собою.
    – Вот и плохо. Она девчонка, к тому же Небесная. У неё другие взгляды и мышление. Ты наорал за незнание. Не сказал «нет», не объяснил. Предпочёл задавить, а заодно помериться с Гелланом силой. Зачем?
    Ренн опускает глаза и вздыхает:
    – Если бы я знал.
    Алеста поворачивает голову и смотрит на него пристально.
    – Ты знал. Не ври хотя бы самому себе.
    Утыкается лицом в напиток. Пьёт мелкими глотками, наслаждаясь.
    – Спасибо, – протягивает пустую кружку магу.
    Тот принимает посуду и прикасается к Алестиным пальцам.
    Два взгляда встречаются, как случайные путники на узкой тропинке. Не разойтись, не разминуться.
    У Алесты мило вспыхивают щёки. Глаза прячутся под трепетом ресниц. Пальцы осторожно выскальзывают из случайного плена. Дева легко поднимается и уходит. Ренн долго смотрит ей вслед. Смотрит, даже зная, что от Алесты – только лёгкий аромат в воздухе и больше ничего.
    Маленький лагерь засыпает. Вокруг ни души. Только догорающий костёр подмигивает устало да уже неуловимый аромат витает над головой. Его почти нет. А может, нет совсем, но он продолжает чувствовать его и ничего не может с этим поделать.
    – Пора отдыхать, Ренн.
    Это Росса вынырнула из тьмы. Она единственная не делала вид, что он – пустое место.
    – Почему тебе хочется так думать? – хмыкает лендра и ловко подбрасывает карты вверх.
    Ренн понимает, что не смог скрыть мысли.
    – А разве это не так?
    Лендра присаживается рядом, гладит картинки пальцами . Объемные проекции то появляются, то исчезают. Кажется, что карты дышат и живут своей жизнью.
    – Часто мы накручиваем себя. Хотим видеть только то, что нарисовали в своём мозгу. Отгораживаемся и не принимаем очевидных вещей. Ты привык, что магов не любят, сторонятся и ненавидят из-за предрассудков и страха перед непонятной силой.  
    Рен кривит рот.
    – Пытаясь пробить стену, можно остаться без лба. Мне дорога моя голова.
    – Пытаясь уйти в сторону, можешь никогда не насытить душу, – возражает Росса. – Рядом с тобой шесть человек, готовые принять тебя. Почти половина. Подумай об этом.
    – Шесть? – маг недоверчиво крутит головой и ядовито усмехается: – Ты слишком смелая и, наверное, слепая.
    Лендра аккуратно кладёт карты в подол юбки и начинает считать, загибая пальцы:
    – Росса, Иранна, Мила, Геллан, Раграсс, Дара. И почти Алеста. Шесть явных и одна на подходе. Страшно вылезти из своей пещеры? Не открыв глаз, не увидишь солнца. Так что неизвестно, кто из нас слеп.
    Росса сочувственно гладит его по предплечью, сгребает колоду из подола и, поднявшись, скрывается во тьме.
    Ренн скрипит зубами. Это невозможно, но так хочется верить.
    Укутываясь поплотнее в плащ, он смотрит в тлеющие угли. Смотрит, пока глаза не закрываются сами по себе. И уже почти засыпая, чудится, что ветер приносит лёгкий аромат благовоний, в которых прохладные ноты смешались  с фруктовой кислинкой...  

Глава 13 Сложный выбор

    Ренн
    С Острова Магов он удрал. Не колеблясь, не слишком скрываясь. Не объясняя причин: изливать душу – не в его характере. Исчез, как камень, упавший  на дно моря. Знал: искать не будут, жалеть – тоже. Со временем многие растворялись в мире, как соль в океанской воде.
    Никто не держал, не хватал за одежду, не запирал в темницах – иначе бы Остров давно превратился в обособленный мирок, а по улицам городов не бродили бы, сея тайны и панику, маги-изгои.   
    Наставал период – и магов звала вдаль Песнь дорог. Та, что сбивала с ног и заставляла садиться в утлую лодчонку перевозчика даже тех, кто боялся океана. Ренн был не из их числа.
    Недоучка. Бунтарь. Сумасшедший Ветер – так звал его в сердцах  сэй – маг-наставник.
    – Ты опасен втройне, нестабильный стихай, порченая кровь! Пользы на грош, убытков – на тысячи!
    Сэй, когда входил в раж, не церемонился: тряс бородёнкой, стучал посохом-клюкой и брызгал обидными словами, как волны пеной. Ренн только отмалчивался: его спина хранила отметины, что появлялись после словесных бунтов, коими страдал он в детстве. С годами стало много проще – молчать, делая вид, что всё сказанное – не о нём вовсе.
    Он плохо помнил, как попал к магам. Года четыре ему было, поэтому в памяти остался океан с бурлящими глубинами, странные фигуры в хламидах до земли. Долгое время считал себя сиротой, а потому остро хотелось узнать хоть что-то о жизни до Острова.
    Кем были его родители? Отдали его безропотно или умерли до того, как явились маги? Ренн мучился этими вопросами постоянно, но колдуны умели хоронить прошлое: для всех, кто попадал на Остров, жизни до не существовало.
    Ренн знал, что отличается от других мальчишек. Видел их, забитых или несчастных, искалеченных в утробе или позже. И всегда удивлялся: как из слабых и никчемных высекались искры, зарождалась и росла сила. Только маги были способны творить подобные чудеса.
    Но всё это никак не касалось его лично: он один из немногих, в ком сила жила от рождения и не пряталась в потёмках души и тела. Стихай – так звали стихийных магов, чей дар извергался бурно и неконтролируемо. Такие либо быстро сгорали, вспыхнув до небес, либо превращались в злодеев, что тоже рано или поздно приводило к печальному концу.
    Ренн застрял посередине. Злодеем он стать бы не смог. Сгореть ему не дали. А может, он сам каким-то чудом сбалансировал на краю. Скорее, Обирайна уберегла от последнего шага. По крайней мере, в это свято верил сэй.
    – Ты талант, каких единицы, – однажды признал он нехотя и с горечью добавил: – Жаль только, что такие ломаются быстрее, чем обретают стержень.
    После этого признания Ренну перехотелось безрассудствовать и испытывать Обирайну на прочность. Ему хотелось дожить до времён, когда появится внутри что-то более прочное, чем энергия разрушения.
    Он был уже близок к цели. Весы уравновесились. Почти. Однако, жизнь не захотела увидеть сильного и степенного мага Ренна – подбросила ему задачку, о которую он чуть не расшибся насмерть. Он удрал, чтобы решить её. Удрал, чтобы никогда не узнать, что из него могло бы получиться однажды.
    Ренн не жалел о необдуманном шаге. Делал ошибки, проваливался в безумства, находил новые грани себя, изучал людей. Маги тоже когда-то были ими, но, пройдя точку невозврата, никогда уже не смогли бы слиться с корнями, из которых выросли деревья их душ.
    Последний год он провёл в Зоуинмархаге – дурацком городишке, коих, как проказы, много на теле Зеосса. Ренн мог продолжить путь, но застрял, кружил и не находил сил сдвинуться, словно слепец, что потерял ориентир и блуждает по кругу.
    Обирайна снова подтолкнула его – и он покорно шагнул. Без сопротивления, не задумываясь. По крайней мере, больше не нужно торчать в ненавистном городе. Вперёд вели его две причины. Каждая – хороша по-своему.
    Лишь вдохнув пыль дороги, Ренн понял, как скучал по движению. Но, очутившись в толпе, осознал, что лучше бродить в одиночку: тогда нет причин остро чувствовать свою обособленность. Нет желания хоть на время забыться, стать, как все: сидеть у костра, говорить ни о чём, ловить тепло взглядов. Находясь к людям слишком близко, ощущал себя ещё большим изгоем, чем раньше.
    Не выдерживал, срывался, забывая о данном самому себе слове не вмешиваться, молчать, быть сторонним наблюдателем. Понимал, что врёт: никакие клятвы не могли удержать его. Может, поэтому без всяких договорённостей готовил еду на всех: так создавалась иллюзия, что он часть этих людей, незаменимая одна четырнадцатая от целого.
    Стычка с Дарой и Гелланом – жалкий повод выпустить пар. Низкое желание разбушеваться. Сдался ему этот кровочмак – он-то впервые увидел полутрупов, удрав с Острова. Просто ещё были живы маги, помнившие ту войну. Это их знания ложились письменами предостережения на неокрепшие и впечатлительные мальчишеские души. Сам он никогда не пытался узнать и понять тайные знаки этой неприязни, хотя всегда стремился заглядывать в суть вещей, ища справедливость.
    – Рядом с тобой шесть человек, готовые принять тебя, – сказала Росса.
    Не то чтобы он был настолько слеп, что не видел очевидное. Просто не хотел сам сближаться, чтобы не утратить остатки баланса. Ренн пока не понимал, почему так цепляется за собственную обособленность. Может, чтобы не упасть и не разбиться насмерть.
    «И почти Алеста», – изрекла хитрая лендра, и он понял, что его раскусили. А может, он сам жаждал, чтобы кто-то прочитал его и ткнул наконец-то лицом в правду.
    Той ночью, засыпая, Ренн принял решение. Ему приходилось уже отступать от правил, вдолбленных в него магами. Он нарушал не единожды собственные принципы. Называл подобные бунты не слабостью, а чутьём. Всё потому, что именно такие крамольные поступки всегда заканчивались чем-то поворотно важным.
    Он открыл глаза за час до рассвета. Плотные сумерки пахли прогоревшим костром, морозом и отдавали дыханием со вкусом фруктовой кислинки. Скинул плащ, стянул с плеч рубаху и потянулся, чувствуя, как оживают затёкшие во время сидения мышцы.
    У него было время до пробуждения маленькой общины, поэтому, подхватив вёдра, отправился лёгким шагом к горному ключу, который заприметил вчера. Хрустальная струя била прямо из расщелины и падала в небольшое естественное углубление. Осторожно черпал ковшом воду. Наполняя вёдра, старался не поднимать взвесь со дна каменной чаши. Затем умылся и скривился: лицо онемело от ледяной воды. Изнежился, стихай, забыл, как спорил с океаном.
    Сбросив оставшуюся одежду, вылил на голову ковш, затем второй. Почувствовал, как перехватило дыхание, как одеревенели мышцы, но несколько простых упражнений помогли справиться с холодом. И когда первый луч вырвался на волю, тело его горело, плавилось от внутреннего жара и энергии. К фургонам возвращался успокоенный, словно чистый источник вымыл из души муть и горечь последних лет.
    По пути встретил Дару и Россу. Поздоровался и улыбнулся. Увидел, как потеплели от одобрения глаза лендры, как засветилась ответной улыбкой Небесная. В груди щекоткой ёкнуло сердце. Не держит зла за вчерашнее. Позади, в нескольких шагах, тенью за Дарой и Россой следует Геллан. Ренн поймал его напряжённый взгляд и понял, прочитал в глазах стакера то, о чём, возможно, тот и сам не догадывался.
    – Я прошу прощения за вчерашнее, – сказал твёрдо, не давая себе увильнуть или сделать вид, что ничего не произошло.
    Геллан кивнул:
    – Мы оба погорячились.
    Две утренние встречи сказали: всё проще. Намного проще, чем кажется. Как там говорила Росса? «Страшно выйти из своей пещеры?». Пока темно, страх рисует монстров, но стоит взойти солнцу, как оказывается, что самое уродливое чудовище – ты сам.
    Весь день Ренн думал об этом. Думал, когда плечом к плечу с Саем и Вугом вытягивал повозку, что угодила колесом в расщелину. Размышлял, когда помогал Иранне лечить раненую ногу охромевшей лошади. Крутил в голове слова, когда ловил Алестин взгляд. А вечером прорицательница сама присела рядом.
    Осторожно брала миску с едой из его рук и молчала. Ела и очаровательно краснела, пряча глаза. А он понимал, что смотрит на неё и не может оторвать взгляд. Видит, как оказывает Алесте знаки внимания Раграсс, и хочет открутить ему голову. И чем дальше, тем сильнее.
    – Дыши глубже, мальчик, – сверкает белозубо Росса и легко похлопывает его по напряженному мускулу. – Никто же не запрещает и тебе общаться. Как все.
    Он выдыхает и понимает: так и есть, только он не привык, а потому легче снова заползти в свою пещеру, накинуть капюшон на голову и погрузиться в собственные кошмары.
    Постепенно у костра пустеет. Алеста продолжает греть руки. Ренн садится рядом и протягивает кружку. Как вчера. Дева вздыхает и смыкает пальцы на закопченных боках посудины.
    – Я не хочу этого делать, Алл, – говорит он, прерывая молчание. – А тебе нет нужды сидеть у костра и думать, как уломать несговорчивого мага. Видишь, я упрощаю твою задачу.
    Кривит красивые полные губы, в которых нет ни грамма мягкости. Алеста смотрит на него, наклонив голову к плечу. В глазах вспыхивает весёлость.
    – Сейчас ты рвёшь путы, которых ещё нет. И почему-то думаешь, что я обязательно хочу сплести сети.
    – А разве не так?
    – Нет, – улыбается очаровательно, и он готов провалиться в её улыбку, как в прорубь. Нырнуть, невзирая на бешеные волны неспокойного моря.
    – А что же тогда? – спрашивает, понимая, как мгновенно охрип голос, и от досады кусая нижнюю губу.
    – Попросить.
    Он досадливо мотает головой:
    – То же самое, что сделала Дара. Только не так в лоб, да?
    – Нет, – снова отрицает дева.
    У неё красивые губы, особенно, когда освещены мягким светом костра. Хочется прикоснуться. Хочется потрогать, чтобы ощутить тепло и трепет. И не хочется понимать, зачем она его очаровывает. Отключить разум.
    – Всего лишь прошу тебя подумать. Откинуть неприязнь. Забыть о войне, в которой ты не участвовал и не потерял близких. Ты – нет. А он – скорее всего, да.
    Ренн чувствует, как внутри начинает шевелиться раздражение.
    – Есть кое-что важнее пыльных событий и нелюбви к кровочмакам. Я маг, а не тряпка. И у меня есть принципы.
    – Которые ты периодически нарушаешь, – лукаво проговаривает Алеста и смотрит ему в глаза. В её зрачках – мягкая усмешка. Необидная, как у шаловливого ребёнка.
    Большого труда стоило не дрогнуть: Алеста озвучила его утренние мысли. Каким чудом прорвалась сквозь его защиту – вопрос, но он лучше язык откусит, чем спросит.
    От расстроенного вздоха мягко поднимается и опускается девичья грудь.
    – Ты вчера сам сказал мне об этом, – отвечает она на невысказанные им сомнения.
    У него не хватает сил даже недоверчиво хмыкнуть – так сковало горло от напряжения. А Алеста, отведя взгляд, продолжает:
    – Мой дар не только по просьбам. Знания приходят иногда осколками. Тебе захотелось коснуться меня вчера, помнишь? Лёгкое касание пальцев к пальцам. Я не хочу, чтобы ты делал что-то по принуждению – это неправильно. Но… когда я уйду, подумай, почему фальшивые руны за деньги против блуждающей бури лучше фальшивой печати для кровочмака. В первом случае ты лишал крова, а может, и жизни сотни людей. Во втором – можешь спасти одну-единственную жизнь, пусть и презренного полутрупа.
    Алеста встала, не глядя сунула ему в руки полупустую кружку и побрела, спотыкаясь, к своему фургону. Ренн зачарованно следил ей вслед, машинально касаясь ртом того места, где только что были её губы. А когда он выпил напиток до дна, то понял, что кровочмак получит фальшивую печать. Самую лучшую защиту от недоучки стихая – гения и виртуоза, который так никогда и не станет великим, как и не сможет быть злодеем, потому что чувство справедливости всегда перевешивало чашу весов, заставляя ломать кем-то давно придуманные правила. Ломать, чтобы строить купола новых храмов своей души.

Глава 14 Тогда и сейчас

    Айбингумилергерз
    – Когда-нибудь ты вспомнишь этот день, Айбин. Пройдут столетия, пыль веков закроет глаза и бесстрашным, и трусам. Земля спрячет всех, даже меня. А ты будешь жить и вытаскивать из сердца мгновения и годы, лица и морды, занозы и драгоценности.
    – У меня нет сердца, Чер.
    – У тебя оно есть, друг. Просто ты никому не хочешь его показывать. Наверное, это и правильно. Тогда никто не всадит в твоё сердце кол.
    Черрон Дирайя – высший маг и по совместительству друг –  был тем ещё мерзавцем и негодяем. Саркастичной дрянью, шагающей по трупам своих врагов и пьющей нектар на могилах тех, кто желал ему смерти.
    Они шли рука об руку долго-долго. Смеялись, шутили, проливали кровь. Подставляли спину друг за друга. Айбингумилергерз – кровочмак первородный по отцу – не задумываясь вырвал бы своё сердце за Черрона.
    Война разметала их по свету, развела по разные стороны, но не смогла убить ни огонь душ, ни умения пожертвовать ради кровной дружбы всем.
    – Я хочу, чтобы ты жил, Айбин, – сказал Черрон Дирайя, всаживая  ему в грудь печать. Произнёс перед тем, как отправиться гулять по Небесному Пути в одиночку. Кровочмаки умеют убивать молниеносно – жертва не чувствует ни боли, ни удивления. Черрон принял первое не дрогнув, лишь судорога невольно обезобразила его чистые черты, когда шагнул маг навстречу Вечности. Последнее, что видели его глаза – лохматое ничтожество с затравленным взглядом, в котором разливалась кровавой рекой угасающая жизнь друга.
    Тогда Айбингумилергерз впервые убил подобного себе. Рвал зубами, слабея от собственного бессилия, почти умирая от раскалённой боли в груди, проваливаясь в беспамятство и желая только одного: уйти за Черроном вслед.
    «Я хочу, чтобы ты жил, Айбин» – эти слова не давали ему слететь в бездну.
    «Я хочу, чтобы ты жил, Айбин» – ненавидел эту фразу всей душой, но продолжал влачить жалкое существование, потому что, закрывая глаза перед забытьём, видел Черрона – могучего, ясноокого, с неизменной едкой усмешкой на губах.
    «Я хочу, чтобы ты жил, Айбин» – било эхом где-то внутри, когда бунтовал, получая пинки и побои.
    – Я не хочу больше жить, Черрон, – выкрикнул зло, когда срывал ненавистную печать, а, избавившись от клейма и вдохнув чистый воздух свободы, понял, что не может уйти просто так, исчезнуть, как трус. Хотя бы в память о друге, который умер, завещая ему жизнь.
    Может, именно это дало силы держаться. Умирать от голода, но не вернуться назад, не попасться глупо в ловушку из-за лишней выпитой капли крови. Валяясь по ночам в траве, он смотрел в небо и слышал голос Черрона.
    Прошли столетия. Время закрыло глаза многим, кто помнил войну. Он видел, как сжигались свитки и писалась новая история. Презрительно кривил губы, слушая, как вдалбливают в юные головы новые лозунги и гимны. Усмехался, когда события перестали быть прошлым, превратившись в недомолвки и туманные обрывки. Закрывал глаза, когда добивали, гноили или возводили на костёр тех, кто осмеливался говорить правду.
    Он помнил разбитые в хлам губы менестрелей, клейма на лбах и растоптанные вдребезги лютни. Смотрел, как шли по дорогам Зеосса в рваных одеждах и цепях «раскаявшиеся» философы. Как переставляли изгои ноги, оставляя в пыли кровавые отпечатки сбитых до мяса ступней.
    Хватило полтысячелетия, чтобы зеоссцы разбрелись по телу Дракона, словно блохи, спрятались в шкурах замков и городов, отгородились  заборами и потеряли связь друг с другом. Мужчины за это время превратились в шутов и бездельников, а магия земли дала женщинам небывалую силу, о которой грезили люди прошлого…
    Коварный план драконов сработал, но щёлкнул по носу не только людей, а и самих великих интриганов. Все, кто помнит или знает, предпочитают молчать, не поднимать муть со дна столетий, чтобы не захлебнуться в горькой правде, которую никто не хочет ни слышать, ни видеть.
    Айбин смотрит в небо и ловит звёздную дрожь. Чувствует, как меняется ветер, а земные токи поднимают на-гора вихри перемен. Грядёт. Он знает.
    – Я помню тот день, Черрон Дирайя, – шепчет Айбингумилергерз растрескавшимися губами и обнимает себя руками, будто ему холодно. Людишки верят, что кровочмаки ничего не чувствуют, кроме голода. Это почти правда. Почти. Но истины уже не помнит никто. Разве что маги, что выжили в той войне.
    Ему нестерпимо хочется посидеть у костра. Не разговаривать, не вмешиваться. А просто быть в толпе, где никто не хочет тебя ударить или унизить. Пусть боятся, брезгуют, презирают – что значат подобные чувства по сравнению с возможностью дышать и смотреть в теплое сердце огненного цветка?..
    Он подползает неслышно, сливаясь с твердью. Подслушивает разговор Алесты с магом. Закрывает глаза и перестаёт дышать. Кровочмаки могут не дышать долго.
    Ренн ничем не напоминает Черрона. Ни одной схожей черты. Другой характер и голос. Иная внешность. Внутри – клубок противоречий и спутанных желаний, тёмные пятна страстей и зияющая дырой мрачная тайна. Айбин мог бы рассказать, но знал: не время. Спешить – всегда плохо. Пусть всё идёт своим чередом.
    – Прячешься?
    Он не слышал её шагов, пропустил, углубившись в себя и вихри, что клубились вокруг путешественников. В темноте сверкают глаза девчонки. Айбин может увидеть её улыбку не открывая глаз.
    – Почему не спишь? – спрашивает тихо, чтобы не потревожить сплетение небесных линий с нитями Обирайны.
    – Почувствовала, что ты рядом. Решила поговорить.
    Айбингумилергерз делает вдох.
    – Интересно.
    – Это не я, – хихикает довольно и хлопает себя по бедру. – На ярмарке ведьма придарила мне небесный дар из прошлого. Когда ты неподалёку, кинжал вибрирует.
    Кровочмак садится. Внутри звенит, разрастаясь, тонкая нить. Быть ей канатом, если… это то, о чём он подумал.
    – Покажешь?
    Дара кивает и отбрасывает полу плащика. Осторожно вынимает стило из ножен. Лезвие светится в темноте розовым. Тёмные всполохи проскальзывают от рукоятки и собираются в светящуюся точку на острие. Кинжал вспыхивает, разрывая ночь и освещая лицо Небесной.
    Ему нет нужды брать нож в руки. Если бы у кровочмака было сердце, оно б замерло и забыло, как биться. Но у полутрупов сердца нет, поэтому Айбин не меняется в лице, смотрит на светящуюся полоску в руках девчонки равнодушно.
    – Надо же, – выдавливает из себя, понимая, что голос дрожит, как розовый свет, – удивительно.
    Дара смотрит на него с интересом. Затем аккуратно прячет оружие и в полной темноте произносит:
    – Думаю, нет ничего удивительного: ты знаешь, что за штуку мне придарила сумасшедшая ведьма. Говорить пока не хочешь. Келлабума однажды сказала, что я спешу жить, а всему своё время.
    – Иди спать, Дара. Завтра трудный день.
    Девчонка вздыхает, сердито трясёт головой, хочет что-то сказать, но передумывает.
    – Ну и ладно. Подумаешь.
    Стремительно поднимается, шагает в ночь, тут же налетает на стакера, что стоит изваянием почти всё время, пока она откровенничала с кровочмаком.
    – Геллан?
    – Дара.
    Они называют друг друга по имени, словно выстреливают пароль, известный только им. Стакер никогда не признается, что будет следить и ходить по пятам, надоедать и вызывать гнев, напарываться на сопротивление – ему всё равно. Лишь бы с девчонкой ничего не случилось. Лишь бы никто не посмел тронуть её пальцем. И поступает он так  не только потому, что Дара – небесный груз.
    Стакер говорит что-то холодно, девчонка возмущается, но вскоре становится тихо. Айбин закрывает глаза и возвращается снова в тот самый день.
    Черрон Дирайя стоит у открытого окна. Полуденное солнце запускает в комнату лучи, лаская крепкую фигуру мага, отчего кажется, что вокруг него движется и дышит золотистая аура.
    – Когда-нибудь ты вспомнишь этот день, Айбин, – произносит он торжественно. Глаза горят азартом, а рот впервые искривлен не сарказмом или усмешкой, а волнением. – Пройдут столетия, пыль веков закроет глаза и бесстрашным, и трусам. Земля спрячет всех, даже меня. А ты будешь жить и вытаскивать из сердца мгновения и годы, лица и морды, занозы и драгоценности.
    Слова звучат гулко, множатся эхом. Уходят ввысь к высокому потолку. Солнце рисует золотую корону над головой Черрона и разбрызгивает розовый свет, что идёт от стило, крепко зажатого в кулаке друга…
    – Я помню этот день, Черрон, – устало шепчет кровочмак и сжимается до клубка, пытаясь унять нестерпимую боль в груди, где нет и не может быть никакого сердца…

Глава 15 Фальшивая печать

    Дара
    Утром мы никуда не тронулись. Ни умом, ни в путь. Хотя рехнуться в хорошем смысле слова вполне было от чего.
    – Он получит фальшивую печать, – без предисловий заявил Ренн, как только мы столкнулись нос к носу.
    Думается, маг искал меня спецом, чтобы ошарашить своей щедростью: по тому, как сжимал челюсти и как жестко блестели его глаза, благодарностей Ренн не ждал. Ну и фиг, не собираюсь кланяться. хотя в душе ёкнуло так, что трудно стало дышать.
    – Но если я займусь этим, нам придётся задержаться. С наскока такое не делается.
    Из него бы памятники отливать! Сплошной металл высокого качества. Или из чего статуи ваяют? Уж точно не бронза и никак не мрамор: слишком звенел и бряцал при каждом слове.
    – Сделай то, что должен, – ровно произнёс Геллан, стоящий рядом.
    – Я никому ничего не должен, – огрызнулся Ренн, ожидая возражений. Но никто не посмел перечить. Все понимали бессмысленность препираний.
    – Ну вот и хорошо, вот и ладно, – забормотала Росса, деловито засуетившись. – Пока суть да дело, наготовлю-ка еды впрок, чтобы жевать на ходу вкусненькое и свеженькое.
    – Соберу ягод и трав в лесу, пополню запасы, – безмятежно заявила Иранна и отправилась к деревьям, что виднелись в стороне.
    – Там есть хорошая поляна, – повела глазами Алеста, – чудное место, как на заказ.
    По-моему, Ренн ошалел. Ждал, что начнутся возражения, вопросы, недовольство, а тут такой крупный и всеобщий облом! Мне хотелось плясать от возбуждения: все приняли новость, как надо. Ни тебе вопросов, ни хмурых лиц, ни возражений. Даже Геллан поддержал, хотя любые задержки – драгоценные минуты Милиной жизни.
    Вначале я бестолково пробежалась по лагерю, попыталась помочь Россе, но руки не слушались, поэтому лендра с позором отогнала меня от костра, как надоедливую курицу. Попыталась пристать к Алесте, но так лишь улыбнулась и начала «умирать» перед Раграссом, якобы не в состоянии справиться с ниткой и иголкой. Беспомощно хлопала глазами, очаровательно краснела от стыда, лепетала, что не хотела бы надоедать, но в плаще у неё прореха, а она никогда не занималась рукодельем.  Раграсс смотрел снисходительно, ловко вдевал нитку в иголку и показывал, как делать стежки. Алеста следила за ним с восхищением, не забывала ахать в нужных местах и рассказывать, какая она бестолковка.
    Хитрая мудрая змеюка! Я начинала её уважать. Не к Иранне она помчалась, не к Россе ткнулась, не к Ви – уж царевна-лебедь точно умела шить! Нет! Ей нужен был именно мужчина. Да и Ренна не пойми каким образом ей удалось уломать без особого труда. Что Алеста ему такого сказала? Теперь не узнать.
    В общем, я оказалась не у дел, поэтому просто присела, соображая, как бы подобраться к той самой поляне в лесочке, куда направился Ренн. Айболита, кстати, вообще не видно.
    – Это может быть опасно, – тихо произнёс Геллан, присаживаясь рядом. Как он меня достал – вы не представляете! Даже подумать ни о чём левом невозможно: тут же всё знает и пресекает на корню все мои передвижения.
    – Тебе самому-то не любопытно? – поинтересовалась, старательно изображая сияющую улыбку.
    – Любопытно, – ответил, помолчав. – Маги, кровочмаки… узнал бы я их близко, если бы не этот путь? Хочу, чтобы ты знала: я не жалею о вынужденной паузе. И вообще ни о чём не жалею. Происходит что-то очень нужное для всех нас. Нельзя сопротивляться или мешать.
    Я обалдела. Во даёт.
    – Ты себя слышишь, Геллан? Я только то и делаю, что везде мешаюсь, нос сую куда попало, ты без конца бухтишь на меня! А потом глаголишь подобные умные вещи.
    Непробиваемый властитель смотрит на меня внимательно, словно хочет найти в траве упавшую  монету.
    – Мне нельзя говорить подобное, но скажу: тебе можно совать нос. Потому что ты груз небесный, зачем-то посланный. И большая часть твоих нелогичных поступков случается по прихоти Обирайны. Как бы ни пытался я изменить ход, не получается: то, чему суждено – происходит. Мне не остановить тебя.
    Нет, вы только представьте: взял и выдал! Я никогда, наверное, не пойму его до конца. Вначале палки в колёса, а потом вот такое. И тут меня понесло…
    – Геллан, миленький, ну давай хоть одним глазком глянем, а?.. Я ж помру, если не увижу. Мы тихонько, в кустиках. И ты будешь рядом, помнишь, как на ярмарке? Буду молчать, как рыбка, слушать тебя. Самая послушная и покладистая Дара.
    Болтаю и просительно в глаза ему смотрю, как Тяпка или Пуфик. И Геллан дрогнул. Я поняла по его лицу. Взгляд изменился, стал мягче, живее. В такие моменты хочется зажмуриться – таким он красивым становился.
    – Ладно, – говорит он через сто пятьдесят миллионов лет, – очень тихо и без фокусов.
    Я киваю так часто, как только могу, в голове аж извилины местами поменялись. Геллан протягивает руку, я вкладываю ладошку в его, мы поднимаемся и не спеша идём к виднеющемуся неподалёку лесочку.

    Ренн
    Ренн проснулся на рассвете. Короткий сон больше смахивал на бред, но, открыв глаза, он чётко знал, как и что будет делать. Полумаг никогда не ставил печати на кровочмаков, знал лишь скучную теорию, которую вбивал в него сэй. Не было проб и ошибок – только слова и действия, жившие в голове, но Ренн знал: при случае сделал бы всё правильно. Сила давала ему лёгкость. В начале пути он воспринимал многое, как игры: азарт кружил голову, заклинания слетали слаженно, будто жили в нём всегда.
    Ренн нашёл поляну сразу – идеальное место, как и говорила Алеста. Долго ходил, приминая траву, прикасаясь руками к деревьям. Чертил охранные знаки и сплетал простенькие защитные заклинания. Надо всё предусмотреть: ни птица, ни зверь, ни человек не должны попасть сюда, пока будет вершиться ритуал.
    Достал стило и поймал на лезвие солнечный луч. Металл блеснул голубым светом и пропустил ультрамариновую искру. Хорошо. Затем не спеша начал чертить круг. Стило вспарывал землю, как хорошая соха – ровно, гладко, без задержек. В воздухе запахло травяным духом.
    – Выходи, Айбин, – произнёс тихо, замыкая круг.
    Кровочмак вышел из-за кустов, загребая ногами, словно конечности не хотели держать кургузое тело. Длинные руки почти волочились по земле. Остановился у края и замер. Ренн выжидающе смотрел, кривя губы в едкой насмешке. Айбингумилергерз стоял, полуопущенные веки дрогнули.
    – Прежде чем я войду в круг, хочу, чтобы ты знал. Меня запечатал друг. Только он звал меня Айбином.
    С этими словами кровочмак переступил черту. Ренн не выдержал:
    – Зачем ты сказал об этом? Ты же знаешь, что я не лгу и не собираюсь коварно обманывать. Я не могу быть твоим другом. Но и врагом тоже не стану.
    – Не трать пыл, Ренн. Делай, что нужно.
    Айбингумилергерз встал ровно по центру и распрямил плечи. Ренн прикрыл глаза, прислушиваясь к ревущему ветру внутри себя. Больше не хотелось говорить. Пальцы жили своей жизнью, а слова сплетались в паутину тихого шёпота.
    Тревожно загудели деревья. С каждым словом заклинания Ренн протягивал из воздуха светящиеся дуги – яркие голубые нити, что создавали вокруг кровочмака ажурный купол. Ни одна линия не касалась Айбингумилергерза, но выйти из круга он бы уже не смог, даже если бы очень захотел.
    Слова звучали громче, деревья стонали и гнулись, с хрустом, как кости, ломались ветки и падали, падали в объятия мягкой травы. Ренн рванул кожаный шнур с шеи и зажал в ладони крупный сиреневый камень. Замер, раскачиваясь, запел хрипло, как сумасшедший. Кроны кивали ему в такт, успокаиваясь, словно убаюканные, завороженные его голосом, что лился и ширился, превращаясь в неуправляемый поток.
    Маг раскрыл ладонь и поймал солнечный луч большим неровным камнем, что как будто врос в его длань и стал мерцающим оком. Рисовал в воздухе линии, сплетал, завязывал узлы сиреневой печати. Сгусток энергии пульсировал, расправляя лепестки-края.
    Слова зазвучали резче, громче, отрывистее – деревья начали ронять хвою. Молодая сосния, не выдержав, надломилась и упала со стоном на землю, задевая мохнатыми лапами край круга, но Ренн не останавливался. Поверх фиолетовой печати накладывал золотые струны, аккуратно оборачивая энергетическую бляшку нежным защитным коконом.
    Постепенно голос затухал, как закатное солнце, становился тише, журчал горным ручьем, пока не слился с шёпотом деревьев. Ренн сложил руки чашей. Пошевелил напряженными пальцами – и сиренево-золотистый сгусток, зависший в воздухе, мягко опустился в углубление его ладоней. На мгновение стало тихо – полное безмолвие, когда замирает даже сердце в груди.
    Маг сделал шаг вперёд и направил сжатые у основания ладони прямо в грудь кровочмаку. Печать, сделав дугу, мягко приземлилась в нужном месте, скользнула по шерсти и, заурчав, как животное, на миг всосалась внутрь. Раз, два, три – набирая ритм, стукнуло ожившее сердце Ренна, и мерцающая лже-печать вынырнула наружу. Уютно пристроилась в грудной впадине и засветилась тусклым фиолетом.
    Ренн почувствовал, как расслабляются напряжённые мышцы, как пот жжёт солью глаза и сбегает дорожками по груди и спине. Он смял в кулаке, как лист бумаги,  защитный купол,  и осторожно отпустил энергию в небо.
    – Ну вот и всё, Айбин. У тебя теперь есть и нет печати – одновременно, – сказал, иронично выгнув бровь, а затем улыбнулся.
    Кровочмак посмотрел ему в глаза. Прямо, открыто, серьёзно, не пряча взгляд под ресницами или веками. Ренн почувствовал, как закружилась голова, как неровно толкнулось сердце в груди.
    – Спасибо, Ренн, – ответил и сделал быстрый шаг в сторону, пряча улыбку, что на миг осветила его лицо.
    Маг ещё не понял, а кровочмак уже знал: из кустов с визгом вылетела маленькая молния и повисла у Ренна на шее.
    – Ты… Ты – супер! – восторженно прокричала девчонка и звонко поцеловала его в щёку.
    Ренн уже не помнил, когда так терялся. Осторожно прижал Дару к груди, пытаясь сохранить равновесие, и тут же наткнулся на взгляд Геллана – острый, как стило, холодный, как зимний лёд.
    Резко почувствовал себя виноватым и лишь усилием воли не дал вырваться извинениям, только развёл руками, взглядом давая понять, что ошарашен и ничего не может сделать со стихийным бедствием в Дарином обличьи. Но Геллан не понимал. И Ренн не мог его за это судить.

    Дара
    Мы залегли в кустах, которые показались Геллану надёжными. Чем эти кусты отличались от таких же, но слева, я не понимала, но спрашивать или спорить не могла: подчинялась жесткому стакеру молча, как и обещала. Хотя, на мой скромный взгляд, место выбрал он не очень удачное: подглядывать было неудобно.
    Ренн уже чертил круг длинным кинжалом и не отвлекался. Мы слышали каждое слово, но не могли видеть всего, что происходило на поляне. После слов Айболита я сделала круглые глаза и уставилась на Геллана: очень хотелось ахнуть и прокомментировать, но отвратительный бывший властитель быстро приставил палец к губам, показывая, что надо молчать. В общем, он прав: если мы хорошо слышим, то и нас слышат отлично.
    А потом началось это – настоящее колдовство. Мама дорогая, я забыла, где нахожусь! Вначале появилась покатая «крыша» над Айболитом, похожая на голубую ажурную скорлупу, а затем пошла такая чертовщина, что я только успевала глазами водить туда-сюда. Слова, ветер, стон деревьев, драгоценный глаз в ладони, висящая в воздухе печать. Шаг за шагом – он будто вёл нас, как ослов на верёвочке. Мне было так страшно, что если бы не Геллан, давно бы удрала куда глаза глядят. Вместо этого я вцепилась в его руку и продолжала глазеть, понимая, что порывы порывами, а с места сдвинуться возможности нет.
    В самый патетический момент рухнула ёлка – не выдержала накала страстей. Я почти взвизгнула, но Геллан закрыл мне рот. А потом печать всосалась в Айболитову грудь, как живая, и вылезла назад.
    Это было так здорово! В жизни ничего подобного не видела даже в фильмах! Короче, вы поняли: моя тонкая душевная организация не вынесла, и я с визгами восторга выскочила на поляну, обняла Ренна за шею и от избытка чувств поцеловала в щёку. Кажись, я переборщила. Маг быстро превратился в растерянное до потери пульса существо. И смотрел куда-то в сторону. Я расцепила руки и обернулась. Геллан стоял столбом на краю круга и расстреливал глазами Ренна. Что на него нашло, спрашивается?
    В общем, да. Я провинилась, не спорю. Обещала ж вести себя тихо, как пай-девочка, и опять облажалась. И меня он сейчас должен замораживать взглядом. Наверное, чтобы не убить, отыгрался на бедном Ренне.
    – Геллан, – позвала тихонько.
    Соляной столп вздрогнул и посмотрел на меня, но как бы куда-то мимо.
    – Прости, пожалуйста, – попросила прощения.
    Он кивнул и, развернувшись, пошёл прочь, а я поняла, что пыхчу, как паровоз. Вот зараза. Вслед за Гелланом быстренько ретировался с поляны и Ренн.
    – Айболит, – позвала тихонько.
    Кровочмак тут же подошёл ко мне. Я во все глаза смотрела на мерцающую печать у него на груди.
    – Это не больно? – спросила опасливо.
    – Нет, Дара. Это ненастоящая печать. Вряд ли кто поймёт. На вид она – как прежняя. Но не сдерживает силу. Правда, всё остальное остаётся, как прежде, – вздохнув, сказал Айболит. – Тебе придётся кормить меня, иначе сработают ловушки. От них никакая защита не спасёт.
    – Ну и ладно. Главное, что ты жив.
    Кровочмак кивает. Нет в этом жесте радости, но я решаю не заморачиваться: не всё сразу.
    – Помирись с Гелланом, – говорит он мне.
    – Да, – вздыхаю тяжко. – Надо бы. Только он не сразу отходит.
    Сразу не сразу, а подлизываться надо, поэтому я машу Айболиту рукой и нехотя бреду к фургонам. Эх, жизнь моя, жестянка… Тяжёлый диагноз с отягчающими совесть обстоятельствами. Дурацкий чемодан без ручки я...

Глава 16 Колыбельная

    Лерран
    После завтрака Лерран решил никуда не ехать. Успеется. Спешить некуда. Здесь твёрдая рука хозяина требуется больше, чем в Облачном Ущелье, где всё подчинено его воле и распорядку. Там по-своему скучно и привычно, а Верхолётный замок – препятствие, которое предстоит подмять под себя окончательно и бесповоротно.
    Ему нравились горы, а воздушное пристанище давно манило облачной недоступностью. Лерран не мечтал о полётах, не грезил вознестись выше солнца: не та стихия, не тот кураж, однако почти сразу, после первого посещения упрямого небесного замка, ему захотелось  здесь жить. Может, потому что любил подчинять строптивых. Никто и никогда не должен даже взглядом намекать на дело, которое ему не по плечу, или упрекать в слабости и неумении властвовать. Лерран обладал способностью выделяться среди людей, был на голову выше если не ростом, то духом.
    Новый властитель поднимается по изломанной неровными зигзагами лестнице – на самый верх, где гуляет ветер да обнимаются с бездонной синью облака. Долгий подъём не утомляет, а согревает – небольшая разминка, от которой даже дыхание не сбивается.
    Облокотившись о перила, долго смотрит на горы, чувствуя стеснение в груди: слишком высоко. Отсюда мир кажется крохотной картиной гениального художника: прорисованы мельчайшие детали, верно наложены краски и тени, но чудится хрупкая уязвимость даже в горных вершинах, мудрых и вечных, как Древний Дракон.
    Налетевший ветер треплет волосы, шумящие кроны деревьев смазывают детали: мир дышит и шевелится, как огромное животное с толстой корявой шкурой.
    Помедлив, Лерран ложится на мощёную гладким камнем площадку, подстелив под спину собственный плащ.
    Лежит, раскинув руки и прикрыв глаза, ощущая почти покой и умиротворение, словно после долгого пути наконец-то пришёл домой. И от этого в груди становится ещё тяжелее: Верхолётный никогда не был его домом. Странное ощущение полного единения с чужим местом нехорошо отзывается в расслабленном теле.
    Его укачивает, как в огромной люльке, чудится призрачный шёпот нежного женского голоса, напевающего колыбельную. Ветер шумит в ушах, горячие лучи касаются лба, проходятся по щекам, обещая забытье и спокойствие.
    Лерран с трудом отрывается от плитки, садится. Мышцы налиты тяжестью, голова клонится на грудь, будто выпито драна сверх меры. Он никогда и никому не признается, что уползал с этого места на коленях, не в силах подняться на ноги.
    Дурман постепенно рассеялся: сколько сидел новый властитель на верхних ступеньках лестницы – неизвестно. Провал в ощущениях и времени. Но после Лерран встал и спустился вниз, сидел у пылающего камина и думал. Не пугался – страха не было, не анализировал – списал досаду на усталость; захлопнул дверь внутри покрепче, чтобы не пускать чужое.
    День давно перевалил на вторую половину. В предвечерье он снова вышел из замка, приказав явиться деревунам.
    – Я знаю, что вы бываете в саду, – сказал без обиняков, холодно меряя взглядом три тонкие фигуры, что стояли навытяжку, спрятав головы в узких плечах, словно ожидая удара плетью.
    Ни движения, ни шороха – ничем не выдали себя.
    – Завтра поутру хочу видеть вас здесь, на этом же месте. И не вздумайте испариться, достану из-под земли, и тогда Пор покажется вам самым душевным человеком на Зеоссе.
    Побольше вкрадчивости в тихом голосе, сулящем угрозу и жестокую кару. Пусть помучаются. Впереди у них очень длинная ночь. Один деревун дёрнулся, как прошитый молнией. Отлично. Цель достигнута, и не обязательно для этого доставать кнут.
    До вечера Лерран пребывал в хорошем расположении духа: оглядывал владения, следил за уборкой комнат, с удовольствием поужинал: кухарка, надо заметить, в замке была отличная: нежное мясо таяло во рту, овощи не переварены, а разнообразие блюд радовали глаз и желудок. Он успел соскучиться по хорошей еде: повариху из Облачного ущелья выгнал с месяц назад: годилась согревать постель, а готовила отвратительно.
    Новый властитель выбрал просторную комнату – светлую, с большой кроватью, минимум мебели. Впрочем, позже некоторые детали можно изменить: в Верхолётном обилие белого мейхона, лепи, твори, придумывай. Ещё один плюс: в Облачном подобных развлечений значительно меньше.
    Новое постельное бельё пахло свежим морозным ветром и неожиданно морем. Приятная сытость, карусель событий сегодняшнего дня убаюкивали, глаза закрывались сами, и Лерран не стал сопротивляться – провалился в глубокий сон.
    Проснулся среди ночи, как от толчка в грудь. Настороженно оглядел комнату – никого. В Верхолётном никогда не бывает темно. Мягко сияет жемчужный свет, рассеиваясь сверху широкими лучами.  Одно движение – босые ступни легко касаются пола. Мускулы напряжены, как у зверя, глаза пристально оглядывают каждую деталь. Пусто.
    Крадучись, выходит в коридор и, пружиня, идёт вперёд. За поворотом мелькнула тень – бледная, серебристо-прозрачная. Лерран движется, мышцы горят, готовясь к схватке, но тишина стоит глубокая – ни шороха, ни звука. Воздух не колеблется.  Обострённый слух ловит только  едва слышное его дыхание .
    Леррану не привыкать быть начеку, но в это мгновение он пожалел, что не сжал в ладони верного друга – стило из сребла, выручавшее не однажды…
    Тонкий писк вызывает дрожь, а мерный глухой звук обволакивает, давит на уши повторяющимся рефреном: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Как будто кто-то забыл закрыть калитку на расхлябанных петлях и беспечный ветер мотает её из стороны в сторону, заставляя двигаться туда-сюда, как маятник.
    Новый властитель идёт по длинным коридорам, поворачивает за углы бесконечное количество раз, но не может найти ни тень, ни хлопающую дверь. Вскоре ему кажется, что движется он по спирали вниз, глубоко вниз, где уже нет и не может быть замка, а есть лишь подвал, ведущий в бездну, к глубинам земли, в шахту без выхода.
    Сгущающийся воздух колышется, залезает в глотку влажным кляпом. Стены начинают двигаться, дышать, стонать. Лерран слышит пьяный хохот. Пор?.. Моргает, пытаясь отогнать наваждение, проводит ладонью по лбу и векам – бесполезно. Звуки дробятся, отскакивают от поверхностей, умножаются эхом.
    Ослепительно белый свет режет глаза, Лерран отшатывается и, не удержавшись, издаёт испуганный возглас. Потная спина прижимается к стене, что проваливается гнилой квашнёй  и увлекает его за собой. Он падает некрасиво, как в детстве, по-мальчишески задрав ноги почти к голове. Больно бьётся копчиком, лопаткой, но не может сгруппироваться – непослушное тело предаёт, превращаясь в безвольный студень, скованный ледяным ужасом.
    Сбоку проносится серебристо-белая вспышка. Это не дверь гремит от ветра. Это гигантские крылья месят воздух, превращая прозрачный газ в мутный мазок. Дракон изгибает шею и хищно скалит острые зубы. Хлоп-хлоп. Хлоп-хлоп. Хочется зажать уши и зажмурить глаза. Лерран пересиливает себя и пытается встать.
    Качает, качает, качает, пол уходит из-под ног, превращаясь в кочки и ямки – нестабильную субстанцию, способную схватить и засосать в неизвестные глубины намертво, навсегда.
    Лерран чувствует, как горячая струйка вытекает из носа. Прикасается ладонью к лицу. Кровь. Алая, как чистая заря.
    Дракон, резко вскрикнув, срывается с места и уходит ввысь – далеко-далеко, к потолку, что теряется в бесконечности. Лерран не может знать, что вверху – выход наружу, но кажется ему: там небо, звёздное и огромное, равнодушное и бесстрастное. Драконья обитель, хранящая тайны, способная выплюнуть смертоносную головоломку.

    Спи, сыночек, баю-бай…
    Спи, дракон мой, засыпай.
    Баю-бай – прошепчет мама
    На руинах спи у храма…
    Спи, сыночек, баю-бай,
    Глазки, мальчик, закрывай
    Сны подарит древний храм –
    Выход к призрачным мирам…

    Тихий голос льётся незатейливо и монотонно, почти на одной безликой ноте, без выражения, убаюкивая, раскачивая мейхоновые стены в такт словам, от которых  волосы на затылке встают дыбом. Холодный пот течёт по вискам, но Лерран почти  ничего не чувствует. Онемевшие пальцы, окаменевшие челюсти, резь в глазах, как будто от недельного недосыпа…
    Резкий, полный ярости и боли вскрик рвёт пространство. Белоснежный дракон камнем падает вниз, прямо на голову, тёмную голову, незащищённое темя.
    Лерран пытается уклониться, закрыть онемевшей рукой уязвимое место – хрупкий череп, готовый развалиться на части как глиняная плошка только от безудержного дыхания живого ядра, что летит, хлопая крыльями, пикирует хищно и неумолимо…
    Нога подворачивается, лодыжку взрывает огненный прострел. Боль скручивает тело и бьёт в виски. Свет меркнет и, падая, на осколках сознания Лерран понимает: свергается в бездну под бесцветный убаюкивающий голос:

    Баю-бай, мой северный дракон.
    Этот страх – всего лишь бред и сон.
    Спи, усни, мой сын-дракон –
    Колыбель – твой отчий дом...

    Лерран просыпается, как от толчка. В пальцах – намертво зажатая простынь с запахом мороза и моря. Широко открытый рот жадно хватает воздух и не может надышаться. Грудь ходит ходуном, в лодыжке пульсирует боль.
    Рывком садится на кровати, опуская горячие ступни на пол. Дыхание постепенно выравнивается.
    Шаракан. Приснится же такое…
    Видимо, он слишком много съел за ужином. К нему никогда не приходили кошмары. Никогда. Вот они – потаённые страхи, которые прорвались наружу.
    Лерран разжимает пальцы, распрямляет плечи.. Шевелит ногой, пробует её на прочность, прижимая ступню к мягкому ковру, – нет никакой боли. Мышцы ритмично сжимаются. Тело послушно, как всегда. Успокоенный, поднимается с постели и лёгким шагом направляется на кухню: слишком сухо во рту, а язык похож на жесткую подошву.
    После первого жадного глотка становится хорошо. Вода – его стихия и стержень – холодит горло и приятно растекается внутри. Не удержавшись, остатки жидкости из кувшина выливает на голову и, чувствуя, как струи текут по телу, успокаивается окончательно. Дурной сон – всего лишь.
    Не спеша возвращается назад. За поворотом его повело в сторону – качнулся, заскользила нога по гладкому камню. Чтобы не упасть, схватился пальцами за стену и ободрал ладонь: мейхон оказался шершавым и колючим. Перевёл дух, но, сделав ещё один шаг, понял: замок качается, мерно в одном ритме, как большая неуклюжая лодка без паруса. Только стихия волн управляет утлым судёнышком.

    Баю-бай… баю-бай…
    к маме, мальчик, прилетай…

    Шёпот, кажется, вылезает отовсюду, сипит протяжно, будто кто-то медленно помешивает деревянной ложкой на огромной сковороде раскалённую соль.
    Лерран щипает себя за запястье. Прикасается к лицу. До боли закусывает губу. Это что, продолжение дурацкого сна?!

    Баю-бай, баю-бай
    Больше здесь не засыпай…

    От беспрестанной качки кружится голова, тошнота обжигает кислым рот. Прижимаясь спиной к ненадёжной поверхности, Лерран разворачивается и, с усилием переставляя ноги, пытается дойти до выхода. Замок, раскачиваясь, подталкивает и ведёт его, как малыша за руку.
    Голос, исчезая, тает; пол выравнивается; и только стены продолжают бугриться, как мускулы, потрескивать, покрываясь рябью каких-то полусмазанных картин, эпизодов чьей-то прошлой жизни. Всё в тумане, подёрнутое мейхоновой пылью. Столетия или дни мелькают – Лерран не желает знать и не собирается смотреть. Сейчас важно дойти до двери и выйти наружу.
    Ему удалось. Проём услужливо распахнулся – не пришлось и сосредотачиваться. Кажется, выкатился на улицу кубарем. Голый, в одних ночных штанах. Предутренний холод обжигает кожу, но никакая сила не заставила бы его сейчас войти назад, чтобы одеться. Жадно пьёт воздух, пахнущий морозом. Во рту стоит гадкий привкус моря. Леррана передёргивает.
    Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ступни обжигает гладкая каменная кладка. Новый властитель смотрит на звёзды. Делает ещё несколько вдохов-выдохов и направляется в конюшню. Хорошо, что в седельных сумках, оставленных, возле верного Звана, есть запасные штаны, рубаха и тонкий плащ. А без обуви можно и обойтись.
    Наскоро одевшись, Лерран спешно седлает коня и покидает шараканов замок. Зван осторожно ступает по Небесному Пути, беспокойно помахивая хвостом и часто подёргивая ушами, отчего те ходят ходуном, хлопая по узкой морде.
    Как только Небесный Путь превратился в обычную горную дорогу, Лерран выдохнул и успокоился окончательно.
    Умом понимал: его поведение напоминало позорное бегство.
    Внутренний упрямый голос нашептывал: «Тактическое отступление».
    Лучше сюда никогда не возвращаться – гнул трезвый разум.
    «Вернусь и всех скручу в спираль лоборога!» – ёкало с бешенством в груди.
    Землями можно владеть и без замка, тебе очень важна Верхолётная Долина, – возражал трезвый расчёт.
    «Вернусь и не оставлю камня на камне от тайн, закрытых дверей, неприближающихся садов!», - бушевала ослепляющая ярость.
    Он ударил пятками коня и погнал с бешеной скоростью, которую только можно было выжать на горной тропе. Зван нёсся к рассвету, мелкие камешки разлетались веером из-под копыт.
    Холодное солнце нехотя выходило из-за гор и впервые за всю осень светило тускло, словно подёрнутые мейхоном, застывшие от безвременья комнаты. Приближалась зима.

Глава 17 Двигаясь к цели

    Пиррия
    Двигаться приходилось медленно. Тело Пиррии не готово было к дороге и тряске, но она не сдавалась. Садилась верхом, ехала сколько могла. Лошадка Пина плелась шагом, подстраиваясь порой под нелепые команды хозяйки. Иногда Пиррия проваливалась в обморок и Пина везла её обмякшее тело, прислушиваясь к гневным крикам финиста.
    Птица не могла стать опальной сайне нянькой, но часто именно финист заботился о ней, как мог. Ловил мелких зверушек, чтобы она ела мясо. Разжигал костёр, потому что лишённая силы не могла из себя извлечь ни искорки, а пользоваться черкалом не научилась. Ночью накрывал измученное тело огромными крыльями. Под горячими перьями почти утихала боль, Пиррия согревалась по-настоящему и забывалась беспокойным сном. Ночные часы превращались в праздник, который она будет помнить всегда. А с утра всё начиналось сначала.
    Казалось, дорога растянулась в бесконечность. Изгнанница уже не понимала, куда и зачем едет, но двигалась и двигалась, не думая и не оглядываясь по сторонам. Красота природы её не трогала – проходила мимо оцепеневшего разума пятном. Людей она сторонилась, да и не так уж много их встречалось на горном пути.
    Ни разу не всплыла мысль: а туда ли она движется? Верный ли выбрала путь? Но сомнения Пиррию не терзали. Только финист улыбнулся бы, если б мог.
    По вечерам, сидя у костра, она разговаривала с ним.
    – Я запуталась, Тинай. Когда сила наполняла меня, внутри всё бурлило. Казалось, могу опрокинуть мир и станцевать на разбитых осколках. Всегда нравилось побеждать. Ставить цель, перемахивать через препятствие с большим запасом и свысока смотреть на тех, кто плетётся сзади, не может догнать и приблизиться.
    Наверное, Ивайя права: некому было меня одёрнуть и приземлить. Сестрёнка оберегала, отец попадал в угарище и не знал, что делать с дочерьми. Мужчины привыкли во всём полагаться на женщин, плыть по течению и ни о чём не думать. А когда Обирайна лишает их спокойствия и опоры, становятся беспомощнее детей.
    Я не осуждаю отца, Тинай. Просто никогда по-настоящему не чувствовала его любви. Может, потому что из-за меня ушла на Небеса мама?.. И он помнил об этом?
    Пиррия горько усмехалась. Грела растрескавшиеся опухшие руки над костром. Затем неловко смазывала раны мазью, что отыскалась в седельных сумках. Там много чего нашлось полезного. Как будто кто-то невидимый знал, что ей понадобится. Наверное, мерзкий Панграв имел глаза на затылке да и в других местах тоже.
    Больше всего доставляло ей неудобство израненное тело, скрытое под одеждой: ожоги вначале превратились в огромные волдыри, которые впоследствии лопнули. Грубая ткань терзала плоть. Изредка Пиррия позволяла себе обнажаться, чтобы хоть ненадолго избавиться от контакта кожи с материей. Сцепив зубы, мылась в горных ключах, как могла, смазывала ожоги. Мазь таяла, а мокнущие узкие язвы заживать не спешили.
    – У меня нет сил злиться, Тинай, – откровенничала она, глотая горечь слов и мыслей, – мне кажется, будто есть две Пиррии: та, прошлая, бешеная и сумасшедшая, не знающая компромиссов, всегда готовая побеждать, и теперешняя – сломанная кукла с вечной болью в теле. А может, и душе. Не знаю. Внутри я распалась на две половины и пока не могу сложить что-то целое.
    Она смотрела в огонь и проводила рукой по щекам, ощупывая пальцами безобразные вспухшие полосы. Закрывала глаза, ощущая ломкость ресниц и скусывая зубами кожу с обветренных губ. Финист безмолвствовал, лишь тепло его тела рядом говорило: Пиррия не одна. Пока что этого было достаточно.
    Она не придумывала слова, которые скажет, когда догонит путешественников. Не представляла, как её встретят и что будет, если пнут и прогонят, как дикое животное. Не готовилась, не сочиняла, не предугадывала шаги. Просто ехала и ехала, плелась и шагала. А когда поняла, что цель близка, в какой-то момент впала в ступор.
    Фургоны и повозки показались вдали под ночь – обозначились пыльной змеёй в лучах уходящего солнца. Пиррия не стала пришпоривать Пину: к концу дня у неё почти не оставалось сил, а появлялось желание только слезть с седла, которое превращало её жизнь в пытку.
    – А вот и конец нашего пути, Тинай, – прохрипела она сорванным голосом и натянула поводья, впервые подумав, что ждёт её впереди. – А может, никакой это не конец, а лишь начало. В любом случае – неизвестность.
    Пина повернула умную морду, бросив косой взгляд на хозяйку, и фыркнула. Можно подумать, лошадка знала куда больше самой Пиррии.
    – Вперёд! – пришпорила животное и отключила мысли и чувства, наплевав на озверевшее от боли тело. Жили только воспалённые глаза, что вцепились мёртвой хваткой в уходящий вдаль хвост каравана.
    Тинай, вскрикнув, взвился в небо и исчез. Пиррия даже испугаться не успела. Лишь много позже подумала, что не смогла бы жить, исчезни финист навсегда.
    Если бы не ночь, вряд ли бы она догнала путешественников сегодня. Фургоны и повозки остановились, люди готовились к ночлегу. Нестойкими маяками горели два костра. На их свет и двигалась, уже ничего не чувствуя и не понимая.
    Пиррия почти достигла цели, когда неслышной тенью, будто из самого воздуха, появилась тёмная фигура. Пина тонко заржала и взвилась на дыбы. Одеревеневшие руки не удержали повод. Неловкое тело не справилось с неожиданной дезориентацией и рухнуло на землю. Удар. Яркая вспышка, прочертившая молнию, выбила дух и остатки сознания. Как это, оказывается, здорово: ничего не ощущать, проваливаясь в темноту беспамятства…

    Айбингумиллергерз склоняется над упавшей всадницей, не обращая внимания на всхрапывающую и приседающую от страха лошадь, что крутится на месте, однако не спешит удирать. В какой-то момент огромные уши схлопываются на глазах и животное замирает, крупно подрагивая шкурой.
    Кровочмак осторожно поворачивает тело и отводит в сторону капюшон. Смотрит внимательно в лицо, склонив лохматую голову к плечу.
    – Лишенная силы, – бормочет и на миг задумывается.
    С криком и клекотом падает с неба огненный вихрь, но куда ему тягаться по скорости реакции с кровочмаком, который легко уклоняется от разящего клюва и острых когтей финиста. Но птица не сдаётся, нападает яростно, кидается бесстрашно, безрассудно, отгоняя лохматое чудовище подальше от жалкой фигуры, что лежит на земле тёмной бесформенной кучей.
    В какой-то момент вокруг стало слишком людно: на крики и огненные всполохи сбежались, наверное, все.
    – Финист, – не веря глазам, пробормотала Росса и замерла, наблюдая за потасовкой птицы и полутрупа.
    – Айболит! – кричит Дара и кидается на помощь. Геллан перехватывает девчонку и пытается обездвижить. Небесная брыкается, машет руками и ногами.
    – Сделай что-нибудь, – просит Алеста мага, но тот разводит руками: он никогда не сталкивался с огненными птицами и понятия не имеет, что можно предпринять. Разве что убить. Алеста отрицательно мотает головой, без слов поняв, что предлагает Ренн.
    Пока волнами набегает шумиха и люди беспокойно мечутся, вперёд выходит Иранна. Становится, широко расставив ноги, поднимает руку вверх, поводит кругообразно раскрытой ладонью по воздуху и начинает громко тянуть слова-песню, раскачиваясь в такт всем телом:
    – Огонь к огню, замри и подчинись! Откликнись, финист. Услышь призыв своей стихии. Да будет вечное пламя тебе домом, кровом и душой. Сложи крылья и остановись.
    Птица сопротивлялась, но, затянутая круговыми движениями Иранниной ладони, нелепо взмахивала крыльями, уже не в состоянии нападать. Казалось, что Иранна  накинула финисту петлю на шею и тянет сопротивляющуюся птицу от кровочмака. Через минуту всё было кончено.
    Айбингумиллергерз сидел на земле, опершись на руки. Финист замер неподалёку, скованный незримой Иранниной удавкой. Дара перестала вырываться и обмякла у Геллана в руках. А все остальные затихли наконец, обозревая поле недавней потасовки с возрастающим интересом.
    Иранна игнорирует вспыхнувший интерес в глазах лендры и подходит к тёмной фигуре, что, не шевелясь, лежит в отдалении.
    – Пиррия! – восклицает она, и Дара, наверное, впервые видит муйбу удивлённой.
    – Да ладно, – потрясённо произносит девчонка и ошалелыми глазами смотрит на Геллана: – Лучше скажи, что мне это снится.
    Финист кричит протяжно, на высокой ноте, отчего птичий голос напоминает вой. Кровочмак пристально вглядывается в птицу, что рвётся из невидимых пут.
    – Неужели она отправилась вслед, чтобы и дальше козни строить?
    Дара не может успокоиться. Геллан молчит, напряжённо наблюдая за Иранной, что засуетилась вокруг неподвижной подруги детства.
    – Она лишена силы, – тихо произносит Айбингумиллергерз, приближаясь.
    – Что это значит? – Дара наконец-то останавливается и перестаёт мельтешить.
    – Она больше не сайна, – глухо поясняет Геллан и стремительно направляется туда, где до сих пор без движений лежит Пиррия.
    – Но мне это ни о чём  не говорит! – кричит в сердцах Дара, провожая глазами Геллана.
    Кровочмак легко касается её руки.
    – Тише, не буянь. Сайн лишают силы за проступки. Их предназначение – служить людям, а не сводить счёты или мстить. За то, что Пиррия переступила черту, её опустошили. Оболочка есть, а энергии больше нет.
    – Обыкновенная? – уточняет девчонка. У неё от понимания даже глаза округлились.
    – Да, если так можно сказать, – осторожно подтверждает Айбингумиллергерз. – Огненных лишает силы финист, – он кивает в сторону птицы, – это обычно очень больно. А тут ещё и я напугал лошадь. Думаю, она не столько ушиблась, сколько пострадала от падения. У нее, наверное, живого места нет на теле.
    – О, господи… – потрясённо бормочет Дара, направляясь к Пиррии.
    В наступившей тишине слышны только чёткие команды Геллана. Сай и Вуг наскоро мастерят носилки, Росса отправляется к костру греть воду, а Иранна осторожно уже сняла плащ и долго-долго, внимательно смотрит на воспалённые полосы,  лопнувшие волдыри, израненную кожу.
    – Не представляю, как она добралась сюда с такими ранами, – мрачно говорит она, – сейчас я ничего не могу сделать, нужно отнести её к костру, а дальше будет проще.
    – Позволь, – протискивается вперёд кровочмак.
    Иранна отходит в сторону. Айбингумиллергерз встаёт на колени, проводит рукой по лицу Пиррии и, наклонившись, вдыхает губами воздух в плотно сжатый рот. Пиррия закашливается и открывает глаза.
    Финист кричит и снова делает попытку вырваться.
    – Тинай, – хрипит бывшая сайна и снова проваливается в обморок.
    Кровочмак, обернувшись, пристально вглядывается в огненную птицу.
    – С ней всё будет в порядке. Истощена, страдает от боли, ударилась. Сейчас важен покой, чтобы зажили раны.
    Дара щёлкает пальцами и сияет:
    – Да мы её живо на ноги поставим! Сай, Вуг, что вы так долго возитесь? Грузите скорее её величество на носилки – и вперёд, к фургонам!
    – Ещё одна командирша, – вздыхает язвительно Раграсс, пытаясь помочь.
    – Посторонитесь, – тихо говорит Ренн, и когда мохнатки отходят, сжимает пальцами места соединений каркаса и бормочет заклинания. – Теперь порядок. Выдержит.
    Маг встаёт с колен и отряхивает подол плаща. Пиррию наконец-то осторожно положили на носилки, которые легко подхватили Сай и Вуг.
    – Отпусти птицу, – просит кровочмак у Иранны, – он больше не будет буянить. Муйба поводит бровями и, подняв руку вверх, легонько щёлкает пальцами. В ту же секунду финист срывается с места и поднимается в воздух.
    – Странно, что он остался с нею. Обычно финисты выполняют миссию и возвращаются в обитель.
    – Обычно да, – щурится Айбингумиллергерз, – но всегда бывают исключения.
    Возле костра мечется деятельная Дара, размахивает руками, раздаёт команды.
    – Настоящий переполох, – бормочет кровочмак, – интересно: у неё потребность такая, кого-то спасать?
    Иранна изгибает бровь и улыбается.
    – Она просто неравнодушная, хоть иногда и доставляет хлопот.
    – Ну да, – хмыкает Айболит, – Небесные грузы – они такие.

Глава 18 Демоны среди нас

    Дара
    После Айболитовой печати Геллан от меня бегал. Вот не поверите: только  поймаю его краем глаза, чтобы поговорить, тут же его властительное сиятельство исчезает, как роса на солнце. Сердится он, видите ли. Ну, не спросила его высочайшего разрешения из кустов выскочить – уж сильно меня Ренн впечатлил своими магическими штучками. Вы бы сами попробовали устоять, когда такое на твоих глазах творится! Короче, Геллан исчезал, я охотилась, но мне же с ним не тягаться, когда он меня и чувствует, и слышит. Упрямый твердолобый стакер. Ни шанса оправдаться. Но я не из тех, кто теряет надежду.
    В путь мы двинулись с опозданием. У Ренна кляча – как не издохнет. Я б ему Ушана предложила, но старый товарищ вряд ли бы обрадовался Ренновой туше да ещё с длинными ногами. Ослик плёлся теперь позади фургонов. Раграсс дразнил меня, рассказывая, что как только станет голодно, старый осло живо превратится в жаркое и колбасу. Я с ним не спорила: дай только повод, издевательств не оберешься.
    – Надо будет тебе лошадку получше найти в городе, – озвучила я свои мысли.
    – Чем тебе мой Гор не угодил? – покосился на меня Ренн, сурово сжимая губы.
    – Он похож на Россинанта – полудохлую клячу. Ну, в общем, у нас такая книга есть – про последнего рыцаря Дон Кихота. Вот он на таком же кабысдохе рассекал.
    Вижу, Ренн поплыл от неместной информации, прям жаль его стало. Зато улыбнулся так, что аж дух захватило. Суровые маги, оказывается, умеют улыбаться. И тут Геллан появился. Присоединился, как ни в чём ни бывало.
    – Завтра горы закончатся, – сказал, – а дальше – Виттенгар, городишко небольшой.
    В этом он весь: то молчим и скрываемся, то разговариваем, словно ничего не случилось.
    – Геллан… – начинаю о своём, наболевшем, но он только кивает, пряча глаза. И не хочется ничего выяснять, клясться, что, мол, в следующий раз я послушаюсь и не выкину коленце. Так он и поверил. Каждый раз одно и то же. Тяжко вздыхаю и погружаюсь в безрадостные мысли. За это время Ренн куда-то испаряется, и мы с Гелланом едем рядом, молчим, каждый о своём. А по сути, если разобраться, об одном и том же.
    – Ну, я ж попросила прощения, – всё же бурчу нехотя.
    – А я сразу простил.
    Да. В общем-то как-то оно так и было, только почему ж тягостно на душе?  Постепенно настроение выравнивается, и к вечеру словно ничего и не произошло.
    Когда разжигали костры, подумалось вдруг, что слишком всё тихо-мирно-гладко. Вот, наверное, нельзя о таком размышлять, потому что буквально сразу ночь перестала быть томной.
    Испуганное ржание лошади и всполохи молний заметили все. Не знаю, усидел ли кто на месте. Большая огненная птица пыталась убить Айболита. Я рванулась – Геллан удержал меня. Переполох длился недолго: Иранна усмирила буйное пернатое чудовище, а потом выяснилось, что в кустах бездыханная валяется Пиррия.
    Вот что скажу: наверное, я плохая, потому как сразу и не жаль чокнутую сайну мне было. Хотелось посадить её на коняшку и рукой помахать до свиданья.
    – Она лишена силы, – сказал Айболит, а Геллан в лице изменился и кинулся к Пиррии, словно огненная ведьма – самый близкий ему человек.
    Я смотрела ему в спину и злилась, не пойми почему. Ровно до того момента, пока кровочмак не объяснил, что Пиррия потеряла способности и, по всей видимости, страдает от боли. И стало как-то проще: значит напакостить не сможет. По крайней мере, пока.
    Золотокожие боги Сай и Вуг перенесли несчастную к костру, и пока Росса обмывала Пиррию да охала, я вынесла из фургона горшок с мимеями и, заглядывая в глазки Пуфика, проникновенно попросила:
    – Давай, друг, помогай. Иначе твои ёлки-палки опять пожадничают, а нам надо Пиррию на ноги поднять.
    Пуфик всё правильно понял. Толстозадые мерцатели ещё те хитрецы. Не знаю, почему зеоссцы считают их самыми пугливыми животными, но я для себя сделала очень интересные выводы: местная фауна оказалась умнее, чем кажется. Все эти кошечки-собачки, лошадки-кролики разве что не разговаривали. А ещё хитрованы поголовно – сами себе на уме. Благо, добродушные, но вот кажется: есть и с дурными характерами, типа Алестиной козлы, просто ещё не попадались.
    В общем, Пуфик сел на задницу, сложил лапки и заговорил по-мерцательски с бело-голубым кустом. Я, естественно, рядом на коленях стояла в просительной позе с подставленными для даров ладонями. Мимеи повыделывались, спели песенку и набросали нам своих веток . Пообнимавшись с кустиком в знак благодарности и поцеловав довольного Пуфика, я схватила добычу и рысью направилась к Пиррии.
    Росса смотрела на меня орлиным взором, но ни о чём не спрашивала, только следила за каждым жестом.
    – Света маловато, – пробормотала, вглядываясь в обнажённое тело Пиррии. В себя ведьма приходить не спешила и, показалось мне, вообще в горячку впала: дышала тяжело, веки подрагивали, но шевелиться ей, наверное, было больно, поэтому лежала смирно.
    На миг я чуть не ослепла: огненная птица зависла над нами, помахивая крыльями.
    – Финист, – прошелестела Росса то ли удовлетворённо, то ли удивлённо – пойми их, ведьм зеосских.
    – Ага, финист – ясный сокол, – брякнула и начала прикладывать мимеи к телу Пиррии. Лианы ложились непослушно, словно нехотя, прилипать не спешили. А Геллана, помнится, лучше лечили.
    – Как ты назвала его? – спросила лендра. Вот же ж: тут человек умирает, а ей важнее, что я о птице буркнула.
    – Ну, у нас сказка такая есть о финисте – ясном соколе. Чет там мужем он чьим-то был. Днём птица. а по ночам в молодца превращался.
    Сказала и замерла. Посмотрела на огромный живой факел над головой. Больше сокола, наверное, намного.  Птица недовольно вскрикнула, и мы поспешили закончить: я удерживала куски мимей на ранах, а Росса аккуратно бинтовала. Вскоре Пиррия стала похожа на мумию из фильма.
    – Порядок. Будем надеяться, поможет.
    Финист тут же опустился и сел рядом.
    – Мимеи лечат раны, – зачем-то пояснила я лендре, кивнув на Пиррию. – Вообще-то хорошо лечат, но с этой ведьмой вечно какие-то проблемы.
    Финист потёрся головой о Пириину щёку, а мы зависли с Россой так, что не заметили, как появился Геллан. Бывшая сайна как раз открыла глаза.
    – Геллан, – прохрипела она сорванным голосом, – мне некуда больше идти.
    И отвернулась. Некогда красивое лицо опухло и шелушилось полосами, волосы висели тусклой паклей.
    – Оставайся, – сказал он твёрдо, и я подскочила от неожиданности на месте.
    Затем взяла его за руку и потянула за собой подальше от костра, чтобы никто не услышал наш разговор.
    – Геллан, – прошипела я, чувствуя, как от возмущения, перехватило горло, – ты вообще соображаешь, что делаешь?! Она ж только очухается, как сразу же возьмётся за старое, будет козни строить. Нам только её и не хватало для полного счастья!
    Геллан молчал, наклонив голову. Волосы скрывали лицо, и о чём он думал – не понять. Но походу, мои вопли его не трогали. Он уже всё решил.
    – Ей некуда идти, Дара. У лишённых силы только один путь – в приют. Бывшие сайны долго страдают от боли,  раны заживают плохо. Я знаю, ты хотела вылечить её мимеями, но, думаю, ожоги зарубцуются не скоро.
    – Добрый, да? Но когда она снова нагадит, ты вспомнишь этот наш разговор.
    – Лучше я буду жалеть потом, чем мучиться сразу, выгнав её больную и беспомощную в никуда. Она сейчас даже костра разжечь не в состоянии.  Нас много. Надеюсь, мы сможем присмотреть, чтобы ничего не случилось ни с ней, ни с нами.
    Я собиралась возмущаться и возражать, но Геллан взял меня за руку и сжал ладонь:
    – Пожалуйста. Теперь я прошу тебя о снисхождении и жалости.
    Выбил почву из-под ног. Я шумно вздохнула и села прям на землю
    – Можно подумать, если я скажу «нет», Пиррия исчезнет.
    – Я надеюсь, что ты не сделаешь этого. Не сможешь.
    Он присел рядом и прислонился ко мне плечом. Сразу стало теплее.
    – Обирайна постоянно испытывает нас, – сказал Геллан тихо, – мы можем казаться сильными, всемогущими, решать важные вопросы и идти к цели, убирая препятствия, не дрогнув.Только что тогда останется от нас? Чем заполнится пустота внутри? Можем ли мы, спасая Милу, взять и оттолкнуть Пиррию? Она не самое лучшее создание, но она живая, и её, как камень, не отодвинешь ногой.
    Рядом с Гелланом  надёжно и спокойно, и я вдруг остро понимаю, как хорошо, когда мы не ругаемся и можем поговорить. Наверное, мне не хватает вот таких вечеров и бесед, и плеча близко-близко. Всё изменилось, стало другим. Едем не пойми куда, и больше не будет, как прежде, поэтому надо принять новую действительность. Я ведь, если честно, скучала по Долине, разноцветным меданам. Там было проще и понятнее, а здесь – сложнее и опаснее.
    – Ладно, ты же знаешь: мне легче поверить, что все хорошие, чем корчить из себя злюку.
    – Знаю, Дара. Важно, чтобы и ты понимала, какая ты настоящая.
    От его слов стало горячо. Щёки пунцовые, в груди – пожар. Откуда знать, какая я настоящая? Деловая колбаса, постоянно спорящая с родителями? Вечный фонтан-энерджайзер для подруг с бесконечными пакостями и выдумками? Все зануды, а я такая дерзкая…
    Нет, лучше об этом не думать, потому что вот именно сейчас, тихой ночью, показалась я себе глупой-глупой, фальшивой, что ли, хотя никогда особо не лгала, не пакостила, а больше выделывалась да дерзила. Как же это трудно – взрослеть...

    Спать почти не пришлось: буквально через час Пиррии стало хуже: она металась, бредила, горела. Видимо, остатки сил вбабахала в погоню за нами. Росса и Иранна поили какими-то отварами, самодельные бинты пришлось снять: страдая от внутреннего жара, Пиррия всё равно бы рано или поздно сорвала их.
    Я невольно ахнула: под бинтами мимеи почернели и съеэжились, высохли до шкурки, а воспалённые раны так и не затянулись, хотя и стали не такими страшными. Росса хмурилась, Иранна молча перебирала банки и склянки из своей необъятной сумки со множеством отделений. Вскоре лендра и муйба о чём-то переговаривались вполголоса, трясли запасами, но не могли прийти к чему-то конкретному. Пока они совещались, я меняла холодный компресс.
    В Пиррию опять вливали какие-то лекарства и отвары, мазали с головы до ног какой-то вязкой жирной дрянью, но ей становилось хуже. Ещё через час Геллан позвал Ренна. Тот водил руками, шептал какие-то заклинания (наверное), потом помотал головой:
    – Это не обычная болезнь от истощения или простуды. У неё нет сил, и она не борется. Её внутренний источник опустошён, и теперь горячка пожирает её. Можно сказать, огонь добрался до внешней оболочки.
    – Ты что, хочешь сказать, она умрёт?
    Меня передёрнуло: вот, все знатоки, а ничего сделать не могут!
    Ренн досадливо дёрнул щекой:
    – Я хочу сказать, что сейчас ей ничто не поможет. Ни заклинания, ни лекарства. Можно помолиться.
    Огненной молнией над головами бился финист. Казалось, птица обезумела, вскрикивала протяжно, будто её смертельно ранили, металась беспорядочно.
    – Эй, ты! – закричала я обезумевшему финисту. – харэ истерики катать. Давай, маши крыльями над ней – охлаждай!
    Птица, как ни странно, меня поняла. Зависла на мгновение, а затем начала обмахивать Пиррию.
    – Дара, это финист… – сказала Иранна.
    – Я уже в курсе, – мрачно отрезала, глядя на впечатляющий размах крыльев. Метра три точно. А может, больше.
    – Финист – огненная птица, – гнула своё Иранна, пытаясь что-то мне втолковать, но я туго соображаю по ночам.
    – Да-да, я уже поняла, – бормотала, не отрывая глаз от мерных взмахов.
    – Он не может дарить прохладу – от него жар идёт, как от печки. Или даже посильнее.
    – А по-моему, ей легче, – возразила я, – посмотрите: метаться перестала. Может, ей как раз это и нужно: клин клином вышибают.
    Пиррия и впрямь притихла.
    – Тинай, – прохрипела в полузабытьи, не открывая глаз. Знать бы, что это хоть такое.
    Резко зашипели Сильвэй с Пайэлем, но я и так знала: Айболит рядом –  завибрировал кинжал у бедра.
    – Отойдите, – скомандовал он властно, и все попятились.
    Не испугались, нет. Просто не могли не послушаться. Словно под гипнозом, будто волной отбросило. Он подошёл к Пиррии – неловкое длиннорукое убожество, но как только остановился – куда делась вся его неприглядность. Кровочмак не изменился внешне – как был лохматым мешком, так и остался, но движения стали плавными, текучими, как пластилин. И не оторвать глаз, не моргнуть, потому что невозможно.
    Он ощупал узкими ладонями каждую рану, каждую вспухшую полосу на теле Пиррии – нежно, едва касаясь.
    – Сядь, Тинай! – приказал резко, и финист, издав резкий звук, опустился рядом.
    Незаметное глазу движение руки – и вот на ладони у кровочмака длинное тёмно-красное перо. Он покатал его в щепоти, а затем острым концом проколол указательный палец.
    Капля крови упала Пиррии на лоб. Бывшая сайна взрогнула и выгнулась дугой.
    – Хорошо, – в голосе у Айболита проскользнуло удовлетворение.
    А затем он начал рисовать кровавые узоры. Вначале на лбу, затем на скулах, потом на шее и груди. На запястьях и животе, на бёдрах и ступнях.
    Узоры получались тонкими, как нити, затейливыми, как вязь. В свете костра и сияния финиста, что светил не хуже прожектора, они виделись чёрными. Вскоре стало казаться, что я схожу с ума: узоры ожили, зашевелились, начали меняться местами, перетекать друг в друга, переплетаясь завитушками и черточками. Я моргнула, чтобы справиться с головокружением. Узоры замедлили бег, запульсировали, замерцали и всосались в кожу – вошли жадно, как вода в раскалённый песок.
    Стояла гулкая тишина. Кто-то выдохнул, а затем задышали, зашевелились все, кто следил за кровавым ритуалом кровочмака. Айбингумилергерз устало провёл лохматой паучьей лапкой по лбу и опустился на землю.
    – Теперь с ней будет всё хорошо, – сказал хрипло, обнимая себя за плечи. – Ренн, – позвал тихо, но маг тут же выступил из тени. – посмотри, что у неё на груди. Кажется, это ваша штучка. Видел когда-то похожую.
    Ренн подошёл к Пиррии и, не прикасаясь, внимательно посмотрел на кулон.
    – Хм. Очень интересно.
    Я чуть не превратилась в жирафа, но подлый маг ничего не стал объяснять, только на Геллана глянул так выразительно, что сразу стало ясно: они поговорят, а я опять в пролёте. Ладно, как говорится, ещё не вечер. Раз Пиррия осталась с нами, рано или поздно узнаем, что это за штуковина у неё на шее булыжником болтается.
    – Айболит, ты лучший доктор на Зеоссе. Да что там на Зеоссе – во всех существующих мирах! Не зря я дала тебе это говорящее имя!
    – Поесть бы, – буднично и без эмоций отреагировал на моё восхищение кровочмак. Как ни крути, а мужчины все таковы: ты им о высоком, а они тебе о жратве.
    Я вздохнула.
    – Пошли уже, вечно голодный мой. Сейчас несколько пискликов прекратят бренное своё существование.
    Так и закончилась эта сумасшедшая ночка: финист, который почему-то Тинай, взгромоздился на Пиррию и распластал крылья, укрывая ими бывшую сайну не хуже одеяла; я скормила Айболиту солидный запас мышей и одну какую-то странную зверушку.
    Счастье, что мне не приходилось никого убивать. Только передавала из рук в руки, потом Айболит отворачивался, а я смотрела в небо. Где-то рядом околачивался Геллан, и я уже не бухтела: раз ему так спокойнее, пусть ходит по пятам.
    Потом мы без сил свалились и уснули. Правда, спать пришлось недолго: Пиррии не Пиррии, а на рассвете надо отправляться в путь. Впереди нас ждал Виттенгар, и я почему-то с волнением ждала встречи с новым городом.
    Посудите сами: до этого я только Долину и замок видела да мерзкий Зоуинмархаг. Не считая гор, которые, конечно, прекрасны, но поднадоели до изжоги.

Глава 19. В таверне "Опа"

    Сандр
    По всей видимости, первый хозяин таверны «Опа» был шутник. «Был» – потому что вряд ли кто помнил его светлое имя, «шутник» – потому что только человеку с извращённым юмором могла прийти в голову мысль назвать придорожную таверну возмутительным именованием мягкого места человека. Впрочем, начальная буква названия потерялась в  незапамятные времена, не выдержав жёсткой конкуренции в борьбе за чистоту речи. Как говорили древние, мягкое место есть, а слова «...опа» нет.
    А как, наверное, приятно было слышать ласкающие слух ассоциации, связанные с местом встречи местных и проезжих любителей выпить-закусить!
    – Пошли в «...опу» ! – всего лишь сходить в таверну.
    – Где встречаемся?
    – Да в «...опе»!
    Может, именно поэтому начальная буква на вывеске нечаянно рухнула, хотя светлое место её памяти не измазалось с годами – буква легко угадывалась по очертаниям, но вслух не произносилась. Таверну любя называли «Опа» и не приведи, дикие боги, брякнуть какому-нибудь залётному идиоту нечто пренебрежительное: «Ну и кормят в вашей «...опе»», например.
    К слову, еда в «Опа» приличная, а хозяйка готовила вкусно. Стояла таверна на перекрёстке дорог. Сюда захаживали торговцы и воры, властители и лицедеи, простой люд и путники. Здесь можно было заночевать, узнать последние сплетни близлежащих городишек и поселений, заключить хорошую сделку, продать товар и провернуть разные делишки.
    Одно плохо: по слухам, нынешний хозяин не желал кормить и давать ночлег в долг, поэтому Сандр, глубокомысленно задумался над огромной кружкой драна, как выкрутиться на этот раз.
    Работы не предвиделось, да и пахать за мелочёвку – энергию только тратить. Двинуться в путь без средств – всё равно что выйти в чисто поле и отдаться на растерзание зверям. А жизнь Сандр любил и помирать в ближайшее время не планировал. Ну что ж, только Обирайна да великий властитель Случай помогут выкрутиться в очередной раз.
    Он лениво обвёл взглядом пространство. Затёртые до черноты столы зияли пустотой – посетителей, как слёз коварного кроко. В углу спят двое пьяниц да у окна плотно завтракают приезжие торгаши – ушлые мздоимцы, у которых зимой и лопаты снега не выпросить. Сандр таких видал: удавятся за грош.
    Из походной сумки достал он карты, чтобы кинуть на удачу. Плохая идея – гадать самому себе, да он и не собирался. Только один бросок и один взгляд на первую упавшую. Часто выручало и подсказывало, почему бы и не в этот раз?
    Колода легла в ладонь. Его карты не похожи на те, что подбрасывают в воздух лендры. Но и рука у мужчины больше. «Ширина карт не для удобства, а для мерила широты души», – говаривала старая Боша. Не скромничая, Сандр считал, что у него прекрасная душа. Да и вообще: он симпатяга, очаровашка, легко шагающий по жизни в поисках приключений.
    С приключениями ему везло. Удача иногда воротила нос, но Сандр не обижался. На девушек обижаться грешно.
    – Динн желает ещё чего-нибудь?
    Он метнул взгляд в девицу, что скромно стояла возле стола, опустил глаза в пол. Милая морковка – розовато-оранжевые волосы зачесаны гладко и заплетены в две косицы, но пушистые кудряшки всё равно почти незаметными завитками вьются надо лбом и прячутся под косками, возле шеи. И да – динн – слишком круто для бродяги, как он, но девушкам можно всё. Они, как и Удача, всегда правы.
    Сандр напрягся, вспоминая имя милого создания.
    – Индаруллѝна?  
    Милашка жарко вспыхнула и кивнула, упорно не поднимая глаз. Только большой тупоголовый осло с раздутым самомнением мог дать скромнице такое громкое имя. Не медана и не лендра по силе. И никогда не станет сайной. Всегда плохо висеть между: ни то, ни сё.
    Видать достопочтенный батюшка тавернщик сломает последний зуб в поисках достойной партии для дочурки и рискует оставить любимицу в старых девах. Впрочем, в мире, где правят властные бабы, «батюшка» вполне может оказаться матушкой.
    Сандр всё же кинул карты. Невольно и не специально: пока глазел на девицу и размышлял, живые картинки выскользнули из рук, рассыпавшись веером по столу, а одна плавно спланировала прямо на потёртый, видавший виды сапог с порыжелыми от старости и пыли носками.
    Отвлёкшись от созерцания, он, не дыша, припонял ногу и качнул ступнёй, поднимая упавшую карту в воздух. Прямоугольник, сделав кульбит, услужливо лёг в ладонь.
    Хм… Дорога, караван повозок и тёмное пятно впереди. А на переднем плане – клубы пыли, как от хорошей драки. Не сказать, что хорошие знаки, но уходящий вдаль путь дарил надежду на возможность наконец-то сдвинуться с места и не сдохнуть от голода или скуки.
    – Я бы всё отдал за твои прекрасные глаза, Индаруллина, – произнёс вдохновенно, – жаль, что такая красивая девушка прячет ясные очи.
    Дочь тавернщика исподтишка кидает взгляд. Редкий цвет – он ошибся, воображая, что у морковки зелёные или карие глаза. Тёмное золото. Драконица. Интересно.
    Но додумать он не успевает.
    – Индаруллина! Ты где застряла?
    Таки матушка. Настоящая боевая ведьма при параде: узкая кожаная юбка чуть ниже колен с разрезами по бокам, чтобы не стеснять движения; хорошие сапожки с коваными каблуками: топнет – прощайте кости; жилет-безрукавка, больше открывающий, чем скрывающий: круглые сочные перси того гляди вывалятся наружу, но он знает, что у таких никогда ничего не падает случайно; на широком поясе – короткий меч и три метательных стило; ярко-синие волосы – кольцами до плеч, глаза васильковые; полные губы нехорошо улыбаются. А так красивая шараканна, шрам лишь, криво рассекающий левую бровь и рвано скользнувший по виску портит картину, но в меру, без лишнего уродства.
    – Не матушка, стакер, а сестра.
    Голос зычный, способный поднять на ноги толпу пьяных мертвецов. Странные, непохожие сёстры, однако. Индаруллина, сникнув и очаровательно покраснев, поспешила скрыться.
    – Беги, беги, Инда! От таких нужно быстро бегать, иначе замучаешься откребать растоптанное сердце от пола.
    – Мы имели честь встречаться ранее? – вежливо поинтересовался Сандр, пряча усмешку под ресницами и отпивая дран из кружки.
    Ведьма фыркнула и тряхнула кудрями:
    – Не приведи дикие боги, стакер!
    – Сандр, шараканна, – представился, почтительно склонив голову, правда, в дерзком взгляде ничего скромного не наблюдалось, но старшая сестрёнка и не нуждалась в его вежливости. Начиналась интереснейшая игра. Куда интереснее, чем подтрунивание над робкой морковкой.
    – Да хоть пень придорожный, – не повелась старшенькая, – допивай и проваливай.
    Возразить ничего не успел – нежно звякнул дверной колоколец, возвещая о новых посетителях. Утренний холод ворвался внутрь вместе с вошедшими. На миг ослепил яркий свет, ворвавшийся в полутёмное помещение, мешая увидеть, кто топчется на пороге.
    – Поцелованный солнцем! – радостно взвизгнула ведьма и, как панта, грациозно обвила, впечаталась в мужчину: ногами обхватила талию, а руками – шею.
    – Зирга̀ллия, – выдохнул золотоволосый Геллан, подхватывая деву за талию обеими руками.
    – Узнал! – смеялась довольно и, откинувшись в его объятьях, гладила по волосам, щекам, очерчивала пальцами подбородок, смотрела так, словно не могла налюбоваться.
    Хм… холодный и отстранённый Геллан? Видимо, не всё потеряно, если такие необузданные коши ведут себя, как прирученные котята. Дикие боги, велики ваши откровения!
    – Сандр? – звонкий голос отвлёк его от страстно обжимающейся парочки. Ну, со стороны синеволосой ведьмы – уж точно. Он отвёл взгляд и сфокусировался на других людях, вошедших за Гелланом вслед. Яркий вихрь пёстрой юбки, тёмная грива, белозубая улыбка. Её не спутаешь даже в полумраке.
    – Росса! – вскрикнул и, вскакивая, раскрыл объятья.
    Лендра довольно захохотала, с удовольствием нырнула в его руки и расцеловала в обе щёки.
    – А ты возмужал, мой мальчик! – смотрела довольно и ткнула крепким кулаком в плечо.
    Сандр хохотнул и, подхватив Лендру, сделал круг по узкому пространству, стараясь не столкнуться с парочкой, что замерла и смотрела во все глаза теперь на них с Россой.
    – Замечательно, – раздался в тишине язвительный голос, – я так понимаю, под крышей этой богадельни встретились все одиночества.
    Дерзкий мальчишка, которого никто не учил держать язык за зубами.
    – Может, вы все наконец-то оторвётесь друг от друга и расскажете, что к чему, а то публика недоумевает и негодует, не зная в каком месте аплодировать.
    Сандр опустил Россу на пол, Геллан попытался оторвать от себя Зиргаллию, но та прилипла к нему намертво. Пока они возились, кружа между столами, Сандр внимательно пригляделся к парнишке. Опять он ошибся. Штаны и мужской плащ с капюшоном обманули его на миг. Девчонка.
    Подтверждая его догадку, девчонка сорвала капюшон и злыми глазами проследила за танцем Геллана и Зиргаллии. Хорошо, что этим двоим было не до того: такие взгляды зажигают костры до небес. Или рвут на клочки, как безжалостные пёсоглавы, получившие команду убить.
    Мгновение – и она уже смотрит на него. Лицо смягчилось, улыбка лучезарная, зажигающая глаза цвета эхоний. На щеках цветут розы.
    – Привет. Я Дара.
    – Рад приветствовать тебя, о, прекраснейшая из прекраснейших, – ничуть не покривив душой, склонил голову Сандр. Так получилось, что для него все представительницы женского пола, будь они розовыми младенцами или дряхлыми старухами, были лучшими и особенными, идеальными и неповторимыми. Каждая – со своей загадкой, которую он стремился разгадать.
    Геллан наконец сумел разъединиться с Зиргаллией и, сделав, шаг вглубь таверны, окинул его взглядом.
    – Сандр.
    – И я тебя приветствую, брат Геллан, – ухмыльнулся он, отсалютовав воображаемой кружкой в руке, – давно не виделись, стакер. Надеюсь, у тебя ничего не случилось, и ты просто прогуливаешься по дорогам Зеосса, решая мелкие дела собственной Долины.
    – Случилось, – голос звучал мрачно. – У меня… у нас, – поправился он, – больше нет Верхолётной, Сандр.
    В такие моменты он не знал, что нужно говорить. Сочувствовать или советовать, злорадствовать или печалиться. Поэтому просто приподнял брови и развёл руками.
    – Брат?.. – переспросила девчонка и с интересом перевела взгляд с него на Геллана.
    – Не в том смысле, Дара. Нас воспитывали в одном братстве, – объяснил Геллан.
    – Ты тоже стакер? – полюбопытствовала пацанка.
    Сандр вздохнул.
    – Да. И тоже бывший.
    Дара хихикнула:
    – А, ну тогда понятно.
    – И что тебе понятно? – поинтересовался весело.
    – Стакеры бывшими не бывают. Это диагноз, – сурово изрекла девица и, усевшись за стол, посмотрела на Зиргаллию, что стояла с недовольным надутым лицом и сверкала глазами так, что ещё чуть-чуть и посыпятся искры. – Есть хочу. Хорошей горячей еды да побольше. Нас пятнадцать.

Глава 20. Старые и новые знакомые. Дара, Геллан

    Дара
    Утром хотелось только спать. Не знаю, как пересилила себя и оседлала Неваляшку: повалялась бы в фургоне, укутавшись в тёплое покрывало из шубной коровы, но на моё место пришлось погрузить Пиррию. На лошадь ей не забраться даже под угрозой смертной казни, да никто бы ей этого и не позволил.
    Всю ночь бывшая сайна проспала, не шелохнувшись,  под крыльями финиста. Иранна с Россой попытались дежурить у неподвижного тела, но злобный Тинай шипел, как змея, вытягивал шею, щёлкал клювом и не подпускал к Пиррии никого. Через полчаса Геллан погнал лендру и муйбу спать, сказав, что опасности нет, а птица и мёртвого поднимет, если его подопечной станет хуже.
    На рассвете Пиррия проснулась, попыталась сесть, была дружно обругана сообществом, а затем уложена в фургон, и мы наконец-то отправились вперёд. В полудрёме я думала о загадочном Виттенгаре.
    – Ты там бывал, Геллан? – спросила невольно.
    – Бывал когда-то, – ответил тут же, – несколько лет назад и недолго.
    До придорожной таверны ехали молча. Подъехали, судя по солнцу, ещё до полудня. Как только я глянула на чёрные бревенчатые хоромы, аж присвистнула от удовольствия, отчего сразу же заработала минус сто пятьдесят баллов в карму от Геллана, но сделала вид, что не знаю, кто этот жуткий зануда, что трясся со мной рядом всю дорогу.
    Вы не представляете, что я увидела! Таверна «Опа» с красноречиво отвалившейся первой буквой.
    – Ой, даже не знаю, кто это собирался мне рот с мылом мыть, – сладко пропела я, улыбаясь, как голливудская звезда. – Геллан, скажи, что мне это снится.
    – Не снится, – спокойно ответил его сиятельство и легко спрыгнул с Савра.
    Мда. Ну, его не вывести из себя, если он готов к атаке. А настороже стакер почти всегда. Геллан распорядился распрячь лошадей и ждать, а внутрь этого очаровательного непотребства мы вошли втроём: я, Геллан и Росса. В общем, если кто меня пошлёт в «..опу», я смело могу говорить, что уже там побывала и ничего страшного не увидела.
    Как только мы перешагнули порог сего благочинного заведения, я поняла, что погорячилась.
    – Поцелованный солнцем! – взвизгнула какая-то фурия и с разбегу оседлала моего Геллана – вот прям впилась клещом, идеальными ножками бёдра обхватила и точёными рученьками шею захомутала. А властительный чурбанище не будь дурак – тут же лапами сжал тонкую талию – верх совершенства и предмет зависти всех пухляшек, не умеющих пузо втягивать, как мама учила.
    Я не могла глаз от парочки оторвать. И что-то такое в груди взорвалось фейерверком, ослепило, что я аж испугалась. А тут и лендра метнулась к столику – прямо в объятья какому-то молодцу.
    Ничё такой: чуть выше среднего роста, плечистый, подтянутый, мускулы перекатываются. Внешне не писаный красавец, но притягательный. Как бабулька таких называет – харизматичный, до щекотки в солнечном сплетении. Черты лица обычные, а улыбается – и не оторваться.
    Естественно, я злилась. Ещё бы: Геллан и ведьма, радостная такая, словно суженого встретила после долгой разлуки. Нифигасе, я вам скажу. Наглая зараза. Пальцы в волосы запускает, лицо гладит. И Росса хохочет в объятьях парниши. Прям воссоединение страждущих сердец, а я тут так, для мебели посреди ихней «...опы» торчу.
    Ну, я поплевалась ядом, чтобы внимание к себе привлечь. Пары наконец-то рассоединились, приятный парниша представился Сандром и оказался стакером, как и Геллан. И вообще они друг друга знали, но, как мне показалось, особо не дружили никогда. Так, два случайных пассажира, что встретились опять случайно, а теперь не знают, что и делать. Неудобняк какой-то меж ними просквозил. Ну, с этим разберёмся позже.
    Я уселась за стол и отыгралась на ведьме:
    – Есть хочу. – заявила нагло тоном пожестче: я мадама при деньгах, а ты обслуга, знай своё место! – Хорошей горячей еды да побольше. Нас пятнадцать.
    Я вот помнила о тех, кто с нами. А эти двое мозги растеряли на грязном полу «...опы».
    Ой, вы бы видели лицо Зиргаллии: надулась, как хомяк, а глаза такие злые-злые, порвала бы зубами, да нельзя. Прикид у неё боевой: меч на поясе, ножи в ряд, но боялись мы таких, ага. Посмотрела на неё взглядом ма – холодно так, уничтожающе: сначала дело сделай, выполни обязательную программу, а потом уж посмотрим, на мороженое тебе дать или за дерзость ещё какую-нибудь задачку для золушки подбросим, чтобы не расслаблялась.
    Фурия волосёнками синими тряхнула, фыркнула тихо, почти неслышно, и скрылась. Хотелось забросать Геллана вопросами. Да так, чтобы закопать его в них, но я только зубы сцепила. У меня голова закружилась и мухи чёрные перед глазами пронеслись. Но пусть лучше меня порвёт на части, чем я… А что со мной, кстати? Вот да, что за ерунда-то?..
    – Дыши глубже, – шепнула жарко Росса в ухо, и я представила, как она скалит зубы. Вот зараза, если она чувствует, Геллан тоже… Сзади хохотнул Сандр, а затем, легко перемахнув через лавку, уселся рядом:
    – Может, и шестнадцатого покормит прекрасная динь?
    Я с интересом уставилась на стакера. Прохвост. Но почему-то не хотелось его гнать в три шеи.
    – Что, поиздержался в дороге, стакер?
    – Ага, – легко признался он и улыбнулся. У него серо-синие глаза. Изменчивые. И волосы как на моей исторической родине – почти без этого зеосского попугайского окраса: пепельно-русые с едва заметными голубыми искрами. Вот не пряди, а отдельные волоски. Плоский живот и красивые руки, которые портили только обгрызенные до мяса ногти.
    Геллан тут же оказался рядом и без всяких объяснений взял и вклинился между нами. Сандр, правда, не возражал – охотно подвинулся. Зато возражала я.
    – Как-то невежливо, Геллан, мы вообще-то разговариваем.
    – Вы разглядываете друг друга, – холодно возразил он.
    – Ну и что? Это запрещено? – не осталась в долгу я.
    – От таких, как Сандр, порядочные девушки держатся подальше, – заявил его чурбаншество.
    – Ну, на виду у всех вряд ли ему удастся скомпрометировать мою э… целомудренность.
    Хотелось возражать Геллану бесконечно. Сделать больно. Но как пробить его невозмутимость, я не знала. Огляделась вокруг. Таверна почти пустовала. В углу спали два утомлённых солнцем путника – фаната Бахуса, чуть дальше мерили нас глазами два прилично одетых проходимца. Глаза, как у дохлых рыб – выпученные и сколькие. Нехорошо зачесалось внутри, на них глядя. Я невольно сжала руку Геллана. А так в таверне хорошо пахло едой, веяло уютом от тёмных стен и чистых, отполированных сотнями локтей столов. По стенам развешаны пучки трав и вязанки местного лука и перца – большие разноцветные косы гигантских размеров.
    Росса шумно плюхнулась рядом и, наклонившись вперёд, заговорила с Гелланом:
    – Часть еды придётся вынести. Мохнаткам и Офе заходить сюда нельзя. А в фургоне – полумёртвая Пиррия.
    – А ещё маг, кровочмак и муйба. Я знаю. Вы посидите, надо распорядиться. Долго не задержимся. Последи за Дарой.
    Я прям задохнулась, а Геллан осторожно высвободил руку и встал. Я проследила глазами, как пересёк он таверну и скрылся в неприметной двери – вошёл, сгибаясь чуть ли не вполовину. Парочка рыбин тоже проводили взглядом Геллана и о чём-то зашептались. Внутри зачесалось ещё яростнее.
    – Всё будет хорошо, – похлопала меня по руке лендра, но спокойствия в голосе не чувствовалось, скорее – хищное напряжение: зелёные глаза сверкали, ноздри подрагивали, словно прислушивалась Росса к чему-то, как дикая лань. А рядом расправил плечи Сандр. Барабанил по столу пальцами невольно, выбивая лёгкий, но нервный ритм.
    – Надо бы вещички собрать, – буркнул, скалясь, и, вскочив, собрал с соседнего столика разбросанные веером карты.
    Росса довольно хмыкнула. Стакер озарил её улыбкой и смущённо пожал плечами:
    – Ну, ты же знаешь: привычки с годами не меняются, а пристрастия становятся пагубными.

    Геллан
    Он только вошёл в двери, как тёплые руки тут же взяли в плен, а жадные губы прижались к его рту. Истосковавшийся долгий поцелуй. Подскочив, громыхнуло сердце. И вместе с ним он сделал шаг назад, мягко освобождаясь от объятий.
    – Не надо, Зир.
    Она посмотрела грустно, поправляя упавшую прядь с глаз.
    – А ты изменился, Гелл.
    – Мы были юны и беспечны. И давно изменились. Ты и я. Рад видеть тебя, Зир.
    – Но больше не любишь меня, – сказала тихо, лаская взором каждую черту его лица.
    Он прислонился спиной к стене, прикрыл глаза и запрокинул голову, обнажая шею. Не хотелось говорить, что никогда не произносил слов любви, даже в страсти. Даже когда понимал, что вряд ли кто будет так щедро делиться чувствами, как сумасшедшая, темпераментная ведьма, которая никогда не замечала его уродства и прощала скупость эмоций, холодную отстранённость и постоянную настороженную углублённость в себя.
    – Ты всегда была слишком добра ко мне, Зиргаллия. Я помню об этом. А я… ничем не заслуживал твоей щедрости. Я бы хотел…
    – Не говори ничего больше, Геллан, – перебила поспешно, комкая слова и мысли, страшась услышать то, чего не хотела бы. – Я слишком хорошо тебя знаю. И тоже помню всё. Как ты спас меня, выходил. Подарил больше. чем мог дать. Просто я всегда надеялась, что значу для тебя больше. Не хотела и не хочу сейчас слышать правду. Оставь иллюзии моей душе. Позволь, пожалуйста, думать, что… Ты понимаешь ведь, да?..
    Он кивнул, не в силах произнести вслух полуложь. Ему бы не хватило на это твёрдости. Пусть лучше останутся недомолвки, если ей так легче.
    – Ты влюбился, да, Геллан? – спросила то, что не собиралась, и резко прикусила губу, топнула ногой, злясь за неожиданно вырвавшиеся слова.
    Он стоял неподвижно – каменное изваяние, подпирающее стену. Напряжённые плечи, спутанные длинные волосы каскадом скрывают лицо.
    – Нет! Молчи! – приказала резко, но он и не собирался отвечать. Нелегко расставаться с прошлым. Тяжело знать, что делаешь больно дорогим людям. Тем, кто знает тебя настоящего, кто легко может держать сердце на ладони, не боясь обидеть или унизить, потому что не могут сделать этого.
    Миг. Мгновение. Вечность. Только дыхание, разделённое на двоих в тишине. Затем он отмер, отделился от стены, втянул воздух в лёгкие – осторожно, постепенно стряхивая оцепенение и напряжение.
    – Нас много, Зир. И мы не совсем удобные посетители. Моя сестра больна, и чтобы спасти её, нужно идти вперёд. Со мной мохнатки, деревун, маг и кровочмак. Муйба и вечная дева-прорицательница. Лендру ты видела.
    Тихий смешок, а затем нарастающий хохот:
    – Геллан, только ты мог собрать вокруг себя полностью несопоставимые вещи!
    – Люди не вещи, – холодно возразил он, понимая, что ничего плохого Зиргаллия не держала в голове. Слишком хорошо он её знал, но не хотел приближаться. Лучше подальше, на расстоянии.
    – А девчонка? Кто она?
    От неё разве скроешь?
    – Дара – небесный груз.
    Тихий возглас, а как эхо – второй, и звук разбившейся посуды.
    Геллан молниеносно скользнул в сторону и остановился, схваченный в плен крепкой ладонью боевой ведьмы.
    – Остынь. Это Индаруллина. Она своя.
    Девушка отчаянно покраснела и, не поднимая глаз, шмыгнула поспешно назад.
    – Пугливая, – тихо вздохнула Зир, – я вызволила её из передряги. Почти из такой же, из которой вытянул меня ты. Пристроила пока что здесь, но она совсем не умеет прислуживать. Слишком чистая. Ладно, – решительно хлопнула себя по бёдрам, – никому нет дела, кто и с кем путешествует. Все получат горячую еду. Я помогу тебе с запасами, потому что в городе ты вряд ли будешь популярен с такой свитой. Неспокойно сейчас.
    – А как ты попала сюда? – спросил, спохватившись: меньше всего Зиргаллия подходила на роль хозяйки таверны.
    Ведьма лишь плечом повела:
    – Осела случайно. Хозяин таверны любит меня, – сверкнула глазами, улыбнулась и добавила: – Я для него как дочь. Иди, Геллан. А я постараюсь угодить небесному грузу, – пропела язвительно, метнув понимающий взгляд. Он не дрогнул, не изменился в лице и вышел, чувствуя, как Зиргаллия смотрит ему в спину. Долго-долго, с привкусом горечи и сожаления.

    Дара
    Я не замечала, что ёрзаю на лавке. Казалось, Геллана нет вечность. Что он делал там, за дверью? С этой противной Зиргаллией? Могла думать только об этом и что-то такое рисовало моё воспалённое воображение, что совершенно не хотелось понимать и принимать. А когда он неожиданно вынырнул, я подскочила. Ну и пофиг, что лендра и Сандр посмеивались.
    – Всё в порядке, – краткость не сестра его, а мать родная. – Росса, позови Милу и Алесту.
    – А остальные? – растерялась я.
    – А остальным лучше здесь не появляться, – тихо пробормотала лендра и метнулась к дверям.
    Вскоре на столе появилась еда. Нельзя сказать, что мы голодали, но душистый хлеб с хрустящей корочкой, горячие булочки, сочное жаркое и вкуснейшие фрукты – праздник живота какой-то. А ещё густой суп со специями, нежная рыба в маринаде и салат из зеосских овощей, политый пряно-острой заливкой.
    Мы накинулись на еду, будто сто лет не ели. Мила раскраснелась и уписывала за обе щёки. Ну да, это не в замке по тарелке еду размазывать. Одна Алеста ела не спеша, словно  каждый день трескала деликатесы.
    – Ммм… за такую еду я могу простить ей даже то, что она на тебя вешалась, Геллан, – брякнула и тут же была обстреляна взглядами.
    Напряжённым – Геллана, он даже жевать перестал, посмотрел как-то пытливо, нахмурив брови, как будто искал на моём лице лишнюю пару глаз или второй нос. Любопытным – Милы. Девчонка расспросила бы, но побоялась рот открыть. Веселыми – Россы и Сандра. Последние вообще без конца улыбались да радовались не пойми чему.
    Мы ещё не расправились с супом, как в таверну ввалилась чересчур шумная компания. Мужики ничего так, крепенькие, морды только красные да похабные. И тут же присоединились к рыбоглазым. Как по мне, так эти двое их ждали. Мужичьё тут же принялось громко ржать, пить, заказывать еду.
    Они совсем загоняли стеснительную рыжулю, что старательно прислуживала в таверне.
    – Эй ты! – раздался пьяный бас, когда мы подобрались к жаркому. – Да, ты! – ткнул мужик большим пальцем в Сандра. – Не хочешь ли в пятигранники перекинуться?
    – Встанешь – еды больше не дам, – тихо прошипела первое, что на ум пришло: глаза у стакера полыхнули непонятно чем, а в груди у меня зачесалось с новой силой.
    – Прекраснейшая, ну что вы, – мягко сказал Сандр и учтиво поцеловал мои пальцы, измазанные жиром. – Не ради живота одного жив человек. Мужчины любят развлекаться. Почему бы не пощекотать нервы? Будьте снисходительны к слабостям, небесная дева.
    С этими словами он легко перемахнул через лавку и, поигрывая мускулами спины, отправился прямо к орущей компании. Мужиков вместе с рыбоглазыми насчитывалось одиннадцать.
    Мы проводили взглядом беспечного Сандра. За нашим столом стало тихо-тихо. Никто не жевал.
    – Шаракан, – выдохнул Геллан, и я поняла, что шоу начинается.

Глава 21. Игра в пятигранники. Геллан, Дара

    Сандр был если не последним, кого Геллан хотел бы встретить на пути, так предпоследним точно. Они попали в Братство почти одновременно. Ему семь, Сандру – на пару лет больше. Он – со сломанными рёбрами, беспомощный и хрупкий, Сандр – с разбитым носом, но неизменной солнечной улыбкой на устах.
    В Братстве не принято спрашивать, кто, откуда и по какому случаю попадал в стакеры. У каждого – своя история, нередко – мрачные тайны, а то и несколько трупов за плечами. Отбросы общества, изгои, негодяи, которым по воле Обирайны и по её же насмешке предстояло стать воинами против несправедливости.
    Никто не решился бы назвать стакеров воинами Света или Добра – слишком много раз приходилось им убивать, пусть и пугающую нежиль, а заодно и пару-тройку-дюжину мерзавцев прихватить стакеры не гнушались. Но так получалось, что давая клятву, больше не смели они разбойничать, насиловать или убивать ради жажды крови или собственного интереса, ради развлечения или по чьей-то прихоти.
    Став старше, Геллан смутно понимал: в Братство не попадали отпетые негодяи, переступившие за черту. Туда попадали те, у кого был шанс и сила переломить Обирайну через колено, в ком таилась энергия, балансирующая на грани разрушения и созидания.
    О Сандре он знал одно: разбитый нос мальчишка тогда заработал, отбиваясь от магов, что хотели уволочь его в свою Северную обитель на Острове. Случайно подслушал разговор брата Анассана и одноглазого Гия.
    Сандр не походил на доходяг, которых забирали маги. Да и по возрасту он явно выбивался из «предназначенных» для магов. Ему, по крайней мере, нужно было стать беспомощным калекой. Сандр же никак не вписывался ни в маги, ни в стакеры: физически здоровый, сомнительно, что сирота. Вряд ли девятилетний мальчишка мог грабить или убивать – делать что-то такое, за что ждала его виселица.
    Им слишком много поначалу приходилось находиться рядом, а потому Геллан пристально вглядывался в нового знакомца, чтобы понять: что в нём не так? Что за тайна привела улыбчивого, солнечного мальчишку в котёл стакерства? Почему не захотел стать всемогущим магом, а предпочёл взять в руки оружие и убивать? Хоть те, хоть другие – изгои, но у магов – могущество, а у стакеров – только убийства да кровь за плечами.
    Сандр и среди стакеров походил на случайную пташку – ветреного, воздушного птенца, случайно затесавшегося в стаю хмурых чёрных ворон. Лёгкий и улыбчивый, без тёмных колодцев в душе (так казалось), без мрачных провалов. Он не взял в руки меч или другое тяжёлое оружие, предпочёл лук и поющие стрелы да метательные ножи.
    Он и дрался не с яростью и злостью, а словно играючись, будто драка – это всего лишь захватывающий акт лицедейской пьесы, выступление на подмостках, где кипят настоящие страсти, но никто не дерётся и не умирает по-настоящему.
    У Сандра были тонкие хрупкие кости, а стакерство не знало жалости. Мальчишке часто ломали руки и ноги. Страдали пальцы – слишком нежные для воина, но Сандр никогда не плакал. Лишь темнели серо-голубые, изменчивые глаза да рот кривился от боли, а затем он снова улыбался.
    Поначалу хмурый Гий замучался сращивать его кости, бурчал да недовольно качал головой, пока однажды не привёл в святую святых старую лендру – чертовку в пёстрых юбках. Боша произвела фурор. Её не смущало, что она одна, а вокруг – суровое мужичьё да пацаньё, что цапаются и дерутся без конца и края.
    Она смотрела на тренировочные бои, хитро прищурив глаза, упираясь руками в необъятные бока и широко расставив ноги. Она появлялась, где хотела и когда хотела. Геллан чувствовал: Гий сто раз пожалел, что пригласил её в Братскую обитель.
    Боша и Сандр сразу нашли общий язык. Старая ведьма варила какие-то мерзкие отвары и пичкала ими Сандра и Геллана заодно. Он тогда не прятал крылья под жилетом-корсетом, и они порой больше мешали, чем помогали.
    – Ничего, сынок, привыкнешь. Тут главное баланс. Ничто не играет роли: ни вес, ни рост. Всё – тьфу. Главное – умение держать равновесие, сохранять гибкость тела. Да и души заодно.
    Почему Боша взяла и его под свою юбку, оставалось загадкой. Но она сразу же выделила двух разных мальчишек, хотя в Братстве к тому времени таких оболтусов насчитывалось до десятка. Геллана больше поучала да ловко скармливала собственные снадобья, а с Сандром почти мгновенно возникла, как говорят, любовь с первого взгляда.
    Это потом Геллан понял, что на Сандра так реагирует почти всё женское население Зеосса. У него была эта способность – влюблять в себя и, казалось, влюбляться во всех представительниц, что носили юбки. Какой-то нереальный магнетизм, против которого практически нет шансов устоять.
    Геллан кочевал между Братством и Верхолётным замком, появлялся и пропадал, пока Обирайна снова не отшвыривала его назад, в суровые объятья братьев. Сандр оставался со стакерами. И, как ни странно, они снова и снова оказывались в паре: нелюдимый отстранённый Геллан, выродок с крыльями, и улыбчивый Сандр, у которого, так думали многие, нет никаких проблем и драм.
    Позже Геллан понял: всё не так. Под лёгкостью и улыбчивостью есть тайна, но Сандр не спешил ею делиться. Лишь только время от времени обкусанные до мяса пальцы указывали на душевные терзания или внутренних демонов. Но когда они одолевали Сандра, Геллан так ни разу и не сумел уловить. Ни днём, ни ночью – никогда.
    После возвращения Геллана в последний раз – искалеченным уродом – поначалу мало кто верил, что он оправится от ран и окрепнет настолько, что сможет держать оружие. Первым, кто протянул жесткую руку, был Сандр. Не жалел и не давал поблажек. Поил его жуткой дрянью, после которой ехали мозги и приходили видения, заставлял подниматься и тренироваться, не обращать на боль и предающую искалеченную ногу внимания.
    Это Сандр заставил его спрятать крылья. чтобы сохранить баланс. Издевался, шутя, вечно подначивал, улыбался и вынуждал подниматься на ноги. Это Сандр видел его беспомощным, обливающимся потом, в бреду после особо жестоких битв. Может, поэтому, позже, Геллан инстинктивно пытался избегать улыбчивого стакера – свидетеля его слабости.
    Они разбежались резко – в разные стороны, исчезли из поля зрения друг друга. Колесили каждый своей дорогой, убивая нежиль. Геллан ни разу за прошедшие годы ничего не слышал о Сандре. И вот Обирайна снова столкнула их лбами.
    С самого начала идея с таверной Геллану не нравилась, но другого выхода не находилось: коням  и людям нужна передышка, нормальная еда. Да и для Пиррии не помешала бы остановка: все видели, что дорожная тряска плохо на ней сказывается. А в тавернах, прежде чем въезжать в город,  заодно можно узнать последние сплетни и слухи.
    Двое знакомых из прошлого в одном месте – явный перебор, но уже свершилось и ничего не изменить. Остаётся только следовать по меткам Обирайны.
    Два торгаша, судя по одеждам, не понравились Геллану сразу. Даре тоже – он видел, как девчонка без конца косилась на эту парочку с холодными глазами. В голове промелькнуло, что кого-то они напоминают, но память не спешила подсунуть правильный ответ. С двумя всегда можно легко разобраться, поэтому Геллан даже напрягаться не стал.
    Когда в таверну ввалились девять горлопанов, не совсем трезвых внешне и шныряющих глазами по пространству, он понял, что пора закругляться и уходить тихо, желательно незаметно. У него на руках – орава баб, мохнатки, маг, опальная сайна и кровочмак с фальшивой печатью. Уж лучше не конфликтовать и не привлекать к себе внимания.
    Однако, приказать Сандру он не мог. Как и не мог встать и уйти: слишком уж звенело внутри от неясной тревоги. А ещё он вспомнил, что Сандр при всей своей лёгкой улыбчивости никогда не пропускал вызов – даже самый крошечный или шуточный. И, как ни крути, одному с одиннадцатью лбами ему не справиться.
    – Не ради живота одного жив человек. Мужчины любят развлекаться. Почему бы не пощекотать нервы? Будьте снисходительны к слабостям, небесная дева, – высокопарно заявил этот мерзавец Даре и отправился к столу, где ждала его подвыпившая компания.
    Геллан замер. Уж ему-то он точно не говорил, что Дара – небесный груз. Откуда узнал, шаракан побери этого беспечного перекатиполя? Но об этом он ещё спросит, дайте только, дикие боги, выбраться из таверны.
    Краем глаза заметил, как Зиргаллия вывела и осторожно посадила в удобное кресло старичка – белого и сухенького, как выстуженный лист. Старик тут же надвинул шляпу на глаза, поправил узловатыми пальцами плед на плечах и аккуратно разложил длинные волосы на груди: пряди справа и слева, как уши у коня.
    Геллан поймал взгляд ведьмы и почти незаметно кивнул. Зиргаллия оскалила зубы в ответ: она понимала его без слов, тоже следила за слишком громкими посетителями, а заодно приглядывала за юной Индой, что прислуживала  старательно, но вела себя, как испуганный зверёк.
    – Дара, выведи Милу и Алесту и скажи, пусть седлают лошадей, – сказал очень тихо.
    Девчонка сердито сверкнула глазами:
    – Да щас, шнурки только поглажу и помчусь отсюда, как козла.
    – Дара, – хотелось встряхнуть или придушить маленькую непослушную дрянь.
    – Геллан. Я. Никуда. Не пойду. Я тебя здесь не брошу.
    После этих слов впору рассмеяться, если бы к этому располагала другая обстановка. Он понимал, что спорить сейчас – терять время, поэтому просто сверлил Дару глазами.
    – Я сама, – легко поднялась с лавки Росса. – Пусть остаётся, может, впредь будет умнее.
    Лендра без слов ловко подхватила под локотки Алесту и Милу и повела их к дверям. Если их уход и заметили, то виду никто не подал. Не окликнул, не пустил сальную шутку вслед. Это уже успокаивало. Впрочем, компании пока было не до этого: начиналась игра в пятигранники, а от неё лучше не отвлекаться, иначе можно проиграть, толком и не начав.

    * * *
    Пока Росса выводила Милу с Алестой, я осторожно пересела к Геллану и забормотала скороговоркой:
    – В них что-то такое… не пойму, внутри чешется, вот здесь, – приложила ладонь к месту между грудью и желудком. – Мы же его не бросим, да?..
    Геллан сжал челюсти и скрипнул зубами. Прикрыл глаза и выдохнул. Наверное, он считал про себя до десяти, чтобы не врезать мне. Я его понимала, но уйти не могла. Вот чудилось мне: уйду – и обязательно что-то случится. Хотя и так назревал в воздухе бабах – к гадалке не ходи.
    – Сядь подальше, Дара, отодвинься. А лучше вернись на место.
    Я молча пересела на противоположную лавку боком, чтобы наблюдать за Сандром. Дурацкая игра – эти пятигранники. Проще говоря – кости. Только не кубики с шестью гранями, а пятиугольники с двенадцатью. И не точки на них, а цифры – от одного до двенадцати. А так очень похоже, как в пиратских фильмах. Вместо стаканчика – круглая жестянка, а в ней – двенадцать кубиков, тьфу, пятигранников. Игрок трясёт этой тарахтушкой, как Скрудж копилкой, вываливает кости. И важно не просто выбросить цифры покруче, а ещё и быстро сосчитать сумму. Счёт велся двойной: сумма цифр и угадал-не угадал, если не угадал, то насколько ошибся. Выигрывал тот, кто и больше очков набирал, и со счётом дружит лучше.
    Короче, я вам так скажу: то ли они такие продвинутые, то ли исподтишка какие-то свои скрытые возможности применяли, но считали бойко, ошибались редко. И это при том, что счёт нигде не записывался, всё в головах держали. Я уплыла сразу – какие руки, какие ноги, когда там трёхзначные цифры крутились!
    Да мне, собственно, и не всё видно было. Но это так, слабая отмазка: ни в жизнь бы я не села играть в эту дурацкую игру. Хотя бы из чувства самосохранения моего любимого эго.
    Сандр сидел спиной. Расслабленно. Вскоре стало понятно, что ни одному бугаю с ним не тягаться: и в сумме у него побольше очков выходило, и считал он как бог: чётко, почти моментально выдавал цифру.
    Естественно, играли на деньги. И уже после третьего захода я стала ждать, когда бабахнет. Ну, раз могло повезти. Но три раза подряд – попахивало мошенничеством.
    – А кажись ты жульничаешь, стакер! – заорал детина с шевелюрой кирпичного цвета и огромными кулачищами. – Видать плохо учили тебя играть в пятигранники в вашей богадельне! Сдается мне, ты, как баба, подколдовываешь, чтобы выиграть!
    Собравшиеся дружно зашумели, соглашаясь с речью сотоварища.
    – А ты сначала докажи, – хладнокровно ответил Сандр и сгрёб деньги со стола.
    – А и докажу! – пенился кирипичный. – Бросай пятигранники ещё раз, стакер! Сейчас мы последим за тобой, тоже не в хлеву с хаврами родились, мамок-ведьм имеем! И посмотрим, как ты выкрутишься!
    Я представила, как улыбается Гелланов брат по оружию. Напряжённо смотрела, как берёт в руки жестянку, собирает в неё разбросанные по столу кости, встряхивает небрежно.
    – Дара. Когда начнётся, забейся лучше в угол, – это Геллан обо мне беспокоится.
    – Он что, правда жульничает? – полюбопытствовала я.
    – Нет, но это не имеет значения. Сандра обыграть почти невозможно. Если ему падают плохие цифры, то он добирает очки безупречным счётом. Мне кажется, они знают его. Не меня позвали играть, а Сандра.
    – Вот и я так подумала. Эти, рыбоглазые, следили за нами. А потом резко компашка подвалила. Как специально.
    – Рыбоглазые?..
    Геллан нахмурил брови, вертикальная черта опустилась до переносицы, а потом в глазах мелькнула догадка.
    – Ша-ра-кан… – процедил он сквозь зубы по слогам. И во взгляде застыл холод.
    Он знал, кто они, посетители таверны «Опа». Вот уж, верь или не верь говорящим названиям, но прям «...опа» – и всё тут. Я не рискнула сейчас спрашивать, потому что Геллан готовился. И ведьме за стойкой кивнул, а та кудрями тряхнула в ответ. Не знаю, как Геллан, а эта липучка явно хотела мечом помахать.
    Повисла почти тишина. Только дыхание шумное, напряжение неимоверное. У мужиков аж волосы поднялись – я не шучу! Будто кто магнитом потянул. И только противный скрежет костей по жестянке. И руки Сандра, за которыми следили все, даже пьяницы в углу очнулись и таращились.
    Он опрокинул жестянку мягко, как чашу с водой наклонил. На стол высыпались пятигранники. Двенадцать штук. Застучали по дереву, переворачиваясь. И с последним ударом кости, Сандр насмешливо, но чётко произнёс:
    – Восемьдесят семь. Пересчитывайте. Думаю, никто не может упрекнуть, что я применял способности, потому что они не нужны тем, у кого голова на плечах и мозги на месте.
    Собственно, оскорбления были уже лишними, но Сандр и так понимал, что найдут другой повод, чтобы сцепиться.
    – Да ты издеваешься, стакер! – завизжал на высокой ноте мужик с грязными пепельными космами и хищно раздул ноздри.
    С этими словами игроки вскочили на ноги, а Сандр продолжал сидеть, развалившись на лавке. Ему только попкорна в руках не хватало. Кто-то двинул ногой, выбивая лавку у стакера из-под задницы, но он уже приготовился к подобному и одним прыжком заскочил на стол.
    Начиналось шоу с мордобоем. Одиннадцать против троих, если считать Геллана и Зиргаллию. И пять зрителей: я, дрожащая у стены рыжуля, два проспавшихся алкаша и дедулька, мирно дремавший в кресле, что стояло за деревянной стойкой.

Глава 22 Избиение младенцев. Сандр, Дара

    Сандр заранее знал, чем закончится появление громкоголосых посетителей. Пошёл бы он играть в пятигранники или нет – без разницы. Игра давала возможность сосредоточиться и правильно просчитать все действия. К тому же, он надеялся, что Геллан уведёт женщин. Не поможет ему, нет, но хотя бы даст возможность не думать о других. Правда, с одиннадцатью самый стакерский стакер не справится бы, но для этого существует тактический манёвр – отступление, а попросту – бегство.
    Сандр не страдал излишней гордыней, умел изворачиваться и хитрить, когда обстоятельства складывались не в его пользу. В позу встают пафосные дураки, а Сандр считал себя умным стратегом.
    Краем глаза заметил, как покинули таверну Росса, сестра Геллана и изящная дева-прорицательница. Геллан остался – это плюс. Не вышла девчонка – это минус. Наподдать бы ей за строптивость, а Геллану – за бесхребетность, но приходилось радоваться тому, что есть.
    В особо драматический момент обязательно нужно расслабиться, чтобы противник думал, будто ты – беспечный и самовлюблённый дюк. Когда мужланы вскочили на ноги, Сандр развалился на лавке, словно скучал. Как только ударом ноги лавку из-под него выбили, он спружинил и одним рывком вскочил на стол, развернулся в прыжке, чтобы не стоять спиной к противнику, но оружие пока выхватывать не стал.
    До сих пор оставалось загадкой: мужики слишком выпили или держали в рукавах весомые козыри. В здравом уме на стакеров даже собаки не кидались. А эти точно знали, что в таверне – два стакера. Что-то было не так.
    – А может, не надо? – произнёс задушевно, лучезарно улыбаясь, уже понимая, что время для разговоров прошло: бывшие партнёры по игре выхватили колотушки.
    Торговцы отскочили к стене, подальше от стола.
    – Только без фокусов. Брать живым, – скомандовал тот, что повыше, – и разделитесь: второго тоже захватите.
    Сандр всё понял. Сейчас очень важно, чтобы ни одна колотушка не прикоснулась ни к нему, ни к Геллану. Как только огромные ручищи дотронулись до стола, он оттолкнулся ногами и, сделав в воздухе умопомрачительное сальто, приземлился на ноги позади нападавших.
    – Берегись! – крикнул громко. – Это охотники за стакерами!
    Но по глазам Геллана понял, что тот уже догадался.
    Мужики с колотушками наступали. Решили массой задавить, зная, что стакеры не убивают людей. По крайней мере, не сразу и не преднамеренно.
    – А ну пригнитесь, мальчики! – зычно гаркнула ведьма, и Сандр с Гелланом послушно присели на корточки.
    – Я отвлеку, – прошипел Сандр сквозь зубы.
    Над головами просвистел первый стило.


    * * *

    Всё случилось слишком быстро. Я успевала только вытаращенными глазами водить туда-сюда. Синеволосая один за другим метнула ножи.
    – Стакеры не убивают, а я – да! – хохотнула она.
    Узкое лезвие воткнулось в глаз одному из нападавших и, кажись, он навсегда выбыл из борьбы; второй нож нашёл пристанище в шее грязноволосого, третий застрял в плече, и детина выронил колотушку, изрыгая, судя по всему, проклятия. На всё про всё – секунд пять. И тут с воплем вскочил на ноги дедуля из кресла:
    – И-и-и-и-и-и-я! – провыл он на такой высокой ноте, что захотелось заткнуть уши, и выбросил поочерёдно вперёд обе руки с кнутами, что выстрелили как серпантин из засады и захлестнулись на шеях ещё двух бугаёв.
    Дедуля резко дёрнул кнуты на себя – и, захрипев, парочка повалилась мордами в пол.
    В это время Сандр поднялся и швырнул что-то прямо под ноги оставшимся мужикам. Пол пошёл трещинами и распался. Я нервно сглотнула: посреди таверны, в разломе, зияла бездонная пропасть, из которой вырывались языки пламени. Дохнуло жаром. Оставшиеся невольно попятились к стене напротив. Там и достал их меч Геллана, что, перекатившись вперёд кувырком прямо по огненной пропасти, крутанулся у самой земли и полоснул мужиков по ногам. Одна из колотушек врезалась ему в бок, и Геллан упал, ловя ртом воздух.
    – Геллан! – взвизгнула я, но кинуться к нему не успела: рыбоглазые, что всё время стояли у стены и наблюдали, неожиданно оказались рядом. Подобрались незаметно, пока мы глазели на происходящее.
    Рыжуля встрепенулась, распрямила плечи и… чёрт, я не знаю, что это было. Она вроде как закричала, но без звука – прямо в полуоткрытый рот одному Рыбьему глазу. Словно воздухом накачивала, пока у того глаза из орбит не полезли и кровь не пошла носом и из ушей.
    Второй прыгнул на меня. Я пискнула. Он схватил меня за шею и потащил, прикрываясь мною, как щитом. В глазах потемнело. Дышать стало нечем. У бедра завибрировало. Слабыми пальцами я нащупала рукоятку, выхватила кинжал и, зажмурившись, воткнула обидчику в руку. В лицо брызнуло горячим, но хватка ослабла.
    Меня подхватил Сандр и впечатал кулак обидчику в лицо. Тут распахнулась настежь дверь, что-то серое пронеслось по таверне.
    – А-а-а-а-а-а-а… – только и смогла проблеять я: ровно по центру стоял мой горшок с мимеей и сидел, растопырив уши, Пуфик – мерцатель радужный. Животное заурурукало, подвывая хрипло, мимеи тут же раскинули во все стороны ветки-лианы. И уже не казались они милыми кудрявыми завитушками – хищные змеи, звенящие на одной ноте, опасные и беспощадные. Лианы тут же выстрелили во все стороны, как кнуты дедулькины из кресла и, спутав по рукам и ногам всех уродов, подтянули их к себе.
    Я стояла на коленях. Меня качало и тошнило. В общем, хороший, наверное, был завтрак, но с ним пришлось расстаться тут же, на полу.
    Это… кровищу хорошо в фильмах смотреть. Когда ты в кресле, а всё остальное – на экране.
    – Зашибись! – выдохнула я, поднялась на ноги и, шатаясь, кинулась к Геллану, что неподвижно лежал возле стены, странно закатив глаза.
    – Геллан, Геллан, – позвала и провела ладонью по лицу. Руки у меня тряслись. – Ты же живой, да? Очнись, пожалуйста. Ну, пожалуйста!
    Ревела я белугой, умываясь слезами, но Геллан не шевелился.
    – Бесполезно, – мрачно сказал Сандр, и я кинулась на него с кулаками: – Это всё из-за тебя! Если бы ты меня послушался, не пошёл играть, ничего бы этого не было!
    Сандр поймал мои руки и попытался обездвижить, я лягнула его ногой.
    – Дурак! Болван! Кретин! Идиот безмозглый! – орала и брыкалась изо всех сил.
    – Успокойся, Дара, он жив, жив, отключился на время.
    Но я его не слушала и не слышала. Порвать на клочки, уничтожить!
    – Молчать! – властно гаркнула ведьма.
    И стало тихо. Всхлипывая, я обмякла в руках Сандра. Тот осторожно отпустил мои руки, прижал к себе и погладил по голове, как маленькую.
    – Всё кончилось, успокойся, – прошептал он.


    * * *

    Наверное, бывали свалки и покруче, но не в таком убогом почти замкнутом пространстве. Одиннадцать тел, обездвиженные мимеями, напоминали коконы гигантских бучек. Троим точно уже ничего не грозило: отправлялись души (или что там хранилось в их тушах) по Небесному Пути ввысь. Двое – сражённые стило Зиргаллии, один – от беззвучного крика драконицы Инды. Вот вам и тихоня-скромница.
    Девчонка подняла зарёваное лицо – нос и губы распухли, слёзы смешались с кровью торговца. Сандр ладонями вытер ей щёки и, наклонившись, поднял с пола обгоревшую по краям карту.
    – Спасибо, спасительница, – пробормотал, пряча её в глубокий карман.
    Двое пьяниц, отклеив задницы от лавки, пятились к выходу, воровато озираясь на тёмный шар, что, набухая, рос над свалкой тел. Их нельзя отпускать – разнесут небылицы по всему городу. Но сделать ничего не успел: на пороге замаячила высокая фигура в плаще до пят, в капюшоне и с дырой вместо лица.
    Пьяницы замерли. Человек поднял руки, что-то пробормотал и покрутил большими пальцами возле лиц несчастных, словно ввинчивая что-то. Затем взял любителей драна, застывших и покорных, за руки и вывел как послушных детишек наружу.
    Дара шумно сглотнула. Ну, хоть рыдать перестала. Затем девчонка отлепилась от Сандровой груди, подошла к шару, осторожно приняла его в ладони и медленно пошла к выходу. Следом за нею метнулась серая тень. Сандр моргнул.
    – Шаракан, – буркнул он и, отступив на шаг, оглядел таверну.
    Зиргаллия стояла возле стойки, небрежно облокотившись и нехорошо скривив рот. Рядом прилепился дед и нежно похлопывал её по руке. Драконица, потупив глаза, сникла возле стены. Напротив лежал Геллан. Под панно из лука и перца, справа, валялись спеленутые тела, стоял горшок и сидел мерцатель, сочно похрустывая бело-голубым побегом.
    В раскрытые двери вошла муйба и двое мохнаток. Муйба осмотрела Геллана, покачала головой и приказала:
    – Выносите, грузите в фургон. Разберёмся.
    – Ну и натворил ты дел, стакер, – прорычала синеволосая, – ведь за тобой охотились. Перед кем ты так провинился, вертихвост?
    Сандр развёл руками и улыбнулся:
    – Да вроде как нигде не наследил, прекраснейшая. Тих и скромен, как янгель.
    – Ага. То-то и видно. Мутный ты, как дешёвый дран.
    Он хотел возразить, потому что, как ни напрягался, не мог понять, почему охотились за ним. Сандр скитался больше года как простой путник. Ни разу не подрабатывал стакерством и старался не выдавать себя ни словом, ни делом. Эти изначально знали, кто он. Смутная догадка промелькнула в голове.
    – Думаю, ты сама меня выдала.
    Зиргаллия насмешливо шевельнула бровями.
    – Это ты назвала меня стакером, а после этого пошло и поехало.
    Зиргаллия иронично закатила глаза:
    – Да на тебя стоит только взгляд кинуть, как сразу всё ясно.
    – Не так всё очевидно, прекраснейшая, – возразил он. – К тому же, я бывший стакер.
    – Не будем гадать, – сверкнула ведьма зубами, – допросим одного из торговцев. Он вроде жив.
    Да. Не считая троих покойников, остальные живы-живёхоньки. Что только с ними делать, Сандр пока не представлял. Вошли девчонка, Капюшон и Росса.
    Дара о чём-то шепталась с мерцателем, не замечая, как напряжённо смотрят на неё обитатели таверны. Даже рыжуля перестала пялиться в пол и следила за каждым жестом Небесной.
    После «переговоров» мимеи начали отпускать бандитов по одному. Мёртвых Росса и Капюшон оттащили в сторону, живых – связали верёвками. Последним освободили живого торговца с Дариным стило в ладони. Росса хотела вытащить оружие, но оружие, мигнув красным, отшвырнуло лендру в сторону.
    Драконица ахнула.
    – Придётся тебе самой, – сказала Росса Даре и развела руками.
    Девчонка побледнела, кивнула и подошла к связанному. Тот смотрел на неё с ненавистью. Дара схватилась за рукоять, закрыла глаза и вытянула нож. Её трясло. Так она и выскочила за дверь – со стило в вытянутой руке, словно Небесная брезговала и несла что-то очень мерзкое.
    – И что с ними делать? – передёрнула плечами Зиргаллия. Одиннадцать человек – не букашка в густой траве.
    – Мёртвых похороните тихо, а этим я сотру память, как и пьяницам. Ничего не вспомнят. Сай и Вуг отвезут их подальше. Допрашивайте.
    Всё оказалось много проще, чем рисовалось. Двое рыбоглазых действительно оказались охотниками за стакерами – жадными и понадеявшимися на удачу. В «Опа» зашли позавтракать и узнать сплетни, а тут два стакера сразу. Сандра выбрали, потому что показался менее опасным и без оружия. С подельниками держали магическую связь, поэтому те заявились в таверну быстро. Игру в пятигранники затеяли, чтобы не привлекать внимания: напились, играли, обвинили жулика, подрались, спокойно забрали нужное тело. У свидетелей – никаких дурных мыслей и догадок.
    Он был слишком болтлив, рыбоглазый торговец. И не скрывал гнусной улыбки и превосходства в глазах. Что-то опять шло не так.
    Капюшон отвёл Сандра в сторону.
    – Он уверен, что рано или поздно будет по его. Знает, что его не убьют, а поэтому думает, что найдёт нас и добьётся своего.
    – Ты же сказал, что сотрёшь память.
    – Не всё так просто, – покачал головой Капюшон. – Где-то не здесь есть маг. И, полагаю, он – главная фигура. Магические колотушки, парализующие стакеров, магические кристаллы для связи – не просто купленные вещи. То, что стёрто, всегда можно восстановить. Вопрос в силе.
    Сандр растерялся. Слишком сложно и запутанно для простых бандитов, промышляющих ловлей воинов.
    – Я не смогу их убить, – отрезал без обиняков, – и Геллан тоже. У нас другая цель и свой кодекс. И то, что мы бывшие роли не играет.
    – Потому что стакеры бывшими не бывают, – произнёс тихо странный Капюшон. – Я знаю. Я хотел убрать воспоминания последних суток. В любом другом случае этого было бы достаточно. А придётся убить всё добела. Так, чтобы имени своего не помнили. И тогда их маг может хоть на костях сплясать – ничего не добьётся, но, к сожалению, будет знать: что-то случилось.
    – И продолжит ловить стакеров, – Сандр повёл плечом, словно ему что-то мешало. – Но стереть память лучше, чем убить. А кто предупреждён, будет оглядываться.

    Маг кивнул и направился к бандитам. Росса их перевязала. Заботливая лендра. И снова – тихое бормотание и ввинчивание большими пальцами в лоб невидимых шурупов. Капюшон не поленился, проверил каждого. И у всех на шеях нашёл кулоны зеленоватого света. Не прикасаясь, колдовал и с ними. Что делал – не понять, только вспыхивали и исчезали золотисто-красные нити да время от времени сквозняк гулял, словно на улице буря, что распахивает двери и врывается в жилище на правах хозяйки.
    – Вам надо уходить, стакер. Припасы погружены, мёртвые найдут пристанище поглубже и подальше. Эти, – она кивнула в сторону тел, – ничего не будут помнить. Уходите.
    – А ты?.. – спросил невольно, сомневаясь, что здесь вообще кому-то стоит оставаться.
    Ведьма криво усмехнулась:
    – А что я? Жила и буду жить. Как и до вас. Тем более, я не могу бросить Миркама.
    Зиргаллия нежно погладила старика по плечу, а тот улыбнулся ей и принялся деловито скручивать кнуты. Пальцы старые, а движения точные.
    Обмякшие тела вытаскивали наружу мохнатки.
    – Я должен и вам облегчить память, – сказал маг, – хотя бы лица и события уничтожить. Иначе всё зря.
    Зиргаллия вздохнула:
    – Надо – значит сделай. Но чуть позже. Вначале я хочу поговорить с Небесной.
    Она щёлкнула пальцами и застенчивая рыжуля пошла за нею вслед, как привязанная. Сандр проводил их глазами. Дед Миркам доверчиво подставил лоб под руки Капюшона.


    * * *

    Я выронила кинжал, как только выскочила из таверны. Рухнула рядом и сидела, покачиваясь, словно болванчик. В голове звенело. Хотелось вымыться и забыть обо всём. А ещё лучше – оказаться отсюда подальше. Желательно дома, в своей постели. И понять – это дурацкий сон.
    – Развезло тебя, – произнесла тихо Алеста и присела рядом.
    Лицо безмятежное, чистое, без тени волнения. Ну да, ей же не пришлось видеть… Хотя кто мне доктор: я тоже могла уйти и досвидос. Отсиделась бы на заднем дворе, как все. Ничего бы не знала.
    Она погладила меня по грязной руке. Сочувственно и без тени брезгливости. Не побоялась притронуться к засохшей крови. И это согрело лучше слов.
    Мы сидели молча. Плечо к плечу. И её красивая белая ладонь – на моей, в пятнах крови. А внутри потихоньку развязывался узел, становилось легче дышать.
    – Иранна сказала, с ним всё будет хорошо. Отойдёт. Он сильный.
    Я кивнула без слов. Не первый раз Геллан валяется. Тогда, на крыльце, раненый когтями Вуга; позже – после битвы с кольцеглотом; а потом – в беспамятстве после стычки с Дирмарром. Иранна мудрая, Иранна не соврёт. Геллан очнётся – и всё станет, как прежде…
    Я зациклилась и повторяла слова по кругу, как будто пластинку заело. Ни о чём не хотела и не могла думать.
    Поглощённая мыслями, синеволосую Зиргаллию заметила, когда та заслонила солнце. В отдалении маячила рыже-розовая Индаруллина. Алеста тихонько поднялась и растворилась. Я одна. И ведьма надо мной. Пришлось вставать с земли.
    Она такая эффектная, ладная. Всё при ней: грудь, талия, бёдра, ноги крепкие с красивой формой икр, а глаза – утопиться с головой на веки вечные. Не зря Геллан на неё повёлся. И я… растрёпанный воробей – без груди, но с попой. Короче, лучше об этом не думать.
    – Вам нужно уезжать, – сказала она, помедлила и добавила: – Заберите с собой Инду. Ей не место здесь. Давно ломала голову, куда бы её пристроить.
    Я кивнула. Человеком больше, человеком меньше. Будь Геллан на ногах, спрашивал бы кто меня. Нашла вожака стаи, блин.
    – И… береги его, слышишь, – произнесла быстро, словно боялась, что не успеет или испугается. Тряхнула кудрями, крутанулась на месте и ушла назад в таверну.
    Я смотрела ей вслед. Когда Айболит притронулся к руке, даже не вздрогнула. Мягкая паучья лапка. Тёплая. Он сыт, как никогда. Ещё бы.
    – Ты напоила его кровью, – спрашивает и, наклонив голову набок, внимательно рассматривает кинжал.
    – Да уж, пришлось, – буркнула, содрогаясь.
    – Возьми стило, Дара.
    И голос у него такой – мягкий, но властный и подчиняющий. Я могу не слушаться, возражать и бухтеть, но только вздыхаю, поднимаю кинжал с земли и вкладываю в ножны. Я же помню: это не просто железяка.
    – Всё идёт, как должно. Всё повторяется, хоть и не стоит на месте, – загадочно изрекает кровочмак. Философ недобитый. Хочется сбрить его, сказать какую-то гадость, но я только машу рукой и иду к фургону, где лежит парализованный Геллан.
    Нет ничего важнее человеческой жизни. Но об этом не задумываешься, когда тебе пятнадцать. Кажется, будешь жить вечно и всегда. До тех пор, пока жизнь не приложит тебя хорошенько мордой об стол. И тогда понимаешь: жизнь – штрих, который легко смазать или стереть. Жизнь – глоток воды из чистого источника. И лучше пить, пока есть возможность, чем экономить, страдая от жажды, или смачивать губы в лужах. Лучше пить, наслаждаясь. Потому что завтра у тебя может уже и не быть.

Глава 23 Вторая попытка. Лерран

    Он радовался бессловесной прислуге – вышколил, научил не совать нос не в свои дела, не трепать языками без дела. Если кто и заметил, в каком виде Лерран прибыл в замок, вида не подал, глазом не моргнул.
    Смывая раздражение под холодным душем, он постепенно успокаивался. Тело – инструмент, а чувства подчинены разуму. Вдох и выдох – помогает, а упражнения заставили трепетать каждый мускул. К обеду Лерран стал прежним – холодным мерзавцем, которого боялись и подчинялись если не взгляду, то улыбке, жесту, смотря какие цели перед собою он ставил.
    Как ни странно, у него не было чёткого плана. Все выстроенные рядами действия ломались, как сухой хворост, если дело касалось Верхолётной Долины и замка. Поэтому Лерран решил не сушить голову, просчитывая хода и разматывая стратегическую ленту запасных поворотов.
    Решил действовать по обстоятельствам и полагаясь только на вдохновение. Он сам от себя подобного не ожидал, но чувствовал: так будет вернее. Не собирался сдаваться – не в его привычках, и только заунывный голос, эхом выводящий слова колыбельной, вызывал внутреннюю дрожь, которую он давил, как червяка под ногами.
    Лерран решил выспаться, а с рассветом снова отправиться в путь. После ужина он спустился к Лимму – давно не посещал чокнутого изобретателя. Внизу ничего не изменилось: Лимм всё так же был погружён в себя, но не танцевал, как обычно, а сидел за столом, подперев щёку кулаком. Глаза его не дрогнули, когда Лерран протиснулся в низкую дверцу, – смотрели в пространство; свет отражался в неподвижных зрачках и что-то такое тёмное плескалось там, отчего хотелось поёжиться.
    – Лимм, – позвал тихо, привлекая к себе внимание. Учёный дрогнул, из глаз ушла отрешённая муть.
    – Тебя долго не было, Лерран. Надеюсь, бесполезная возня не отвлекла тебя от цели?
    – Не всё сразу, Лимм.  Земли и замок – мои, осталось подчинить людей и камни, и тогда станет  проще.
    Лимм глухо рассмеялся, задрав голову к потолку. Тряслись лохмы, дёргался выпуклый кадык.
    – Зачем тебе эти докучливые заботы? – сказал резко, прервав смех, – зачем тебе люди и замок в облаках? Лишняя обуза, отвлекающая от главной цели.
    Лерран долгим взглядом посмотрел Лимма.
    – Ты думаешь, что знаешь, к чему я стремлюсь? – оскалился нехорошо и опасно. – Ты никогда не задавался этим вопросом. Надеюсь, и дальше не станешь подталкивать меня и требовать поспешных шагов.
    Лимм прикрыл глаза, зелёный огонь сверкнул и спрятался под тяжёлыми веками, сделав блаженного похожим на древнюю ящерицу.
    – Мне казалось, ты хочешь большего, чем какая-то ничтожная долина. И владение ею – лишь способ подобраться к солнечным камням.
    – Так и есть, – ответил резче, чем хотелось. – Так и есть, Лимм. Но хорош же я буду, если замахнусь на большее, не сумев подчинить меньшее. Кто не умеет властвовать в собственных землях, ничтожен и жалок. Поэтому я не спешу. Не спеши и ты, гениальный изобретатель. Я знаю: тебе не терпится испытать мощь и силу своего детища, но всему своё время. И оно ещё не настало.
    – Конечно, тебе виднее, властитель Лерран, – пробормотал Лимм, становясь вялым и безразличным, погружаясь в пучины собственных мыслей.
    Ещё миг – и он ускользнёт за грань, туда, где голос Леррана не способен достать и достучаться. Но перед этим на губах Лимма рождается улыбка – кривая, блуждающая, похожая на насмешку. Улыбка презрения и превосходства. А потом всё становится обычным: ушедший в себя сумасшедший, размахивающий руками и бормочущий какие-то бессвязные слова, похожие на бред. Но Лерран успел зацепиться за  изогнутые по-особому губы. Что это? Неверная игра света? Или?..
    Он уходит молча, покрепче припечатывая рукой непослушную мейхоновую дверь. Нет, Лерран никогда не был легковерным дураком, и поэтому делает зарубку в мозгах: с этим надо разобраться, быть внимательнее, следить пристально. Лимм второй раз слишком разумно рассуждает и суёт нос туда, куда, казалось бы, не должен смотреть его гениальный ум.
    Лерран бродит по замку и взвешивает слова чокнутого. Нет, он не хочет идти по трупам. Зачем? Правильнее – подчинить, подмять, заставить себя уважать. И тогда двигаться дальше, имея за спиной какой-никакой тыл. А в том, что помощь будет, он не сомневался. Особенно, когда исполнит своё обещание и вернёт Долине ардов – незаконнорожденных отпрысков Пора.
    Долина оплакала души ушедших в небытие шестидесяти шести детишек в возрасте от девяти лет до младенчества. Лишь только Ви знала, что её сын жив. И то только потому, что Леррану выгодно было иметь приманку для манипуляций.
    Старших отправил в поселение. Младших держал здесь, в замке, в самом дальнем крыле, куда никогда не заходил без особой на то надобности. Привёл нянек из Облачного Ущелья – и выкинул из головы до поры до времени всё, связанное с этой историей.

    Говорят, Пор до женитьбы на Аме был совсем другим. Не нежный янгель, но и не чудовище, в которое превратился, как только связал себя узами. Что сломало его? Нелюбовь Амы? Но Пор знал, что Ама не любила его. Слишком много власти и беззащитность тех, кого он обязался защищать? Возможно. Веских причин для перерождения не существовало, однако Пор неуловимо изменился в худшую сторону, как только переступил порог Верхолётного Замка. Начал пить и поколачивать жену и пасынка. Срывал дурное настроение и на жителях Долины.
    Не сразу, но к его развлечениям подключилось и насилие. Он портил девок с той же яростью, с какой лупил всех, кто попадался под руку. Естественно, начали рождаться дети – полукровки от мохнаток и деревунов, яркоголовые арды от медан. Пор смотрел на это сквозь пальцы, пока в очередном пьяном бреду не привиделась ему какая-то опасность. И тогда задумал он избавиться от детишек. Пустить пеплом в небеса или утопить как котят – раздумывал всерьёз и обстоятельно.
    Лерран так и не понял, откуда Пор знал, где его дети, а где нет, но своих он отделял не раздумывая, собирал не дрогнувшей рукой и ни разу не усомнившись.
    – Зачем тебе такой грех, Пор? – спросил он тогда, уже вынашивая план. – Одно дело тиранить на своих землях, другое – убивать младенцев. Если весть о твоих бесчинствах разнесётся ветром, прибудут гардии, чтобы вершить суд. Отдай их мне. И я сделаю всё тихо. Подпишем бумаги – и концы в воду.
    И Пор согласился. Лерран вывез перепуганную насмерть ораву под кровом ночи. А перед этим они пили с Пором на берегу озера и жгли костры. И ни одна медана не могла пробиться к ним – бились в силовое поле и падали зверьками. Лерран с насмешкой следил за их самоотверженностью: человеческие самки готовы ради детёнышей на всё, даже расшибить лоб, даже умереть. Но никто от них не требовал этого. Дети исчезли и, наверное, не было в Долине дома, где бы не проклинали Пора.
    Лерран же изначально не собирался убивать. Он не воюет с младенцами. Разбросал среди своих медан, зная, что однажды сможет использовать ублюдков в своих целях. И вот этот момент настал.
    Лерран не надеялся, что его сразу полюбят и примут как героя. Однако, на благосклонность и благодарность вполне можно рассчитывать.
    Он уснул, катая мысли, как шары, но триумфальное шествие в Долину решил отложить – пусть помучаются. Ожидание чуда делает сердца мягче, а благодарность – выше небесного свода. Сейчас важно подчинить замок и его обитателей.

    На рассвете Лерран отправился в Облачное Ущелье, сделал распоряжения, проявил внимательность властителя, проигнорировал сухо поджатые губы собственных медан: за пару лет бабы успели прикипеть к чужим ардам душой и сердцами – глупое бабьё. Толку, что наделены силой: когда дело касается ничтожных сопляков, становятся похожими на грязь возле луж. Такие же безмозглые, прилипчивые и бесполезные.
    В путь отправился не один, взял с собою пару крепких конюхов, четыре бессловесные девицы, что тенями прислуживали в замке, да тройку хватких медан, умеющих управлять хозяйством. Для начала – надёжные и нужные люди, а дальше станет много проще и легче.
    Появление Леррана с людьми незамеченным не прошло, однако лишней суеты не вызвало. Всё те же унылые лица в пол, внешне покорные. Никто не посмел спросить о бегстве на рассвете. Интересно: они слышали колыбельную? Может, подобные песнопения по ночам привычны для обитателей Верхолётного?
    Жаль, нет здесь верного, своего человека. Или хотя бы трусихи Ви – та бы выложила секреты. Хотя, памятуя о её изворотливых недомолвках, ожидать правды вряд ли стоило. Да и при посещении замка в качестве гостя подобных неприятностей Лерран не помнил. Но тогда он был гостем, а сейчас – властителем. Отчего-то же запил Пор в своё время? Но Лерран не таков: пить, чтобы заглушить страх, не собирается.
    Его люди, получив чёткие указания, рассосались по замку, прилепились к обитающей прислуге, чтобы получить нехитрые наставления.  Всё шло чередом.
    После обеда он снова вызвал деревунов. Унылые зелёные столбы, похожие, как штамповка на коровьих шкурах.
    – Мы отправляемся в сад, – сказал прямо, – и будь я проклят, если не попаду туда с вашей помощью.
    «Ты и так проклят», – прошелестело в мозгах. Он недоверчиво тряхнул головой. Слишком слабо, чтобы быть чьими-то мыслями. Слишком отдалённо, чтобы принять за веру.
    – Один впереди, двое ведут меня за руки, четвёртый – сзади.
    Деревуны ослушаться не посмели. Шли по дорожке, калитка сада приближалась. В какой-то момент деревунов начало ломать – дёргались, как припадочные, падали на колени, и руки б из его ладоней вырвали, если бы он не держал их слишком крепко. Глаза умирающих животных. Из носа – зелёная кровь брызнула, но ему было всё равно.
    – Двигайся! – приказал деревуну, что шёл впереди. – А ты – руками в спину! – гаркнул тому, что сзади. А этих поволок за собой. Что ему, сильному и тренированному, стоит тянуть два тонких бревна?
    Под конец он подхватил их под локти, а ладонями упёрся в спину ведущему. Каждый шаг – как в бурю против шквального ветра, но калитки они достигли. Какой ценой, правда… Те, что на руках, висели в глубоком обмороке. Сбросил их и протаранил калитку первым телом.
    Сад как сад. Глухой, заросший, дикий. Деревья гудят, цокают засохшими ветвями, дорожки под сорняками скрылись.
    – И это вы называете садом? – скривился, ещё раз окидывая взором пространство. – Непонятно, зачем ходите сюда, если даже элементарного порядка навести не сумели, сучья засохшие обрезать, сорняки выполоть.
    К кому он обращался – непонятно. Повалились брёвнами, сопли зелёные разбросали и руки-ветки. Переступил брезгливо, хлопнул калиткой и ушёл. Что-то было не так. Шёл злой, печатал шаг, удалялся. И чем дальше отходил, тем гаже становилось внутри. Ему было всё равно, что станет с деревунами. Да и в сад больше заходить не хотелось. Сдался ему, в самом деле, кусок земли. Чудилось, что там тайна какая-то, потому и дойти не мог. Оказалось – нет ничего, кроме зарослей запущенных. Проклятый сад матери Геллана и Милы. Фу.
    Он долго мылся, возвратившись в замок. Смывал зелёную кровь с рук и привкус гадливости во рту. Думал, бродил по комнатам, делал наставления и распоряжения, ужинал. Лёг спать с лёгкостью в душе и спокойствием в сердце. А ночью проснулся от того, что колыхались стены – гудели тревожно, выли на разные голоса.
    Замок раскачивался, стонал, укачивал. Больше не слышался женский голос, не пел заунывную колыбельную, но Леррана шатало по всему замку, гнало из коридора в коридор, он валился – тяжёлые ноги подгибались и не хотели нести – и катило его, как тупое бревно, переворачивало, било об углы.
    Он срывал ногти, пытаясь удержаться, шипел сквозь зубы, получая ссадины, царапины и синяки, но ничего не мог сделать: не мог встать на ноги, очнуться, прекратить безумие ночного кошмара.
    Казалось ему: он спит, и это снится. Но почему тогда так больно сорванным ногтям, избитому телу, рассечённой брови? Почему он чувствует горячую кровь, что заливает глаз? Почему не может остановиться – такой сильный и уравновешенный?
    Замок колыхал и выдавливал его, как инородное тело из своего нежного чрева. Гнал до дверей. Гнал до крыльца. Но он уже ничего не помнил. Очнулся ранним утром, на конюшне. Спал, свернувшись клубком, в яслях. Оглядел себя с ног до головы. Тело болит, но синяков нет. И ногти на месте. Только струп в брови подсказал: что-то было. Во сне ли, наяву ли.
    Тихо проскользнул назад, в замок. Мылся, сжав челюсти. Ничего, всё ерунда. Рано или поздно замок примет его. А пока не стоит на этом зацикливаться. Пора осмотреть владения – озёра и найти тайну солнечных камней. Она есть, он знал, а потому готовился очень тщательно.
    Пока ехал к озёрам, внутри вызрела, как зерно в колосе. мысль: зачем ему, собственно, замок? Ради тщеславия? Как бы не оказался он тем же заросшим, заброшенным садом: там удалось побывать, но какой ценой? И стоят ли пустышки его усилий? Гордость гордостью, а жизнь и спокойствие дороже. Хотя ещё один заход ради интереса он сделает.

Глава 24. Разговор в фургоне. Геллан

    Ещё не открывая глаз, понял, что ему нехорошо. Не от ломоты в теле, не от нечувствительности в конечностях, а от мерного покачивания фургона. Именно так возвращался он в Братство после очередных побоев Пора, а поэтому не любил лежать бревном, слушать, как скрипят колёса, хлопает ткань и подскакивает на каждом придорожном камне утлая колымага. Но сейчас всё равно ничего не изменить.
    Рядом тёплым ковром растянулся Сильвэй. Геллан чувствует лёгкий укол совести: он запер коша и не позволил ему пойти в таверну. Может, зря. Может, кош смог бы почувствовать опасность раньше. Сильвэй лижет ему пальцы – шершавый язык прогоняет онемение.
    – Я такая дура, Геллан, – слышит тихий голос Дары, и от этого в груди – пожар, – почему я не послушала тебя? До сегодня всё казалось игрой, что ли. Сказкой, наверное. Я давно не думаю, что сплю и снится сон, но… Легко как-то было. Вроде дурачусь – и всё сходит с рук. И мыслишка внутри: раз я груз – ничего со мной случиться не может. Иначе не исполню предназначенье, из-за которого сюда провалилась. А в таверне поняла: хрупкое всё, как веточка. Сжал пальцы – и сломалось.
    Дара проводит рукой по его лицу. Хочется прижаться губами к дрожащей ладошке, но он не смеет. Открывает глаза, ожидая, что она вздрогнет и уберёт пальцы, но девчонка только крепче прижимает тёплую конечность к щеке и улыбается. В глазах у неё – слёзы.
    – Очнулся. Сандр сказал, что это временно, но я всё равно боялась.
    – Не бойся. Что со мной случится? – говорит медленно, язык плохо слушается. На миг прижимает её руку своей и смежает веки. Как хорошо, что она не умеет видеть. Пытается сесть, Дара фыркает и возмущается.
    – Не удерживай, – просит, приваливаясь к опоре. – Тело не слушается, и если я буду валяться, не скоро встану.
    Геллан шевелит пальцами, напрягает мышцы, чувствуя, как постепенно возвращается чувствительность.
    – Где все? – спрашивает, выглядывая в окошко.
    – Да кто на воз перебрался, кто в наш фургон. Все живые и здоровые. Твоя девушка нам Инду навязала, – зачем-то наябедничала Дара. Злится. Раздражена. Как бы ему хотелось, чтобы… но лучше не думать об этом.
    – Зир не моя девушка.
    – Ну да. Я видела, – пробормотала Дара, отводя глаза.
    – Многие вещи не такие, какими кажутся.
    – Расскажи, зачем они стакеров ловят? – перевела разговор на другое. Геллан вздохнул.
    – Это началось не так давно. Ты же знаешь: я бросал стакерство, чтобы вернуться домой. За год до этого, кажется, появились охотники. Мы – убийцы нежили – безмозглых тварей, которых порождают недра Зеосса, и, если не вынуждают обстоятельства, не убиваем разумных. Лучшие воины, и почти у каждого – больше, чем просто мускулы и хорошая реакция.
    – Сила? – уточнила Дара.
    Геллан кивнул.
    – Ты же видишь: мы не носим сдерживающих камней. Нам запрещено. Может, поэтому. А может, братья отбирают нас, как гардии – сайн. Не знаю. Я никогда не хотел становиться стакером.
    – А кем бы хотел? – сверкает глазами Дара. Хочется притронуться к пушистым прядям. что выбились из косы и падают ей на глаза.
    – Не знаю, – отводит взгляд, – я не позволял себе думать об этом.
    – Как же так? – искренне огорчается девчонка. – Всегда же о чём-то мечтается.
    Геллан пожимает плечами.
    – Я мечтал жить с мамой и сестрой. Чтобы у меня был настоящий дом, где звучит смех и никто никого не боится. Чтобы никто никого не унижал. Ни словом, ни силой. Я и сейчас хочу этого. Никогда не понимал и не принимал издевательств над деревунами или мохнатками. Они не лучше и не хуже людей. Они просто другие. Но разве можно их за это уничтожать?
    – Да ты Робин Гуд, Геллан! – она неожиданно хватает его за руку. Ладонь горячая – он вздрагивает от её прикосновения. – Я всё голову ломала: зачем ты позволил им идти с нами? Этому скалящемуся Раграссу, мутной лендре и магу, у которого вообще непонятно что в голове и какие камни за пазухой. Причем парочку он точно для тебя готовил – зуб даю!
    Он не знал, кто такой Робин Гуд, но знал: лучше не спрашивать. Поймал мыслеобраз и молча согласился: Дара всё поняла правильно. Фургон неожиданно тряхнуло, и Дара, не удержавшись, упала ему на грудь.
    – Блин. Так и без зуба можно остаться! Вот оно: думай, что говоришь, а то сразу и сбудется. – хохочет Небесная, а он перестаёт дышать от её близости.
    Дара отстраняется, и Геллан наконец-то втягивает в лёгкие воздух.
    – Больно, да? – тревожится девчонка. – Прости, я не специально. Тряхнуло ж…
    Геллан кивает, боясь, что голос дрогнет, если он скажет хоть слово.
    – Так что там с охотниками? – спохватывается Дара.
    – Я не знаю, откуда они взялись и какие на самом деле цели преследуют. Вначале это походило на какую-то чудовищную насмешку. Нас не так-то просто поймать. А победить – вовсе смешно. Но с самого начала охотились они с магическим оружием – ты видела.
    – С мухобойками этими, что ли?
    – Колотушками, – поправил Геллан. – достаточно зацепить – и всё. Парализует на время. Но этого достаточно. Я никогда не видел, но слышал о стакерах. что ни живы, ни мертвы. Они умеют только сражаться. По приказу. Но сражаются, не заботясь, выживут или нет. Главное – достичь цели, которую перед ними ставят. Такие – уже не стакеры, а слепое оружие.
    – Зомбаки, короче, – вздохнула Дара. – А как ты догадался?
    – Ты назвала их рыбоглазыми. Охотники особо не выделяются, чаще купцами прикидываются. В толпе на таких внимания не обратишь. Но у них есть особая примета – всегда выпуклые бесцветные глаза.
    – Нехорошо это, Геллан, – девчонка поёжилась и обхватила плечи руками, словно замёрзла. – Кто-то создаёт армию. Мне так кажется.
    Геллан нахмурился, пытаясь понять, что имеет Дара в виду.
    – Ну, толпа воинов – это армия. Такие толпы сметут всё на своём пути. Будут убивать по приказу всех подряд. Войной пахнет.
    Он недоверчиво покрутил головой:
    – Зачем? Мы живём разобщённо, соседи друг друга еле-еле знают. С кем воевать? С меданами? Мохнатки, деревуны, кровочмаки и так порабощены после последней войны.
    Дара обняла Сильвэя. Кош заурчал, жмуря глаза.
    – А что ты знаешь о последней войне, Геллан? У вас такая чехарда с историей – ничего не понятно. Какие-то отрывки, легенды, песни.
    Он пока не мог понять, зачем ей эти сведения, но раз она просила, интересовалась, значит  нужно рассказать.
    – Война случилась лет пятьсот назад. После неё человек стал главенствовать, остальные расы подчинились. Маги выступали на стороне людей, а потом удалились на остров. После войны исчезли драконы – прародители всего живого на Зеоссе. И тогда появились дикие боги.
    – Что-то не видела, чтобы вы тут кому-то поклонялись, – насмешливо протянула Небесная, – вы их даже не за каждым словом вспоминаете, богов ваших диких. Никаких церквей, молитв, ну, и всего того, что прилагается к вере. Кресты там, свечи…
    Девчонку несло, она раскраснелась, шевелила пальцами, пытаясь вспомнить о вере из другого мира. Он не хотел слушать и понимать. Особенно не хотел спрашивать. Лучше увести разговор в другую сторону, чтобы не всколыхнуть, чего не надо. Тем более, что мыслеобраз  Геллан ухватил.
    – Говорят, но весьма неохотно, что до войны была другая религия. И наши боги не дикие, а есть всего лишь один – Старый бог. Но об этом предпочитают не вспоминать, а если вспоминают, то шёпотом или молча. Никогда не интересовался откуда что берётся. Принимал, как должное и не хотел вникать глубоко. А дикие боги – стихии. Им не молятся, а почитают. Для этого есть гардии в обителях, для этого существуют охранные знаки, которым учат муйбы в каждом поселении.
    Дара фыркнула:
    – Дикие, Старый, драконы… Запутались вы. Или вас запутали спецом. Каша какая-то беспросветная. Ничего не понимаю – честно. Не знаю, что происходит, но, кажется, что-то всё же подтряхивает Зеосс, как вот наш фургон на ухабах.
    – Ну да. – Геллан кивнул и улыбнулся. – Иначе ты не появилась бы. Небесные грузы появляются накануне потрясений. И Жерель тоже. Источник силы.
    Они помолчали, думая каждый о своём. У Дары – упрямо сжаты губы, а глаза сверкают сердито. Затем она моргнула и провела рукой по лицу.
    – Я бы не хотела пережить ещё раз то, что случилось в таверне, – голос дрогнул, губы скривились. Кажется, тронь – и заплачет. Девчонка судорожно сглатывает, яростно мотает головой, будто хочет вытрясти воспоминания. – Но, похоже, у меня нет выбора. И впереди будет много всякого, да, Геллан?
    – Я бы хотел, чтобы ничего не было, – тихо говорит он, осторожно проталкивая слова наружу.
    – Думаешь, я дура, да? Думаешь, не понимаю? Хотеть и не будет – большая разница. Я испугалась, когда увидела тебя на полу этой дурацкой харчевни. Первая мысль: а что я буду делать без тебя? Вот такая эгоистка. Не о тебе, а о себе, любимой.
    – Не наговаривай на себя, Дара.
    Ему хотелось успокоить её. Прижать к груди. Соврать.
    – Да чё мне наговаривать-то… правду говорю.
    Ещё немного – и из-под ресниц блеснут слёзы. Он не хотел их видеть.
    – Давай выбираться отсюда. Сядем на коней, проветримся. Скоро город. И запомни: я жив. И никогда не брошу тебя.
    – Угу. Пока жив.
    Её начинало подтряхивать. Видимо, выходил испуг. Слеза-таки покатилась по щеке. Девчонка с размаху стёрла мокрый след, злясь на слабость.
    – Если говорю, что никогда не брошу, значит придётся жить. Шевелись, Дара, или я тебя выволоку наружу за шиворот.
    – Попробуй только, – ощетинилась девчонка и, зло зыркнув, на ходу выскочила из фургона. Видят дикие боги, такой она нравилась ему больше.
    Он спрыгнул вслед, хотя плохо чувствовал ноги. Его подхватил Сандр, не дал упасть. Геллан молча пожал ему руку в благодарность. Да стакерам слова и не нужны: не зря называли их братьями, нередко они чувствовали друг друга даже на расстоянии.
    Призывно заржал Савр и белой молнией метнулся к Геллану. Громко рявкнув, рядом оказался Сильвэй и тут же запрыгнул в суму. Сандр присвистнул.
    – У тебя есть сорокош?
    – Да! – отрезал Геллан, не собираясь ничего объяснять, но брату стакеру объяснения и не понадобились.
    Сандр кивнул в ответ. Ни улыбки, ни насмешки – ничего, как будто мужчина с сорокошем – самое обычное явление на Зеоссе.
    – Ты счастливчик, Геллан, – заметил Сандр и наконец-то улыбнулся. – Такой цветник вокруг – дух захватывает!
    – Если ты едешь с нами, забудь о девушках, – прорычал Геллан, – одно твое неправильное движение, брошу как паршивого пёсоглава на дороге.
    – Да понял я, понял, – миролюбиво хлопнул ресницами, пряча усмешку, – но восхищаться красотой никто мне не запретит! Ещё чего! Ну, и потом, ты меня знаешь: одно дело языком трепать, другое дело – укусить руку, которая тебя кормит. С головой у меня всё в порядке. Но какие красавицы, Геллан, какие красавицы! И Небесная хороша по-своему. Жаль, мелковата для меня.
    Он кинул взгляд из-под ресниц и заметил, как у Геллана заиграли желваки.
    – А про Небесную я с тобой поговорю ещё. Потом. – тихо произнёс златоволосый стакер и, пришпорив коня, вырвался вперёд.
    У Сандра были только две ноги да сума за плечами, поэтому догонять взвинченного друга не имело смысла без резвого средства передвижения. Сверкнув зубами, он глотнул дорожную пыль и посмотрел товарищу вслед. Что поделать: даже непробиваемых иногда корёжит, как лист, попавший в огонь. Жизнь – самая весёлая штука, нужно только заставить её улыбнуться разочек, а потом не остановить – будет хохотать без устали.
    На горизонте показались ворота Виттенгара. Судя по всему, город ждал их триумфального шествия. Сандр верил в Обирайну всем своим пылким сердцем авантюриста.

Глава 25. Цветок её души. Индаруллина

    Не в первый раз она оказывалась среди незнакомых людей. Зиргаллия вытолкнула её, как недоигравший нектар выдавливает пробку. Избавилась. Но Инда её не винила: такой груз тянуть на себе иногда выше человеческих сил. Спасибо, возилась, спасла, пыталась научить подносы носить да столы вытирать, хотя знала: всё бесполезно. Рано или поздно всё закончилось бы печально, и тогда она могла бы оказаться на улице, совсем одна, или среди людей, которым легче было бы её прикончить, чем терпеть рядом опасность. Инда знала, что опасна.
    «Порченая!» – кричали ей вслед и бросали камни. А ей всего-то семь годков минуло. Руки и ноги сбиты в кровь, тело – сплошной синяк, на лице – грязные полосы от слёз. Приходилось прятать взгляд, питаться объедками и скитаться.
    Она не знала отца и мать. Старая высохшая, как кора, ведьма рассказывала, что нашли её в кустах, где богатая колыбель в шелках да драгоценных камнях смотрелась так же уместно, как случайный куплет разухабистой песни в похоронной оде. Кто-то откупился, сделав Инду невестой Зверя.  Но Зверь не получил жертву: орущего младенца нашли и приютили в Обители для сирот.
    Имя тоже не выбирали – оставили то, что дали ей неизвестные родители. Не всё ли равно было зверю: разорвать безымянного младенца или с именем? Но в яркие пелёнки вложили узкую полоску бумаги с одним словом. Нарекли в честь древней воительницы, о которой слагали легенды, связанные с отшумевшей полтысячи лет назад войной.
    Диковинные байки о дочери Дракона и человека – Индаруллине – любили лицедеи и звонкоголосые менестрели. Истории и баллады попахивали сказкой и пьяными фантазиями сказителей, но никто не жаловался.
    У Инды редкий цвет глаз – золотисто-желтый. Может, поэтому. У неё с трёх лет ломались в руках мечи и любое другое железо. Силёнок поднять оружие или тяжёлые предметы не хватало, а завязать узлом – пожалуйста. Для этого иногда и прикасаться ни к чему не приходилось.
    Как только сила перемахнула, как волна в шторм, через край, добрые тётки из Обители сплавили Инду проходящим лицедеям. Те бросили её на дороге через месяц. Так и кочевала она по городам да селениям, прибиваясь к людям. Пряталась в подворотнях, ночевала в домах развлечений, мыла полы за еду или гроши.
    Надолго задержалась в небольшой пригородной деревушке – прожила там почти год. Научилась кое-как сдерживать себя, но ей было шесть. Через год она остановила стадо взбесившихся коров, спасла людей – не дала погибнуть под копытами, за что и поплатилась. Через неделю стадо начало редеть – коров подкосила болезнь. Может, та самая, что кинула миролюбивых животных на людей. Но память человеческая коротка, как и благодарность. Индаруллину избили и выгнали. «Порченая!» – долго стояло в ушах, звонило на все колокола, разрывало череп на части.
    Она ревела и скулила, как брошенный умирать пёсоглав. Наложила бы на себя руки, да только знала: нельзя, не сможет. Любое оружие оплавится в руках или завяжется узлом, верёвка лопнет, вода вытолкнет, воздух поднимет с любой пропасти. Четыре стихии хранили её, как четыре пса. Говорят, у той Инды из прошлого были настоящие псы. Ровно четыре.
    Порядком поплутав, она попала в ту самую Обитель, откуда её сплавили лицедеям. К тому времени ей исполнилось одиннадцать, но настоятельница узнала Инду сразу. По глазам, наверное. А может, дар подсказал. Тогда-то Инда узнала таинственную историю своего появления на свет.
    – Ты не должна сердиться, девочка, – натужно кашляла, сгибаясь пополам, настоятельница, – здесь приют для сирот, дом на двести человек, а одна такая малышка, как ты, могла обрушить крышу на головы детишек. Из двух зол мы выбрали меньшее. Рада, что ты выжила. Да, наверное. не могла не выжить, так-то…
    Индаруллина не сердилась. Ей нельзя было злиться, выходить из себя. Дикий цветок, выросший в канавах, придорожных тавернах, ночующий в сомнительных местах и питающийся тем, что давали добрые люди или нелюди, не переродился в бурьян. Оставалась той же – неприрученной, тихой, внешне покладистой. Легко смущалась и краснела. Стыдилась поднимать глаза.
    В душе не таила зла – не умела, иначе не чувствовала цельности и спокойствия, когда редко, очень-очень редко позволяла темноте колыхнуться внутри. Знала: если позволит тьме вырваться наружу, переродится в нечто инородное, чужое и никогда не сможет вернуться.
    Чем старше становилась, тем ловчее управлялась с силой. Прислушивалась к гудению внутри – дёргала за струны, слушая музыку и испытывая себя на прочность. Сдерживаться становилось легче, неконтролируемых всплесков становилось меньше.
    Ей везло. Необычайно везло: били редко, обогревали часто, давая кров. Инда долго оставалась подростком – голенастым, нескладным заморышем с большой головой на тонкой шее, широкими ладонями на руках-прутиках.
    Повзрослела и расцвела резко, в семнадцать превратившись в девушку. И тогда начались другие проблемы. Дитя улицы, она всё знала о плотской любви, но чудом оставалась чистой – и телом, и душой. Короста пошлости не прилипала, опадала, не долетев до цели. Но как только из цыплёнка она превратилась в дивную птицу, оберегать себя стало сложнее.
    Первый незадачливый любитель доступной любви впал в беспамятство и, наверное, вряд ли помнил потом рыже-оранжевую ведьму со странными глазами. Следующим двоим пришлось гнаться за лошадьми, что неслись вскачь по кочкам пыльной дороги, разбрасывая во все стороны нехитрый скарб.
    В третий раз Инде пришлось бы туго, но от насильников её спасла Зиргаллия. Забрала с собой, назвала сестрой и жизнь, казалось, наладилась. Жаль, ненадолго. И вот снова дорога, чужие люди. Что она знала о них? Ничего.
    Есть только одно: она убила человека. Не первый раз, нет – приходилось пару раз до этого. Но тогда – с испугу, а сейчас – преднамеренно, почти без эмоций. Убила не ради себя – выкрутилась бы, как выкручивалась до этого. Убила из-за угрозы, что двигалась следом за этой парочкой по пятам.
    Ей не хотелось уходить из таверны, но возражать не посмела. Побоялась ли Зиргаллия оставить Инду у себя или, наоборот, хотела уберечь – не важно. Пыльная дорога – её мать, перестук колёс и копыт – отец. А ей снова шагать с незнакомцами и ждать, когда от неё снова избавятся.
    Их было много, и все разношерстные, как случайные вещи на базарном прилавке. Лендра, муйба, мохнатки, деревун, властительная девочка и промелькнувший тенью кровочмак смешались в пёстром котле. А рядом – Небесная, что торжественно вручила поводья осло и довольным голосом заявила:
    – Это Ушан. Я люблю его до внутренней щекотки. И рада, что он пригодился. Мне почему-то кажется, что на ослике тебе ехать сподручнее. чем идти пешком или трястись в повозке.
    Инда кивнула в ответ. Боялась поднять глаза, страшилась сказать слово. Чувствовала себя грязной и сторонилась инстинктивно, чтобы не пнули под дых. Но никто не собирался тыкать пальцами, читать догмы, стыдить и отстраняться. Наверное, не знали толком, что случилось в таверне – поэтому. Но тайна выскочит, как шаракан из трубы, и тогда начнётся медленное отползание в сторону.
    – О, прекраснейшая, – воодушевлённо закатил глаза Сандр, – теперь, когда твоя драгоценная сестричка растаяла вместе с дорожной пылью, никто не помешает мне наслаждаться твоим обществом!
    Он сыпал комплиментами, разбрасывался словами, плёл фразы, как искусная вязальщица. Шагал рядом, поглаживая серенького осло по мягкой морде. Успокаивал – она понимала. Не позволял ей чувствовать одиночество. Сандр – пустобрёх, но Инда мысленно благодарила его за то, что не дал остаться один на один с невесёлыми думами.
    Дара скрылась в фургоне, где лежал в беспамятстве Геллан, а рядом неожиданно присоседился золотокожий. Он ехал молча рядом, осаживая горячего жеребца. искоса следил за многословным Сандром и украдкой разглядывал Инду. От его взгляда она краснела и прятала глаза.
    – Видишь, ясноголовая барышня, тебя охраняют, чтобы блудливый Сандр не соблазнил сладкими речами. Но не бойся: поговорить иногда, как дышать: слова летят в небеса и душа парит, как птица. Вон, смотри: вьётся одна над нами, следует тенью. Наверное, ей нравится ловить звуки, особенно, когда они наполнены энергией добра и света.
    Мохнатка фыркнул пренебрежительно:
    – Финист следует за нами, но его привлекают не твои велеречивые излияния, а кое-что другое.
    – Финист? – невольно вырвалось у Инды. Она покраснела до слёз и уткнулась носом в грудь.
    – Финист, – подтвердил спутник.
    Инда украдкой метнула взгляд. Красивый профиль. Немного хищный, опасный, но притягательный. Что-то в нём не сходилось, но пока она не могла понять, что вызывало противоречие.
    Золотокожий поймал её взгляд и представился:
    – Раграсс.
    – Индаруллина, – прошелестела одними губами, не уверенная, что её услышат. Но у Раграсса, как и у всех мохнаток – исключительный слух.
    – Удивительное имя. У тебя очень смелые родители. Не вспомню ни одной девицы, наречённой в честь Неистовой Драконицы.
    Справа закашлялся Сандр, а затем расхохотался, посчитав, что скрывать веселье – грешно.
    – Надо полагать, у тебя богатый жизненный опыт, и вереница девиц, длинною от восхода до заката, прошла мимо твоих прекрасных очей.
    – Не жалуюсь, – не смутился Раграсс и широко улыбнулся, демонстрируя отрастающие на глазах клыки.
    Инда испуганно дёрнулась. Не мужчины испугалась, нет. Его дурацкой смелости. Хорошо, что дорога пустынна. За такое – на огненное колесо без суда.
    – Не бойся, Инда. Дикарь маха знает, как вести себя в общественных и культурных местах. А пока свобода дышит в лицо, почему бы не попугать слишком болтливых менестрелей?
    Сандр не оскорбился, а, улыбнувшись в ответ, кивнул нарочито-показушно:
    – Это самый лучший комплимент, который согрел моё огрубевшее от дорожной пыли сердце.
    С этими словами несносный стакер, похлопав рукой по упитанному заду осло, отстал, оставив Инду наедине с мохнаткой.
    – Не прячь глаза, Индаруллина, – тихо и серьёзно произнёс Раграсс, – здесь никто не обидит тебя.
    Она мотнула головой и дёрнула себя за косичку. Волосы давно растрепались и вились пушистым облачком, но это не смущало, а дарило, пусть крохотную, свободу.
    – Меня не так легко обидеть, как кажется.
    – Я знаю, – сказал странный мохнатка, – но хотел, чтобы и ты знала.
    Пришпорив коня, он вырвался вперёд, и Инда залюбовалась ладным телом. Раграсс сидел в седле, но сливался с животным, будто был его неотъемлемой частью. Может, так оно и есть: в мохнатках звериного наполовину. Но  странно видеть, как понимают друг друга хищник и его потенциальная жертва. Наверное, у животных грань опасности не так ярко выражена, как у людей, – подумалось Инде.
    Тут же к Инде присоединилась лендра. Удивительно: её не оставляли в покое, не давали думать и мучиться. Она не привыкла, что на неё обращают внимание. Где-то внутри ворочалось: да они носятся с нею, как с ребёнком! Не следят, не испытывают, не осторожничают, а наоборот: пытаются приободрить.
    – Не грусти, девица, – улыбнулась одними глазами Росса, – подумаешь, белоглазого отправила собирать хворост на Небесный Тракт. Ему там давно костёр уготован, поверь.  Если бы не ты, неизвестно что было бы.
    – Ты не понимаешь, – прошелестела устало, – убить легко. Тяжелее жить с этим. Не важно: злодей он или герой.
    – Понимаю, почему же нет? – лендра смотрела вперёд. У пухлых губ пролегла складка. – Я ведь не вчера родилась. И… делала кое-что в жизни стыдное. Но если бы продолжала себя корить и ненавидеть, давно сгорела бы. Умей отпускать то, чего не изменить. Я знаю: убийство – грех и, может, не нам вершить правосудие. Но Обирайна зачем-то сталкивает нас лбами, да так, что кровь летит брызгами.Кто-то остаётся жить, а кому-то – Небо топтать. Поэтому отходи и не пытайся пить горечь души – захлебнёшься, а у тебя другой путь и другое предназначение.
    Инда встрепенулась, пошла пятнами, вскинула на лендру глаза, задрожала губами и в волнении дёрнула себя за косичку.
    – Что ты знаешь о моём предназначении?
    Росса смотрит в глаза пристально. Инда тонет, захлёбывается в зелёной бездне – до головокружения, до слабости в руках и ногах.
    – Я знаю, что ты с нами неспроста, – слышит, словно сквозь туман, резкий голос лендры. – Я знаю, что тебе суждено пройти путь, к которому ты не готова, но возврата нет, девочка. А ещё знаю, что ты наконец-то обретёшь покой и найдёшь семью. Израненное сердце часто тянется на свет и обжигается, ищет любовь и разбивается, как сырое яйцо в неловких и равнодушных руках. И раз за разом нелегко собирать себя, отправляясь на поиски хотя бы понимания. Я знаю: ты думала о том, когда же в очередной раз тебя пнут и бросят. Не сжимайся, ожидая удара, потому что здесь тебя всегда закроют собой и не дадут в обиду.
    Инда, покачнувшись, отводит взгляд, хватает воздух ртом. Каким, оказывается, бывает вкусным ветер – с запахом мяты и лёгкой остротой горчушки.
    – Кто вы? – спрашивает хрипло и прикладывает ладонь к пересохшему горлу.
    Росса скалит белоснежные зубы.
    – А не знаю, – произносит весело и косится дерзким глазом, – только уверена: мы – это ты, а ты – часть нашего мы.
    Инда смотрит в высокое-высокое небо, где реет легендарный финист. Смотрит долго-долго, не решаясь опустить глаза, чтобы не пролить из бездонных блюдец солёную влагу, но слёзы всё равно катятся украдкой, скользят по вискам и оседают в оранжево-розовых пушистых кудряшках. Пусть текут. Это слепящее солнце виновато. Оно. Яркое-яркое солнце, отразившееся и навсегда застывшее в желто-золотистом цвете её глаз…
    На горизонте показался Виттенгар – хмурые серые стены и чёрные, словно выжженные, ворота. А в сердце расцветал робкий цветок азалана – символ надежды на то, что теперь всё будет по-другому. И впервые Инда позволила себе верить в это.

Глава 26. Неприветливый Виттенгар. Геллан, Дара

    Виттенгар встретил их запертыми воротами, что уже вызывало настороженность. Геллан держался в седле на упрямстве и умении не обращать внимания на боль. Тело не слушалось, но сейчас не до слабости. Им нужно пройти через Виттенгар, иначе путь удлинялся на приличный крюк. Делать его не хотелось. И так ползли медленно.
    – В городе странный мор, – буркнул страж, – властительница велела всех предупреждать. Либо входите с пониманием, что можете окочуриться, либо проваливайте.
    Геллан заколебался. Одно дело рисковать собою, другое – людьми.
    – А в чём странность мора, стражник?
    – А косит только мужиков, – широко ухмыльнулся постовой, показывая дырку вместо переднего зуба.
    – И никто, я так понимаю, из города не бежит?
    – И никто не бежит, – согласно закивал, продолжая ухмыляться, страж.
    Он один такой словоохотливый. Трое хмурей стояли молча, разглядывая повозки и фургоны злыми глазами.
    Геллан оглянулся. Мужская половина войти в город не боялась.
    – Мы рискнём. Отворяй ворота.
    – Ну, эт дело такое, да. Как грится, всяк себе сам властитель, да, – засуетился болтун, но и молчаливая троица не осталась неподвижной: стражники посторонились, впуская караван.
    – А здесь всё по-другому, – прогудела Дара, подъезжая к Геллану. Они въехали в город первыми – чёрный рыцарь на белом коне и девчонка, косящая под мальчика, на лиловой лошадке. Геллан вдруг подумал, что меданы сыграли злую шутку: вряд ли кто теперь примет Дару за мальчика на таком девчачьем скакуне.
    – Что по-другому? – спросил машинально, напряжённо думая, что их ждёт в хмуром городишке. Улицы пустынны, поэтому их вход не прошёл незамеченно: то там, то здесь высовывались любопытные носы, которые почему-то хотелось оторвать, чтобы не пялились так явно.
    – Ну, ворота не мейхоновые. Открываются без дырки… как в Верхолётном. А в Зоуинмархаге я вообще никаких ворот толком не запомнила.
    – Потому что там они настежь: слишком много народа стекается. В городах многое по-другому. Мейхон распространён в горных поселениях. Чем дальше от гор, тем больше отличий. Дома строят из камня, дерева. Из мейхона – только замки сайн и властителей. Загадка. Разбросаны по всему Зеоссу, как метки. Здесь ткачиков нет. Кто знает, может, раньше, пока города были не застроены, добывали мейхон из-под земли. В городах другая магия и чудеса иные.
    – Мрачновастенько здесь как-то, – поёжилась Дара, – не нравится мне.
    Геллан покосился на Небесную и промолчал: сам чувствовал какое-то напряжение, но признаться об этом вслух – значит подстегнуть панику. Им всего-то нужно купить кое-какие припасы, пройти через город и выйти в другие ворота.
    – Чую, брат стакер, нечистое в воздухе разлито, – вторит Даре Сандр.
    Губы сжаты, глаза острые, как иглы. И намёка на улыбку нет. По спине проходит холодок: Геллан знает, что не боец сейчас. Но знаки таятся в низко нависающих крышах, во взглядах, что ощупывают их исподтишка. Ползёт змеем страх по улочкам, прячется за дверями и узкими окнами, затянутыми полупрозрачной слюдой. Добровольная ловушка тихий Виттергар – он видит это чётко, как штампованный рисунок на коровьих шкурах.
    – У нас уже нет выбора, – цедит сквозь зубы и распрямляет плечи.
    Рыночная площадь пуста – глупо надеяться, что здесь удастся купить припасы. Мусор, брошенные корзины, рассыпанные впопыхах фрукты и ни одной живой души.
    – Надо тупо проехать через город – и выйти на волю, – бурчит Дара, – у нас почти всего хватает, на кой рисковать? Не хочу никого терять в этом дурацком Виттенгаре. Мне кажется, у них не мор, другое что-то. Нет здесь ни больных, ни умерших, ни одного гроба, а мы три улицы проехали. Я спецом по сторонам смотрела во все глаза.
    – Ты совершенно права, о прекраснейшая! – Сандра, кажется, отпустило немного, и он тут же принялся паясничать и скалить зубы.
    – Поехали на выход, – скомандовал Геллан, – всем держаться вместе. Женщинам спрятаться по фургонам, пешим – сесть на возы. Едем, никуда не сворачивая. Сандр, тебя тоже касается то, что я сказал.
    Он говорил жёстко, и никто не посмел ослушаться, кроме Сандра.
    – Видать, охотники тебе немного мозг вышибли колотушкой, – вежливо, с улыбкой заявил стакер и гаркнул: – Матушка Росса! Не соизволишь ли в фургон переместиться и отдать ленивое животное сыну своему неразумному?
    Росса, хмыкнув, слезла с мерина и вручила поводья Сандру.
    – Осторожнее, сынок. На тебя вся надежда. Геллан… эээ…
    Дара заметила, как стакер прикрыл один глаз, давая понять, что он всё понимает.
    – Я слышу, Росса, – холодно отозвался Геллан.
    – Ну, кто бы сомневался в твоём прекрасном слухе, – пробормотала лендра и ловко запрыгнула на воз, подбрасывая карты одной рукой.
    – Дара.
    Девчонка задохнулась от возмущения:
    – Даже думать не смей, Геллан! Я ни за что!
    Она покраснела, махала руками. Ещё немного – и из седла выпрыгнет.
    – Оставь её в покое, – заступился Сандр. – Сейчас не о том думать надо.

    Они успели пересечь одну улицу, когда дорогу перегородили стражники. Кожаные штаны, латные рубахи почти по колено, короткие мечи у бедра да по десятку стило в ряд. На головах – кожаные ремешки в каменьях, в левом ухе – по серьге – знак службы у властительной персоны. Здоровые, крепкие, по всему видно – хорошо обученные.
    – Наша властительница желает видеть вас, – деревянным голосом оповестил широкоплечий детина под два метра ростом и ткнул поочерёдно пальцем в Геллана и Сандра. Те переглянулись.
    – Ренн, ты за старшего, – пробормотал Геллан почти одними губами, поймав потемневшие очи мага. Тот смежил веки, давая знать, что понял.
    – Я с вами! – Дара выехала вперёд и поставила Неваляшку на дыбы. Как в седле удержалась – не понятно.
    – Вы двое, – тупо повторил верзила, не обращая внимания на девчонку. Словно её и не существовало вовсе.
    – Дара.
    – Я не брошу тебя, Геллан!
    – Мне будет спокойнее, если ты останешься со всеми.
    – А мне спокойнее, если я поеду с тобой!
    Он знал это выражение лица и вздёрнутый вверх подбородок.
    – Тебя всё равно не пустят, и ты останешься на улице одна. Лучше уж будь со всеми.
    Стражники стояли неподвижно и равнодушно ждали. Никто не высказал недовольства, пока они препирались с Дарой.
    – Пусть едет с вами, – тихо прожурчал Айбин, выглядывая из-под повозки, – её никто не остановит. Верь. Вам лучше не расставаться – девочка права.
    Он говорил беззвучно. Вряд ли кто слышал голос кровочмака, кроме стакера, у которого слух остёр, как лезвие стило. Геллану только оставалось кивнуть и выдохнуть: может, так и лучше. Дара у него на глазах, и это лучше, чем бросить её и постоянно думать, где она и что натворит, пока его не будет.
    Айбин выглянул из-за колеса повозки, провёл двумя пальцами по своему лбу и носу, а затем проделал то же движение в воздухе.
    – Езжайте, – подтолкнул в спину нежным голосом. Шёлк и сладость горного мёда. Запах луговых трав и хвои.
    Геллан почувствовал, как успокаивается тело, отпускает боль и онемение. Тронулись. Стражники впереди, они с Дарой и Сандром – сзади. А за спиной упал, как пыльный мешок, ослабленный кровочмак, но этого уже никто из троицы не увидел.

    * * *
    Такое впечатление. что нас ведут на казнь. Эти павлины в камнях вышагивали не спеша. Они пешком, мы верхом. Пантомиму Геллана и Айболита я видела. Что уж там кровочмак сделал этим дубинам стоеросовым – не знаю, но им глубоко вообще по фиг было. что я еду рядом с двумя жертвами властительного деспотизма старой ведьмы. Нехорошо заныло в груди, больно толкнулся в бедро кинжал. Я обернулась, поискала глазами Айболита, но ничего не увидела. Ладно, вернусь – разберёмся. Но вернуться мне захотелось прям срочно припадочно.
    – Держись всё время рядом, Дара, – зудел Геллан, но я и так не собиралась от него отлипать. Не для того я отправилась за ним вслед.
    – Не бойся. Я всё время рядом, – хотела сказать язвительно, а получилось как-то трогательно, что ли. Ещё и улыбнулась и почувствовала, как дрожат губы.
    Геллана аж перекосило. Уголок рта дёрнулся, на щеке появился и исчез желвак. Он прикрыл глаза. У него ресницы, как у девушки – длинные, стрелочками, на концах загибаются…
    Кони цокали по пустынной мостовой. Город как вымер. Даже украдкой никто не подглядывал. Что у них творится на самом-то деле?
    Замок стоял в центре – дряхлая ворона с обглоданными крыльями – таким он мне показался. Мейхоновые стены не тёмно-коричневые, как у Верхолётного, а чёрные, словно обуглились. Он уходил вверх остроконечным пиком, как пирамидка, но по бокам от неровных стен отходили изломанные отростки, что напомнили мне скелет крыльев. Странное, нелепое сооружение.
    Через ворота прошли без проблем. Никто не затормозил, не прикрикнул, не указал, где моё место. Ну и Айболит – чёрт из табакерки какой-то. Интересно, какие у него ещё таланты? Я-то его ещё за Пуфика с мимеями не расспросила, не успела как-то за страданиями да сидением с Гелланом в фургоне.
    Будь моя воля, с Неваляшкой я б не рассталась, но пришлось нам спешиться. Понятное дело, в замок с лошадьми не пустят, но верхом надёжнее, что ли. А так сразу себя козявкой почувствовала. Правда, Геллан с Сандром тут же с двух сторон приклеились. Так мы и вошли – втроём. Геллан – слева, Сандр – справа, а я, как горошина, посредине.
    Ведьма сидела на троне – вот уж… Вычурный стульчик такой, деревянный вроде. По изголовью – тонкая вязь узора. Ветки, листья, цветы переплетаются, как живые. Нет симметрии, повторяющихся мотивов, но все детали так уложены в полотно, что кажется: у каждого своё место, ни миллиметра в сторону не подвинуть. В таком же стиле – подлокотники. Наверное, не очень удобно на этих буграх руки класть. А низ – пень пнём. Огромный, корявый, с потрескавшейся корой. Не удивлюсь, если сделан трон и не из дерева вовсе.
    Властительница Виттенгара видать всё же старая ведьма, как я и подумала о ней в сердцах. Нет, внешне она как Иранна или Росса – баба за тридцатник. Красивая. Ярко-зелёные лохмы в пояс, тонкие руки с длинными запястьями и пальцами. Мне кажется, она гордилась ими. Картинно так сложены на одном из подлокотников. А глаза древние, словно землёй припорошены. Или пеплом.
    – Я хотела видеть вас двоих, – таким голосом борщи морозить в лёд. Геллан сжал мою руку. Опять двадцать пять. – Ничего нельзя поручить. Я думала, вы стакеры. А вы девчонкой прикрываетесь.
    Рубила слова, как лес, и кидала брёвна в Геллана и Сандра. Оба стояли молча. Два сфинкса. Ни один мускул не дёрнулся. Властительница вздохнула, переплела пальцы и хрустнула ими.
    – Ёраллия. Так зовут меня.
    Мужчины склонили головы, а я стояла и рассматривала её.
    – Будете молчать? Не хотите расспросить? – каркнула, сверкнув серыми глазами. Вид у неё, как у больной собаки. – Помнится, Геллан, ты был более разговорчив, когда мы виделись в последний раз.
    Я моргнула. Я не ослышалась? Скосила глаза, пытаясь рассмотреть лицо чурбана златоволосого, но для этого мне голову пришлось бы задрать, а я не собиралась показывать, что сбита с толку. Вот это тихоня Геллан! Это, я вам скажу, называется скелеты в шкафу. То Зиргаллия вешается на него, а теперь тётка заявляет, что они знакомы!
    Геллан опять сжал мою руку. А, ну да. Слишком громко думаю. Но он со своим пожатием опоздал. Она меня услышала.
    – Зиргаллия?! – вскричала властительница и аж из трона вперёд подалась. – Где эта мерзавка?!
    Санта-Барбара, блин. Капец.
    Но тётка тут же подобралась, складочки у носика разгладились. Нервишки в кулачок зажала и холодно так изрекла:
    – Впрочем, не играет никакой роли. Пусть хоть сквозь землю к диким богам в пасть провалится.
    Добрая. Святая. Чистая, хоть туфли ей целуй. Верите: я после этих слов её возненавидела. Зиргаллия тоже штучка, конечно, но куда ей до этой ведьмы с большой буквы. Натуральная баба-яга!
    – Девчонку следовало бы проучить, но мне не до этого сейчас.
    Чтоооо?! Меня?! Да кто она вообще такая?! Меня, между прочим, пальцем никто дома не трогал!
    – Не знаю и не хочу знать, зачем вы её притащили сюда – у неё мозгов, как у бучки-однодневки. И закончит она так же – сгорит однажды.
    Теперь они вдвоём жали мне руки. Геллан и Сандр. Ещё немного – и пальцы переломают. Да поняла я, поняла, что надо молчать! Толку-то. Захотела бы – давно в мозгах поэму сложила про великодушную, добрую, мудрую властительницу Ёраллию из Виттенгара. И все ваши пожатия – в трубу.
    – У меня пропадают люди. Мужчины в основном. И именно люди. Нелюдей не трогают. Мальчишек ещё прихватывают. Вы не выйдете из города, пока не узнаете, кто и почему.
    – Я так полагаю, нас поэтому и впустили в город? – в голосе Геллана неприкрытая насмешка.
    Ведьма нехорошо улыбается.
    – Ты всегда был сообразительным мальчиком, Геллан. Я приказала никого не выпускать, а открыть ворота только если в них постучится стакер. Мне повезло: вас двое. Значит в два раза больше шансов избавиться от этой твари.
    – Твари? – Геллан так и напрашивался за свой тон. Что на него нашло? Только что руку мне отдавливал, а сам дерзит больной на голову тётке.
    – Я думаю, да. Она появляется ночью. Никто не видел её. Мужчины и мальчики исчезают. Остаётся только след – золотая траурная лента, что тянется по улицам города – каждый раз в разных местах – и исчезает резко, словно тварь в воздухе растворяется. Убейте её – и я выпущу вас из города, дам всё, что нужно и даже больше.
    Я ж говорю – добрая! Интересно, а покойников она оживлять умеет?
    – Не умею, дерзкая дрянь. Не знаю, из какой канавы тебя выудили, но за такую строптивость сажают на кол.
    – Посадишь – и тебя первой сожрёт тварь с золотой траурной лентой. Не посмотрит, что ты женщина, – не выдержав, пропела я. – А будешь угрожать – спалю на фиг твоё деревянное царство.
    Не знаю, что на меня нашло, а только выдернув руки из стакерских ладоней, я сплела пальцы и, чувствуя, как поднимается изнутри великий бабах, шарахнула руками в пол. Ничего не почувствовала, пока огненный шар не взорвался и не опалил жаром лицо.
    – Стихайка! – взвизгнула на высокой ноте властительница, вскочила со своего трона, как паучиха, заметалась – как ещё на четыре лапы не встала – выудила откуда-то кувшин с водой и вылила на мой мини-костёр. Я глаз отвести не могла от круглой дыры в полу.
    – А теперь вышли вон вместе с чокнутой стихайкой и за дело. Я всё сказала!
    Геллан и Сандр подхватили меня под локти и поволокли наружу. Сандр трясся от смеха, пытался сдержаться., отчего покраснел. Геллан хмурился, сводил брови, дёргал ртом. Вот же зануда. Сейчас опять морали читать начнёт.
    Как только они меня выволокли наружу, сразу же отпустили. И тут Геллан рассмеялся в голос. Мда. А я-то думала, он сердится. Ему вторил Сандр.
    – Дара, дай я поцелую твою драгоценную длань, – сквозь хохот выдавил из себя этот сероглазый шут.
    – Руки потом будем целовать. Уходим отсюда. Я всё расскажу потом, – посерьёзнел сразу Геллан.
    Дважды нас упрашивать не пришлось: вскочили в сёдла – и были таковы. В общем, Виттенгар оказался мерзким городишком с мерзкой тёткой на троне. Да ещё с золотой траурной лентой сверху. Подарочек, так сказать и головная боль. Смех смехом – а мы очутились в западне.
    Сократили путь, нечего сказать.

Глава 27. Подготовка к поискам. Мила, Геллан

    Ей никогда не было так хорошо, как сейчас. Сказать стыдно, признаться невозможно, но, оставив позади родной замок, где родилась и росла, она словно скинула ненужную кожу. Как мерцатель меняет шкуру, как деревья сбрасывают листья, чтобы обновиться, так и она оставила позади неподъемный груз, камнем висевший на языке и теле. Больше не нужно гнуться и оглядываться.
    За спиной шептались: она умирает, а Мила улыбалась, чувствовала себя живой и юной, как вечная природа, над которой не властна смерть. Теперь не так страшно. Прислушиваясь к перестуку колёс и топоту копыт, трясясь в хлипком фургоне, она излучала счастье.
    Кротко терпела преувеличенную возню вокруг себя, потому что люди любили её, заботились, и совестно их гнать или обижать. По вечерам шепталась с Дарой, днём держала в руках карты Россы и вглядывалась в живые картинки, выслушивала Ираннины уроки: бывшая муйба себе не изменяла и считала, что путешествие не повод отлынивать.
    Мила училась прислушиваться. Ловить потоки мира, который открывался маленькими кусочками и огромными пространствами. Всё началось с Жерели, что поселилась в мамином саду.
    Наверное, никто не понимал, почему она каждый день ходит смотреть в Око Дракона. Зачем ей эта блажь? Может, Геллан немножко догадывался, но никогда ни о чём не спрашивал. Да Мила и рассказать толком бы не сумела. Разве это ответ: я прислушиваюсь? Но после таких «разговоров» с Жерелью она лучше понимала себя и силу, что росла в ней, как гриб.
    Не нежный бутон, что готов умереть от первого заморозка или съежиться от слишком горячих лучей. Не трава и не дерево, а гриб с миллионами споров. Гриб, у которого – подземные связи с сородичами, возможность помнить себя и весь живой организм в целом.
    Она бы, наверное, назвала это памятью прошлого. Опрокинутое дно, в которое можно смотреть бесконечно, уходить глубже и глубже, но так никогда и не достигнуть критической точки, где начинался этот мир.
    Око Дракона нашёптывало дивные истории. Поначалу Мила не хотела им верить и слушала, как сказки, пока однажды не поняла: это та реальность, о которой почти никто не знает.
    Ей не хотелось черпать силу, хотя энергия сжималась для прыжка и жаждала обрести тело. Может быть, однажды… но не сейчас, потому что взять чужое – значит обмануть.
    Мила знала: она и Жерель связаны. Знала, что Око последует за нею, куда бы она ни шла, но не могла предсказать, когда золотой круг появится снова. Случай на горной дороге позволил ей приоткрыться: в следующий раз Жерель не появится внезапно, даст знак, чтобы она уберегла тех, кого Око может потянуть за собою. Этот урок Мила выучила. Внутри жила сила, а тело потихоньку предавало – она чувствовала. Жизнь утекала, как вода уходит из треснувшего сосуда.
    Вначале Келлабума, потом Иранна тщательно латали трещину, и это помогало. Ненадолго. Рано или поздно защита спадёт, а провал расширится, но об этом не хотелось ни думать, ни говорить.
    – Тебе надо подпитываться от своего источника, – вскользь заметила Росса, – та, другая муйба и Иранна – огненные. Они очень сильные, но умеют своей силой только прореху прикрывать.
    – А ты? – спросила, заглядывая в темень непонятной души.
    – А я – земля, – загадочно улыбнулась Росса. – У земных сила обширнее, хоть, может быть, и слабее. Я не сайна и не гардия, и даже не муйба. Всего лишь гадалка, что шляется по земле и развлекает народец.
    Лендра лукавила – Мила знала, но не хотела лезть: однажды откроются все тайны, хотят эти люди или нет. Все они связаны. Все, кто начинал долгий путь. Все, кто появлялись случайно, как бы совершенно мимоходом. Им казалось: пройдут пару-тройку вёрст и в любой момент свернут, отобьются от стаи. Росса понимала, что не может.
    Мила мечтала слушать песню дороги вечно, но впереди клубилась неизвестность. Каждое утро, на рассвете, она сжимала бледные пальцы Обирайны и видела тени событий, от которых не убежать.
    Никто не рассказал ей, что случилось в таверне, но теперь несложно восстанавливать картины из отдельных слов, тревожных мыслей. Все считали, что она ещё мала, чтобы выуживать и восстанавливать цепочки утаиваемых сведений, но она уже доросла.
    Мила могла бы успокоить Дару. Наверное. Небесная совсем потерялась, когда увидела неподвижного Геллана: испуг, беспокойство, раскаяние и то, в чём не признавалась даже самой себе.
    Геллан то появлялся, то исчезал из Милиной жизни. Она любила его заочно и не умела проявлять чувств. Почти чужой – так воспринимала брата и практически не отличала от других мужчин. Все опасны, как Пор, и лучше держаться от них подальше. Лишь время да голос крови выделили Геллана в особый вид – замкнутый, но ранимый, отстранённый, но близкий-близкий, как удар сердца в собственной груди.
    Она менялась быстро. Будто стояла, стояла на одном месте, а потом сорвалась и побежала. И всё вокруг преобразовывалось, обретало чёткость. Брат стал ближе, понятней и прозрачней – она чувствовала его очень сильно. Он словно распахнул двери своей души настежь, открываясь ей без остатка. Мила ценила его доверие и любовь. Это так непривычно, когда тебя любят.
    Мама любила осторожно, всё время скрываясь. Пор, наверное, не умел любить совсем. А здесь – ровное пламя, надёжная обитель, где можно спрятаться и не бояться, отогреться и научиться доверять в ответ.
    Мила решила не мешать Даре страдать – пусть. Может, она тоже поймёт… когда-нибудь. Должна понять, но лучше не подталкивать.
    Милу никто не спросил, надо ли входить в Виттенгар. Геллан привык полагаться на себя; а она могла бы остановить его и заставить идти в обход, если бы не маленькое «но»: им нужно было войти в город, и Мила промолчала. А теперь сидела в фургоне и прислушивалась к удаляющемуся цокоту копыт.
    Неспешно выскользнула и огляделась. Все встревожены. Над ними – невидимое облако напряжения. Подошла к возу и, опустившись на колени, погладила мохнатое плечо Айболита.
    – Только не делись, – прохрипел кровочмак и осторожно сжал её пальцы вялой и холодной рукой. – Дара вернётся – и восстановлюсь. Тем более, потерял не так уж и много. А тебе нельзя сейчас тратить энергию. Да мне это и не поможет.
    Мила присела рядом и молча подпёрла Айболита плечом.
    – Не боишься? – посмотрел искоса, но отстраняться не стал.
    – Нет. Я кое-что знааю.
    – Видела?
    Она кивнула. Ему объяснять не нужно. Айбин был свидетелем многих событий, о которых никто не ведает – слишком много времени утекло.
    Так их и застали вернувшиеся Дара, Сандр и Геллан. Взъерошенные, взвинченные. У Дары – пунцовые щёки и глаза горят, но, хоть и раздёрганная, сразу кровочмака увидела, с лошадки вскочила и запричитала:
    – Что ты опять натворил, горе моё вселенское? А я ведь почувствовала!
    – Он со мной поделился, – мрачно ответил Геллан, – я сразу и не понял.
    Всё вокруг закрутилось. Пока все одновременно галдели, Дара украдкой покормила Айболита.
    – Ты сильно не высовывайся, вообще ничего не понятно с этим Виттенгаром, – бормотала Небесная, – надеюсь, сейчас как-то утрясёмся и рассосёмся, и Геллан объяснит. Кое-что.
    После недолгих переговоров решили обосноваться на пустующей рыночной площади. Вряд ли кто пустил бы на постой такую ораву, да и не с руки сейчас рядом лишние глаза и уши иметь.
    – У них и впрямь странный мор, – ответил Геллан на немые вопросы, когда фургоны и возы расположили кругом и развели костёр, и кратко рассказал о встрече с властительницей Виттенгара, опуская «горячие» подробности.
    – Я не знаю ни одной твари, которая бы оставляла золотой след, – пожал плечами Сандр. – Может, это и не тварь вовсе, а что-то другое, но нам всё равно придётся это выяснить.
    По лицам было понятно, что предположений не будет.
    – Эх, сюда бы Келлабумину книгу, – мечтательно протянула Дара, – там много чего написано. Может, и эту зверушку нашли бы…
    – Что-то непонятное, – пробормотала Иранна и свела брови.
    Дара встрепенулась:
    – А я даже знаю, что!
    Она, как солнце, притягивает взгляды. Мила обняла себя за плечи, чувствуя, как поднимается внутренняя дрожь.
    – Насколько я помню, – затараторила Небесная, пытаясь поскорее выговориться, пока нужная мысль не ускользнула из головы, – всё это страхолюдное зверьё – с минимальным количеством мозгов. Нападает, чтобы питаться. Кушать хотят. И им по барабану, кого кушать. А тут…
    – Забирает только мужчин, – договорил Геллан и помрачнел: – Может так статься, им стакеры не нужны.
    – А что это за траурное золото такое? – спросила Дара. – Я же помню, как все радовались, когда Мила золотую краску создала.
    – Да так-то золотой – цвет радости, – пояснила Росса, – а траурным золотом называют золотые ленты с чёрными краями. Вывешивают на домах, когда кто-то отправляется на Небесный Тракт. Странная какая-то загадка. Придётся искать и расспрашивать.
    – Если кто-то захочет разговаривать, – пробормотал Ренн.
    – Да кто-то захочет, – улыбнулся Сандр, – я даже знаю, куда отправлюсь.
    – Думаешь, пьют? – сообразил Раграсс.
    – Да уверен! – захохотал сероглазый стакер. – Полные штаны испуга надо где-то утопить, чтобы не так страшно было помирать. И, думаю, расскажут много разных версий. А то злобная ведьма не слишком расщедрилась на подробности.
    Сандр засобирался, отряхнул плащ, жестом поклянчил денег, получил монеты и, сверкнув обворожительной улыбкой, отправился на промысел.
    – А что такое стихайка? – брякнула Дара, как только Сандр скрылся с глаз. И снова притянула к себе взгляды. У Иранны улыбка таилась в уголках губ и изогнутых бровях. Росса заинтересованно склонила голову к плечу. Ренн резко поднял голову и застыл. Мила погладила девчонку по руке.
    – А где ты услышала это слово, Дара, – в голосе кровочмака рвался хриплый бархат.
    – Да ведьма меня так обозвала, – пожала плечами Небесная.
    – Стихийный дар, – отчеканил слова Ренн и вперился задумчиво в девчонку. – Что ты натворила, Дара?
    – Прожгла дыру в замке властительницы, – улыбнулась дерзко, но в глазах не светилась уверенность бравады.
    – Не обожглась? – деловито поинтересовалась Росса и бесцеремонно схватила Дару за руки, осматривая ладони. – Нет, вижу, всё в порядке, – проговорила гордо, словно ей неожиданно на голову свалилось несметное богатство.
    – Учиться надо, – хмыкнула Иранна, – иначе сгоришь.
    Дара побледнела:
    – И Ёраллия то же самое сказала. Что сгорю.
    – Это она от зависти.
    Безмятежные лица. Небесная кидает взоры на всех, но подкопаться не может, а потому, махнув рукой, успокаивается.
    – Мы с Вугом и Дредом на поиски. Поищем следы траурного золота, – заявил Раграсс, – нам легче всего это будет сделать.
    У хищных мохнаток хороший нюх и развиты инстинкты охотников. Лучше их вряд ли бы кто справился.
    – Что-то меня напрягает, – бормочет Ренн. У него заострились черты лица, между бровями пролегла складка.
    Непривычно задумчива Алеста, будто пытается что-то вспомнить.
    Мила прикрывает глаза, пытаясь воссоединить разрозненные потоки.
    – Только не выплёскивайся, – шепчет кровочмак. На его коленях сидит Пуфик. У него ходуном ходят щёки – мерцатель беспрестанно жуёт. Вот уж кому нет дела до непонятной истории с пропадающими мужчинами…

    * * *
    Дара улучшила момент, когда большинство погрузились в думы, и тут же припёрла его к стенке:
    – А теперь рассказывай, Геллан, откуда ты ведьму старую знаешь?
    Он был готов к расспросам.
    – Года три назад я побывал в Виттенгаре, но не по стакерским делам. Прошёл бы мимо, если бы не Зиргаллия.
    – Что они не поделили? – Дара спрашивает спокойно, но прячет взгляд.
    Геллан осторожно касается её руки.
    – Я знаю, тебе не очень понравилась Зир, но, поверь, она не так плоха, как могла показаться. С ней кое-что случилось, я вытянул её из не очень хорошей истории, а потом хотел вернуть домой. Правда, Зир не хотела, но тогда казалось, что это выход. Не самый лучший, но всё же предпочтительный.
    – Она натворила тут что-то, да?
    Почему она не поднимает глаз? Геллан хотел бы видеть её прежней – той самой улыбающейся, взбалмошной Дарой, что свалилась ему на голову. Кажется, это было так давно, даже не в этой жизни…
    – Она совершила самую главную ошибку, которую исправить невозможно, – вздыхает он. Дара заинтересованно поднимает глаза, и он улыбается – еле заметно, больше в душе.
    – И какую? – круглые глаза и любопытный носик. Да, ещё можно её растормошить, и это его радует.
    – Родилась не от той женщины. – эффектная пауза. – Ёраллия – мать Зир.
    Дара, не сдержавшись ахает, а затем сомневается:
    – Да ну, на фиг. Они вообще не похожи. От слова «совсем».
    – Тем не менее, это так, – пожимает он плечами. – Тогда, три года назад, Ёраллия не захотела вернуть дочь. Я уговаривал, как мог, но когда эта женщина говорит «нет» – лучше отступиться, что я и сделал. Через год Ёраллия одумалась, но пропасть увеличилась, назад пути не осталось.
    – Мда-а, – задумчиво тянет Дара, – но ведь они совсем рядом! А что, если узнает? И почему не вычислила до сих пор?
    – Ты думаешь, властительница города знает о существовании придорожной таверны «Опа»? – Геллан прячет горькую усмешку. – А если и ведает, то вряд ли когда-нибудь переступит порог подобного заведения. Внутренний голос подсказывает, что Зир недолго задержится там. Подастся куда-нибудь.
    Дара вздыхает, прикусывает кончик косы.
    – Как же всё сложно-то, а? Ты это. Когда мы поймаем эту дрянь, не бери меня больше с собойк ведьме. А то я опять что-нибудь не то подумаю, и начнутся неприятности. Пусть уж лучше ни о чём не догадывается, раз такое дело. Хотелось бы, конечно, услышать, что эти две ведьмы не поделили, но ты же всё равно не расскажешь, да, Геллан?
    Он кивает:
    – Это не моя тайна.
    – Я понимаю.
    И тут она вскакивает: глаза горят, щёки пылают. Геллан внутренне подбирается, потому что почти уверен, что за этим последует.
    - У меня появилась гениальнейшая мысль, - размахивает девчонка руками. Кто бы сомневался. – Тинай! – кричит она в небо, и птица с недовольным криком пикирует вниз. Так резко, будто хочет пробить клювом Дарину голову. Геллан невольно делает шаг вперёд, готовый прикрыть Небесную собою, если вдруг финисту придёт в голову атаковать. Но птица, сделав вираж, садится на мостовую. Растопыренные крылья, неподвижные глаза, приоткрытый клюв. Финист сердится, но всё же слушается.
    Даре нет дела до его угрожающей позы. Падает на колени и, размахивая руками, вываливает свою гениальнейшую идею. В этом жесте она вся: не повелевает свысока, а без раздумий уравнивает шансы и просит. Под конец её спутанной речи птица перестаёт топорщить перья, в глазах мелькает интерес, а Геллан думает, что никто из них не догадался бы о таком простом решении. Может, потому, что никто и никогда из присутствующих, кроме Дары, не поднимался на высоту птичьего полёта.

Глава 28. Диэрра. Пиррия, Дара

    Пиррия никогда не болела, поэтому чувствовала себя странно. Очнулась, не понимая, где она и что с ней. Боль никуда не ушла, но притупилась, а тело было слабым и непослушным. Кружилась голова, руки и ноги дрожали. В горле сухо, как будто огня наглоталась. Хотелось хоть чем-то залить пожар.
    Она одна в пустом фургоне, хотя до этого, кажется, рядом всё время кто-то находился. Кто-то не давал ей умереть – мучил, что-то делал с безвольным телом, но она почти ничего не помнила. Почти.
    Геллан. Он разрешил ей остаться. Не выгнал, как пса, не оставил умирать среди деревьев. Святой добрый Геллан. Слишком благородный, а потому неудачник.
    Пиррия не понимала, что чувствует. Благодарность? Вряд ли. Торжество? Нет. О превосходстве в её положении речь вообще не шла, но то, как легко он подставлялся, заставляло кривить губы в усмешке: зачем раз за разом набивать одни и те же шишки? Будь она на его месте, никогда бы не подпустила к себе человека,  хоть раз уязвившего её, а, положа руку на сердце, не стала бы возиться, попадись ей, к примеру, Геллан или кто другой в плачевном состоянии.
    Она не созрела – это правда. Звание сайны не оправдала – вот сейчас, после этих мыслей, поняла отчётливо и ясно. Даже малыши, что приходят познавать истины к муйбе, знают: сайнами становятся с целью помогать. Это их предназначение – высшее и неизменное. Вначале помощь людям и нелюдям, а только потом собственные проблемы и желания.
    Огненные любили сумасшедшинку, азарт и часто смотрели сквозь пальцы на маленькие слабости. Может, поэтому дар перехлестнул личность. Пиррия, понимая, не желала признавать себя испорченной до мозга. Может, зря?.. Суровое наказание туманило разум. Слабая и растерзанная, дрожащая и страдающая от боли, она всё равно хотела возвыситься. Вернуться. Доказать. Особенно сейчас, когда боль немного отступила.
    Что-то не давало ей расслабиться. Рука нечаянно зацепила кулон на шее. Одёрнула пальцы. Сердце сжалось в груди до крохотного зёрнышка. Но не это тревожило, вызывая бурю.
    – Тинай! – прохрипела и испугалась собственного голоса – таким низким и чужим он показался. Птица не отозвалась, и вот это стало настоящим шквалом, паникой: нет-нет, только не сейчас, пожалуйста! Она не может остаться одна-одинёшенька среди людей, которые не любят и не уважают её! Может, в этом и была его цель – довести и бросить её на тех, кто хотя бы позаботится?..
    Провела слабой рукой по щеке. Что это? Слёзы? Пиррия плачет?.. В этот момент поняла, что достигла дна – беспросветного и страшного.
    Подползла к выходу, откинула тяжёлую материю, попыталась сползти, но слабые ноги подвели – упала лицом вниз. Не так высоко, но ей хватило: боль, усилившись от удара, пронзила зигзагообразно тело – вошла через горло и застряла в пятках. Свет помутился, но сознание она не потеряла, хватала воздух и не могла вдохнуть, отчего захрипела, как загнанное животное.
    – Вот глупая, – сердито высказала ей лендра и перевернула осторожно на спину. Воздух наконец-то вошёл в лёгкие. – Можно было просто позвать. Заскучала по Небесному Тракту? Он манил тебя недавно, и ты чуть не пошла по призрачной дорожке. Тебе отлежаться надо.
    – Тинай, – не хотела и не могла говорить других слов.
    Лендра усмехнулась, понятливо сверкнув глазами:
    – Да никуда твой птиц не делся. Вернётся скоро. Дара попросила его кое-что сделать.
    Снова потемнело в глазах. Кто сказал, что сердце сжалось до семени? Да оно разорвалось на части, и боль, кажется, застряла даже в глазницах. Будь у Пиррии силы, она бы придушила несносную девчонку. Как она вообще посмела? И как Тинай, предатель, послушался? Гордый и независимый финист?
    Словно частица её отвалилась – не найти, не присоединить назад. Лендра что-то рассказывала о том, что они застряли в Виттенгаре, о каких-то траурных лентах, но Пиррия слушала её в пол-уха и почти ничего не понимала.
    Боль и злость на Небесную. Боль и разочарование за предательство Тиная. Боль и горечь от одиночества, что гулко толкалось внутри. Хотелось встать, гордо расправить плечи и исчезнуть, но пока что она не могла толком сесть, не то что подняться на ноги.
    – Пиррия?
    Как Геллан оказался рядом, не заметила. Вновь всей кожей чувствует тяжесть кулона. Нестерпимо хочется прикрыть его ладонью, спрятать от глаз подальше.
    Он всё такой же – золотоволосый, широкоплечий, с узкой талией и бёдрами. Два синих внимательных озера заглядывают в душу. И ничуть не портят его безобразные шрамы. Впервые ей кажется: он отдельно. Как в глупой детской сказке: проведёшь рукой – и упадёт уродство, потому что оно – только ширма, а за ней – тот же юный и красивый Геллан, мальчик, которого она любила когда-то и хотела поцеловать…
    – Финист скоро вернётся, – повторяет он слова Россы. – Наверное, нам понадобится твоя помощь.
    Пиррия превращается в слух, хмурит брови, хоть это и больно. Чем она поможет, если сидеть толком трудно? Геллан прислушивается к чему-то и еле заметно кивает: скоро.
    Откуда-то выныривает противная девчонка. Пиррию тошнит от неё – слишком деятельная. А ещё в ней – искра, которой лишили опальную сайну. Они чего-то ждут, переглядываются. Небесной трудно усидеть на месте, её непоседливость раздражает.
    В воздухе слышится крик-скрежет, что звучит как лучшая музыка. Пиррия прерывисто выдыхает – в такт взбесившемуся сердцу. Финист возвращается. Она неотрывно следит за красной птицей, что планирует, распахнув огромные крылья. Веет жаром, и Пиррия тянется за ним, как растения к солнцу.
    Девчонка суетливо вскакивает, взволнованно мечется, пока финист не приземляется рядом.
    – Он меня понимает, а я его – нет, – Дара улыбается смущённо и бесхитростно смотрит Пиррии в глаза. – Мне кажется, ты сможешь передать нам карту.
    Хочется сказать девчонке что-то гадкое, вспылить. Тёмный ком ворочается в груди и рвётся наружу через горло, но рядом появляется блаженная дева-прорицательница с улыбкой на устах и отрешённостью во взгляде, протягивает кусок бумаги и писа̀̀ло, вкладывает в руки нежно, но настойчиво, и Пиррия не смеет отказать.

    * * *
    Чистой воды авантюра, но когда в мою голову приходит мысль, повернуть в сторону нельзя. Я не истребитель, чтобы меня сбивали, когда я высоко и атакую.
    – Если эта тварь оставляет след, то мы можем увидеть её маршруты: куда движется и  где исчезает. Может, так найдём логово или объяснение, зацепку. Чтобы прочесать весь городишко, нужно время, а картинку сложить будет тяжело. Тинай увидит всё сверху.
    По глазам Геллана я поняла, что он восхищается. Не слепое обожание, а правильное, твёрдое чувство без лишних охов и соплей. Когда финист взвился в воздух, я вздохнула:
    – Есть только проблема. Я его не слышу. Пока не знаю, как мы из него сведения выудим.
    Наверное, нас осенило одновременно. Мы переглянулись. Геллан даже рот открыл, но я только ахнула:
    – Точно!
    И мы, как два лазутчика, отправились порознь в стан вражины Пиррии. Не знаю уж, что Тинай в этой ведьме нашёл, но, по идее, как поведали мне Росса и Иранна, птица должна была лишить Пиррию силы и вернуться в обитель. Почему финист остался, сопровождал и нянчился с опальной сайной – оставалось загадкой, хотя, мне кажется, я знала ответ. Только он такой ненормально-дурацкий, что вслух я его не скажу.
    Она смотрела на Геллана странно. Словно изучала, сравнивала, и в глазах что-то такое… как говорит моя бабушка, глубокое и далёкое. А ещё – будто презирает его или жалеет, как недостойное царского внимания существо. Поначалу так на Айболита поглядывали.
    Меня взглядом рвала на клочки, как бумажку с непотребным предложением, но мне её молнии – тьфу, не такое ловили. Вижу цель – не вижу препятствий. У меня группа поддержки – мощная. Как только Тинай нарисовался в небе, народ начал стягиваться к эпицентру будущего взрыва.
    Я смотрела Пиррии старательно в глаза и просила помочь. Мне не трудно на самом деле. Я ведь почти не играла, ну, разве что самую чуточку. А тут и Алеста подоспела. Видели бы вы её лицо – Джоконда нервно кусает локти за углом. Короче, ведьма сдалась без звука. Она, наверное, так и не поняла, как оказалась втянутой в нашу игру.
    Тинай подпрыгивал и будто злился, клекотал, покрикивал на Пиррию. Та хмурила брови, рот кривила болезненно, гладила пальцами шрамы на лице. Финист подлез головой под её руку, как кот, и замер. Пиррия вздрогнула, застонала и наконец-то начала водить чёрной палкой по бумаге.
    – Получилось, – благоговейно выдохнула Росса и, забормотав под нос молитвы, наверное, пошла подальше, подбрасывая карты в воздух.
    Мы невольно попятились, чтобы не мешать. Разговаривать нельзя, а смотреть за каждым её жестом – слишком напряжно. Возле Пиррии одна Алеста осталась, приглядывать, так сказать.
    – Она не рассказала тебе про кулон? – спросила у Геллана, не очень надеясь на ответ. Он покачал отрицательно головой, но объяснять ничего не стал.
    Рисовала Пиррия недолго. Поначалу дело шло туго, она часто зависала, а затем начала чертить быстро и уверенно. Как только она перевела дух и устало уронила руку, Алеста выудила мятый листок, как фокусник извлекает зайцев из шляпы. Мазнула взглядом по рисунку, нахмурилась. Растерянность мелькнула. Что там? Я аж пританцовывала от нетерпения.
    Мы схватили бумажку с Гелланом одновременно. Ну, я-то ладно, со мной понятно, но от него такой прыти не ожидала. Мы столкнулись плечами, дышали шумно. Мда.
    – Шаракан.
    – Жесть.
    Кажется, в оценке шедевра мы тоже сошлись. Переглянулись. Наверное, мы в глаза друг друга нырнули одновременно, чтобы посмотреть на собственное выражение лица. Время замерло. До головокружения. Я видела себя в его глазах – растрёпанную, растерянную, в румянцем в пол-лица. И – не знаю уж как – видела его. Смотрит прямо, мягко-мягко. Хочется упасть и отдохнуть, раствориться в его надёжности и силе. Чувствую, как становится жарко – от макушки до покалывания в пальцах ног. Вижу, как осторожно он прикасается пальцем к моим губам, скользит и, едва касаясь, приподнимает мой подбородок. Сердце падает и пульсирует  где-то внизу живота.
    – Дара, – голос его далёкий-далёкий, прорывается, как через толстый слой изоляции. Зачем зовёт? Не хочу возвращаться. – Дара! – звучит твёрже и настойчивее. Выныриваю, прикрываю глаза. Вспыхиваю спичкой, вышибая слёзы. Вот зараза, только этого не хватало.
    – Что? И отсюда можно ухайлу вытянуть? – вроде язвительно получилось даже, но взгляд мой от земли сейчас ни один бульдозер не оторвёт.
    – Нет. – голос у Геллана спокойный. Вот же железобетонный парень! – Иногда можно заблудиться и не вернуться прежним.
    Точно. Я уже не совсем та, но лучше об этом не говорить. Медленно пропускаю воздух сквозь зубы и поднимаю глаза. Он, блин, святой. Светится умиротворением. Лицо неподвижно, ни одна чёрточка не дрогнет.
    – Как думаешь, Пиррия случайно не тронулась? А может, просто поиздевалась, когда рисовала? Спецом, чтобы нам насолить.
    Стараюсь говорить небрежно и вновь смотрю на листок бумаги, намертво зажатый в пальцах. Многоконечная звезда в центре с ломаными линиями углов и лучи от неё – ровненькие, как под линеечку. Звёздное солнышко такое.
    – Не тронулась, – произносит Его Наимудрейшее Спокойствие. – Если бы не ты, мы бы никогда не поняли и не догадались. Это Диэрра – древний знак. Наша тварь слишком разумна.
    Пока я перевариваю, что бы всё это значило, возвращаются мохнатки.
    – Все следы обрываются. Резко. – докладывает Раграсс и нехорошо скалится. Лицо у него сейчас страшное – потемневшее, черты заострились, ноздри раздуваются, в глазах – жёлтого больше, чем карего. – Они как дорожки – ровненькие, но разной ширины.
    Я протягиваю ему молча листок. Снова та самая реакция, что и у всех. Что это за диэрра такая?
    – Откуда? – запинаясь, спрашивает Раграсс.
    – Тинай увидел, – кивает Геллан на птицу, что сидит рядом с Пиррией. Бывшая сайна тяжело привалилась боком к финисту и зарылась пальцами в горячие перья. – Весь Виттенгар расчерчен.
    – Ничего не пойму, – бормочет Раграсс и впивается взглядом в рисунок. – Оно словно играет. Издевается.
    – Или колдует заодно, – подаёт голос Ренн. Интересно, в каких кустах он отсиживался до сих пор? – Подождём Сандра.
    Весёлый стакер возвратился в сумерках. Шёл легко, но глаза блестели. Видать на грудь принял, но голову в кабаке не оставил.
    – Дело так обстоит, – начал он, как только приблизился к костру, где Росса и Ренн хлопотали над ужином. – В разное время пропали двадцать пять мужчин и мальчиков. Не угадать ни дня, ни часа, ни кто станет следующей жертвой. Они тут почти свихнулись в ожидании. Пропадают странно – среди ночи или под утро, когда темнота ещё не отступила. Собираются толпами, не спят ночами, дрыхнут днём, но это не помогает. Скорее всего, они засыпают, а жертва выходит из дома. Идёт добровольно, сдаётся без борьбы. Ни следов крови – ничего. Только золотые разводы на улицах с траурными краями, ни дождь их не берёт, ни вода.
    Геллан молча протягивает Сандру листок со схемой. Пока мы его ожидали, бумажку в руках передержали все, и я налюбовалась на дурацкое выражение. Лица разные, а эмоция одинаковая, поэтому стакер исключением не стал.
    – Шаракан. Диэрра, – буркнул он и к огню листок поднёс, чтобы лучше рассмотреть.
    Все в сборе, и, может, они наконец-то расскажут, что это обозначает? Я несколько раз попыталась собачонкой поработать – тявкала да приставала, надеясь выцарапать объяснение их ступора при виде этого знака, но толпа хранила молчание, переглядывались только друг с другом. Терпение моё готовилось лопнуть, как перезревший плод.
    Мягкая лапка кровочмака гладит ладонь. Чувствует и хочет успокоить, но я на грани, чтобы сорвать стоп-кран и выпрыгнуть из себя.
    – Может, кто-нибудь расскажет, что это за диэрра такая, от которой вас всех перекашивает?

    Тишина становится душной и осязаемой. Такое впечатление, что ни один из них не решается первым произнести вслух, что представляет собой нарисованное Пиррией звёздное солнце.
    – Это знак из прошлого, Дара, – курлыкнул Айболит – еле слышно, как голуби воркуют под крышей, – связующее звено между магами и драконами. Диэрру, наверное, вычеркнули бы из памяти, если б смогли. После войны за изображение или использование этого символа убивали, но диэрра осталась в летописях как напоминание о строгом запрете, тягчайшем преступлении. Вряд ли бы у кого рука поднялась нарисовать его по собственной воле. А тут целый город под диэррой лежит.
    Я ничего не понимала. Ну знак, ну запретили. А что в нём такого-то?
    – Диэрра – знак силы и призыва Первозданных.
    Сейчас я кого-то покусаю! Вот же любители говорить загадками! И тут неожиданно подал голос Сандр:
    – Не кажется ли тебе, брат стакер, что ведьма то ли знала, то ли догадывалась?
    – Первозданные – это самые древние существа и субстанции. Именно с ними воюют стакеры, – пояснил Геллан. Ну, хоть кто-то нормальный есть в этом сообществе анонимных молчунов да иносказателей.
    – И одно из безмозглых настолько умно, что рисует запрещённые символы? – не удержалась я. Хотя, кажется, кто-то уже говорил об этом.
    Геллан дёрнул плечом, Ренн водил руками по одежде, словно проверяя. всё ли у него на месте. Вид у него – сосредоточенный и отсутствующий.
    – Вряд ли, Небесная, – сверкнул улыбкой Сандр, – кто-то затеял игру. А может, и не игру вовсе. И, сдаётся мне, этот «кто-то» – маг, потому что только им удавалось ворочать такими пространствами, как здесь. Простым занудам вроде нас такое не под силу.
    – Опять маг, – брякнула я и покосилась на Ренна. – Не слишком ли много магов на коротком отрезке пути?
    Ренн из состояния дзена не вышел, а я вдруг поняла, что все как-то слишком долго смотрят на него. Ренн?! Да ну, на фиг… И тут полезла мне в голову всякая хрень. Ненависть к Геллану, мелькнувшая в глазах мага, его неожиданная помощь и то, как он присоединился к нам за воротами Зоуинмархага да так и не отстал. И про силищу его вспомнила – кровочмаковская печать чего только стоила.
    Пока я стояла да мыслями упивалась, народец вокруг плотнее стал, подозрительнее. Вот зараза, они же меня слышат – читатели мыслей зеосские. А тут и Ренн очнулся, обвёл нас взглядом и на секунду такая растерянность в нём промелькнула, что я невольно шагнула вперёд и встала перед магом.
    – Он бы не смог, – сказала, чувствуя, как звенит напряжение.
    – Это не он, – у Айболита иногда слишком голос убедительный. И сразу становится легче дышать.
    – Айболитушка, – говорю ласково, – а теперь дорасскажи-ка историю с диэррой полностью. Вот ничё не поняла, веришь?
    Кровочмак щурит глаза, смотрит на узкую ладонь и чуть заметно вздыхает. Поднимается и опадает лохматая грудь.
    – До войны на Зеоссе  многое было по-другому, – он говорит так тихо, что приходится прислушиваться, – люди слабы и беспомощны, обычны и скучны, как и твердь, почти не имеющая открытой силы. Драконы, кровочмаки, деревуны, мохнатки – древние расы, хранящие печать избранности, обладающие способностями. И маги – редкие выходцы из людишек – исключение, аномалия, можно сказать. Сильные не ссорились тогда, не боролись за власть, а сосуществовали почти мирно. Так, редкие всплески, вспышки, локальные потасовки. Грязное пятно, которое легко можно устранить. Всё изменилось во время войны и после. Земля Зеосса распахнулась. Вначале уравняла шансы всех, а затем, исказившись, дала в руки слабых оружие. Из недр хлынули Первозданные твари. Шестьсот лет назад их было слишком много. Сильнейшие использовали это преимущество против людей. А люди запретили диэрру и научились убивать древние сущности. Так появились стакеры.
    – Диэрра – знак, призывающий нечисть? – я подалась вперёд, в голове ворочались шары, комья мыслей. вспыхивали и гасли сигналы.
    – Да, – прижмурил сладко глаза кровочмак. Такое впечатление, что он наслаждается моими словами. Или винегретом в голове?
    – Тогда почему здесь тихо, как в усыпальнице? Где эти твари, вызванные звёздным солнцем?
    Я заметила, как побледнел Ренн, как взлетели и опустились Ираннины брови-крылья.
    – Откуда ты знаешь? – голос Ренна режет слух, я морщусь. – Звёздное Солнце – так называют диэрру в летописях. В особых книгах. Не для всех.
    Я аж глаза закатила:
    – Ренн, ты на картинку смотрел? Как увидела, так и назвала.
    Но он, наверное, не слышал меня, выкрикивал слова резко, словно остановиться не мог:
    – Небо и Твердь. Звёзды и Солнце. Противоположности, соединённые воедино, чтобы потоки силы не знали преград ни днём, ни ночью, ни в воздухе, ни на земле. Да сойдутся в одной точке...
    – Тише, тише, Ренн, – кровочмак поднимает вверх ладонь – и маг наконец-то осекается, замолкает. Он не в себе, дышит тяжело, прерывисто, на лбу – бисеринки пота. Я таким его ещё никогда не видела. Что с ним? Что вообще происходит?
    Ренн прикрывает глаза и проводит рукой по лицу, будто маску натягивает.
    – Нежиль – так мы называем Первозданных, – Айболит смотрит мне в глаза не отрываясь. Бархат его голоса полощется в области сердца, щекочет и выкручивает внутренности, как мокрое бельё. У бедра на миг вздрагивает кинжал. – А нашествия нет, Дара, потому что знак недорисован. Не закончен.
    На миг меня тоже продирает до костей.
    – А если дорисует?..
    Айбин прикрывает глаза веками и тонкая улыбка приподнимает уголки его красивых губ:
    – Погибнут все. Два стакера не справятся. И нежиль хлынет дальше. Пока будет дан клич, пока дойдёт, пока соберутся стакеры, кто знает, сколько живых остается на пути нежили? Первозданные изголодались. А если ещё сорвутся с печатей кровочмаки…
    Кажется, я теперь понимаю, когда говорят, что ноги не держат. Не почувствовала, как на земле оказалась. Обвела глазами всех. Геллан стоит с искажённым лицом – и от этого сжимается сердце. Ренн как статуя, Росса мраморно-белая.
    – Она знала. Знала! – вскрикиваю и хватаюсь за голову – так вспыхивают красные болезненные молнии в голове. – Её замок до небес – сверху видно, точняк! Глупая дура! А если бы никто сюда не завернул? Что тогда? И людей не выпускает из города. А ещё властительница называется. Звери лучше сумасшедшей ведьмы!
    Геллан становится на колени и прижимает меня к себе. Утыкаюсь носом в его грудь. Надёжный, как скала, Геллан. Сжаться бы, спрятаться, исчезнуть… Домой, к маме и папе, в свою постель. К портфелю и урокам. К немытой посуде и невынесенному мусору. Послушать сто пятьдесят тысяч лекций о моём поведении, как самую гениальную музыку…
    Только бы не расплакаться. Да нет, не время нюни распускать, надо думать. Выпрямляюсь, вкладываю ладонь в руку Геллана и поднимаюсь на ноги. Он – следом, легко, одним движением. Как хорошо, что он рядом.
    – Ладно. Теперь думаем, – командую, наверное, немного резковато. Хватаю злополучный листок, вглядываюсь в сотый раз. – Сколько человек пропало? И что ещё должно появиться, если вдруг?..
    – Двадцать пять, – подаёт голос Сандр.
    – Не хватает дуг возле малых лучей, – мягко журчит Айболит и проводит пальцем, показывая. – У нас осталось восемь попыток угадать.
    – И гадать не будем, – бурчу зло. – Алеста!
    Дева-прорицательница приближается как тень. Я вижу, как неотрывно следит за её плавной походкой Ренн. Ба! Вот же ж… Но об этом я потом подумаю. Уже ночь спустилась – залила чернилами мир, ни звёздочки в небе. Только костёр кидает языкастые блики.
    – Тинай! – зову птицу. Финист идёт вразвалочку и раскрывает крылья. У него такое выражение… гкхм, клюва, что кажется – он сейчас рассмеётся. Вижу, как перекашивает Пиррию, но пусть – ей не привыкать злиться, а мне нужен свет.
    В красноватом отблеске финистовых перьев лихорадочно пересчитываю концы звезды и лучи. Поднимаю глаза.
    – Двадцать пять. Девятиконечная звезда и шестнадцать лучей. Двадцать пять.
    Кровочмак кивает. Для него мои открытия не новость вовсе.
    – Задавай вопрос, – мягко требует Алеста. Она светится – тонкая, красивая, как нежный сочный побег диковинного растения.
    Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове – сотни вопросов, и я никак не могу определиться, что важнее.
    – Надо узнать, где оно появится снова, чтобы забрать новую жертву, – слова слетели, и их уже не вернуть. Слышу, как вздыхает Геллан и недовольно хмыкает Сандр. Может, мне не надо было торопиться? Может, не мне стоило задавать вопрос для пророчества?
    Айболит проводит пальцем по руке. Успокаивает. Да что уж – Алеста уже не здесь – выпрямилась, раскачивается, светится голубым с рыжими всполохами контуром в красноватом свете распростёртых финистовых крыльев. Уродливые тени колышутся и искажаются. Чудится, что вот они – тайные хищники, выглядывают из тьмы, сверкают голодными глазами – и страшно повернуться: лучше не знать, что скрывается там, за спиной.
    Алеста заговорила, запела, голос чистый, как росы, звонкий, как горный хрусталь. От Тиная – жар, от девы-прорицательницы – прохлада ручья, вкус родниковой воды на языке.
    Распахнётся небо напополам
    Растворится ночь в красоте безмолвной, едкой
    Где-то здесь дыханье, где-то там –
    Голос зова, голос древних предков.
    И лучом золотистым среди тьмы,
    Разрезая вечность, прогоняя страх,
    Он заставит видеть явь как сны,
    Отпечатком счастья задрожит в глазах.
    И потянет нежно, как на закланье,
    Поведёт за собою, как сладкий звук,
    Даст надежду и обещанье –
    И застынет время, и замкнётся круг.
    Не шагнуть налево, не оступиться,
    Не свернуть, не вырваться, не очнуться.
    Будет ночь бесконечно длиться,
    Если хочешь верить и обмануться.
    Мир разорван на тысячу бликов.
    Мир очнулся, замер и покорно ждёт.
    Разорви круг безмолвным криком –
    Сделай шаг навстречу и прерви полёт.

    Как всегда, ничего не понять, не для среднего ума, видать, все эти предсказания.
    Задрожала почему-то Инда, молчаливым привидением стоявшая всё это время. Ни звука, ни движения – как деревянный идол в степи. А тут трясётся, губы пляшут, но не размыкаются.
    Выпрямилась Мила – рваный румянец на шею наползает. Нахмурил брови Геллан, склонил набок голову кровочмак – улыбается. Мохнатки как древние боги – руки на груди скрещены.
    Иранна спокойна, Росса мраморная, Сандр ерошит всклокоченные кудри. Забилась мышью в угол Ви с Фео на руках. Офа бродит, неловко спотыкаясь, как слепая. В последнее время она тоже молчалива и неприметна.
    Ренн сбоку – не сводит глаз с Алесты, и такое в его глазах, что вспыхивают щёки. Отвожу взгляд, лучше на него не смотреть сейчас.
    Вся моя банда в сборе. И я почему-то их люблю так, что сердце готово разорваться в груди, выстрелить хлопушкой и рассыпаться кудрявым серпантином.
    Палец Алесты мягко чертит полукруг по бумаге, возле одного из лучей. Вот оно!
    – Здесь, значит, – бормочу, – вот туда надо и нам. В засаду.
    – Мы сами, – чеканит слова, как командор шаги, Геллан, но фиг ему, обойдётся. Я даже рот не открываю, блаженно улыбаюсь, потому что вижу: никто и не собирается отступать и отпускать куда-то там кого-то «самих».
    – Все вместе, – кратко ставит точку Раграсс. – Здесь останутся только те, кто чувствует, что будут мешать.
    Хорошая установка. Только я ничего не чувствую, кроме того, что ни за что не останусь среди возов отсиживаться.
    – Я там не нужна, – капризно кривит губы Алеста. Сейчас она снова – маленькая девочка. Дева подхватывает на руки Пайэля, что-то шепчет в острое ухо, кош трётся усами об её лицо и, мягко спрыгнув на землю, ложится у моих ног.
    – Я тоже останусь приглядывать за Пиррией, – спокойно говорит Иранна и направляется к опальной сайне, что сидит и пытается не свалиться. Туда же молча уходят Ви с Фео и, чуть поколебавшись, – Офа.
    – Береги себя, сынок, – целует в лоб Сандра Росса и, перекинув дугой с руки на руку карты, идёт к тем, кто будет нас ждать.
    Я вижу, как Раграсс сверлит взглядом Вуга и Сая. Те нехотя делают шаг назад. Вот и правильно. Женщин должен кто-то охранять.
    – Мила и Дара, – командует холодно Геллан. Ага, щаз, шнурки только поглажу!
    – Ты же не думаешь, что я вот так возьму – и уйду. Ты же это несерьёзно сейчас сказал, да, Геллан? – в моём голосе вязкий яд, я прям сама в нём тону, но ледяным статуям по барабану. – Я не останусь без тебя, – выпаливаю вдруг неожиданно даже для самой себя и вижу, как тень пробегает по искорёженному шрамами лицу. – Где ты, там и я, Геллан!
    И он почему-то не возражает. Молчание – знак согласия.
    – Яяя с ваами, – Мила смотрится жалко, на щеках – костёр, глаза блестят. Но это не огонь уверенности, а слёзы, не хлынувшие только из-за судорожно сжатых челюстей. – Я знааю, что должна, – шепчет она и прикрывает глаза. Слезинка скользит по щеке. Не удержалась всё-таки.
    – Пусть идёт, – подаёт голос Айболит. Теперь сжимает челюсти Геллан, сверлит кровочмака взглядом. – Ты же знаешь: я знаю правду и не солгу. Я присмотрю за малышкой. Верь мне. Геллану трудно, невероятно тяжело.
    – Тогда со мной, – резко каркает и направляется к Савру.
    Рядом сердито подаёт голос Тинай.
    – И ты с нами, конечно, – говорю ему я и глажу по горячим перьям. Они не обжигают, а согревают. Это приятно.
    – Если все определились, пора в путь, – Ренн сосредоточен и в глазах – провал. Я даже не хочу думать, куда ведёт эта тёмная бездна.
    – Мы впереди, – рубит Раграсс и на глазах трансформируется. Следом за ним оборачивается Дред. Полулюди-полузвери – росомаха и волк, но мне не страшно. Гибкие тела тускло светятся золотом. В них столько силы, что хочется любоваться и погладить, довериться без оглядки.
    Мчимся по улочкам Виттенгара. Город кажется призраком, туманностью, закутанной до ушей в тёмный плащ с высоким воротником. Петляем, поворачиваем плавно, и я понимаю: городишко построен по кругу. Идеально для расчерчивания древнего символа. Может, поэтому именно Виттенгар, а не другое селение. За пазухой у меня притаился Пайэль. Сидит смирно, как плюшевая игрушка. Вымершее пространство и девять охотников за траурным золотом движутся к цели.

Глава 29. Траурное золото Виттенгара. Инда, Дара

    Оно не боялось их. Скалилось и хохотало безмолвно, не чувствуя радости, не понимая злорадства. Всего лишь энергия жизни, эйфория бытия и могущество вседозволенности. Гибкое сильное тело, бурлящая, как воздушный вихрь, сила, способная засосать, покорить, подчинить, унизить.
    Хорошо быть спиралью – крепкой, как кулак, длинной, как бесконечный луч, что уходит ввысь и подпирает облака мягкими крыльями. Тысячи глаз смотрят и не видят, сотни ртов хватают и ловят: не нужно ничего, кроме острого, за гранью осязания и понимания чутья.
    Наитие, что ведёт в ночи, слышит лучше ушей, которых нет. Оно нужнее зрения и мощнее осязания. Дрожь удовольствия, вибрация чувственной сладости – и нет преград, нет руки, что остановит. Да и где её взять, такую огромную длань? Девять букашек ползут по мёртвому, умирающему от страха городу? Мелкие, никчёмные, жалкие. Нет, оно не боялось их. Оно способно забрать дань и исчезнуть, растворившись в золотом оскале из тысячи острых лезвий…

    Инда
    Инда знала: они опоздали. Поняла, когда мчались по пустынным улочкам. На каком-то из поворотов мелькнула перед глазами тень – и пустота. Сказать об этом не решилась: мохнатки уже почуяли инородность, а люди увидели сияние – робкое, как утренняя дымка, рассеянное, как клочковатый туман.
    Гнали молча – боялись говорить, чтобы не нарушать зыбкую тишину, и так искалеченную топотом копыт. Незадолго до цели Небесная не выдержала:
    – Быстрее! – крикнула и пришпорила лошадку.
    Наверное, тоже почувствовала. Инда безнадежно отстала: бедный осло тяжело поводил боками, фыркал, но не останавливался, упрямо плёлся за всадниками. Можно было и не спешить: Инда видела, как, соскочив с лошади, заметалась Дара. Узкая вспышка света, как сверкнувший на солнце огромный стило, – и тьма, на мгновение показавшаяся непроглядной, упала душным саваном.
    Они ещё двигались по инерции, замедленно, как увязшие в сиропе мошки, но уже ничего не могли сделать: в лица им насмешливо светился траурный месяц золотой улыбки.
    – Вот зараза! – в отчаяни пнула ногой отметину Дара. – Опоздали!
    И никаких больше следов. Бесполезно. Но ещё какое-то время кружили, пытаясь найти хоть маленькую зацепочку, от которой можно оттолкнуться. Одна Инда стояла без движений.
    – Пора возвращаться, – сказала тускло и нежно погладила усталую морду Ушана. Никто не возмутился. Назад двигались медленно и молча. Рассматривали спящие дома и дышали морозным воздухом.
    Оставшиеся на рыночной площади спрашивать ни о чём не стали – без слов было понятно: вернулись ни с чем. Дара о чём-то шепталась с Айбином, а потом они исчезли на время: наверное, девчонка кормила кровочмака. Укутаться в одеяло и спать, желательно без снов. Но вначале позаботиться о стареньком осло.
    – Отдохни, я сам, – неожиданно из темноты выступил Раграсс и мягко отобрал поводья. Инда возражать не стала: слишком тяжёлой показалась гонка, хотя ничего не произошло, так, прогулялись на ночь глядя. Никто из охотников не обсуждал неудачу.
    Инда, укутавшись, отогревалась у костра и уже задремала, когда вернулась Дара.
    – Ты должна помочь, – теребила она Алесту, но та только руками виновато развела:
    – Ты же знаешь: я не могу выдавать пророчества подряд.
    – Я тупица, – била себя по коленке девчонка и сердилась: – Почему не спросила, где произойдёт следующее нападение? Нет, думала, что самая умная. Кто же знал, что тварь явится именно сегодня! Мы опоздали, а это значит, что она утянула очередную жертву с собой. Ушла – как сквозь землю провалилась!
    – Скорее в воздухе растворилась, – поправил её Геллан. – хватит кричать, Дара. Уже не изменить.
    Девчонка смотрит на него сердито, но не возражает. Присаживается у костра и бормочет что-то под нос. До Инды долетают только обрывки:
    – Как же оно там было?..  Небо напополам… Что ещё? Что ещё-то? Алеста! – кричит громко. Инда вздрагивает. – А тебе там попутно ничего не привиделось? Ну, какие-то наводки, образы?
    Дева-прорицательница отрицательно мотает головой:
    – Ничего такого в этот раз. Только золотая отметина.
    – Мы и сами её видели, – бурчит Дара. – А пророчество ещё раз повторишь?
    Алеста смотрит пристально, сжимает красивые губы.
    – Прорицатели не повторяют своих слов. Иначе они перестают действовать, – это Росса подаёт голос.
    – Там что-то было, было! Какое-то направление – я помню!
    Небесная в отчаянии, не может успокоиться. Инда слышит толчок внутри и невольно открывает рот:
    – Не шагнуть налево, не оступиться,
    Не свернуть, не вырваться, не очнуться.
    Будет ночь бесконечно длиться,
    Если хочешь верить и обмануться.
    У костра становится тихо, только поленья потрескивают. Девчонка звучно щёлкает пальцами.
    – Точняк! Вот оно, то самое! Ай да Инда, ай да молодец!
    Ей становится душно от глаз, что смотрят на неё, хочется спрятаться, стать незаметной.
    – Не свернуть налево! – выкрикивает Небесная. – Это значит, что тварь появится справа от отметины в следующий раз!
    Понимающие, но сомневающиеся взгляды.
    – Другого выхода у нас нет, – подаёт голос Геллан.
    – Ну почему же? – искрится насмешкой кровочмак. – У нас всегда есть последний шанс – самая последняя отметина, если не угадаем очерёдность.
    – Думаю, до этого не дойдёт, – хмурит брови Ренн. – всем спать, – неожиданно командует маг. И никто не возражает, разбредаются молча. Только Инда не шевелится. Не хочется уходить от костра. Рядом неожиданно появляется горячее плечо Раграсса. Говорили, у мохнаток тела горячее, чем у людей. Теперь и она это знает. Он молчит. Она тоже. Просто склоняет голову на его плечо, затаивая дыхание. Но Раграсс не отталкивает её, и Инда облегчённо переводит дух. Глаза закрываются сами по себе. Как хорошо, оказывается, когда рядом кто-то надёжный и можно ничего не бояться.

    Дара
    Мы сидели в засаде уже третью ночь. Торчали до рассвета над золотым лучом, а потом возвращались на рыночную площадь – молчаливые, уставшие, измочаленные. Ели, не ощущая вкуса еды, и валились спать. Геллан пытался ворчать и давить, чтобы мы с Милой перестали за ними таскаться, но я только молча крутила фиги в карманах и не велась на его бурчание.
    Три долбанных дня мы замирали, ожидая, что появится новая жертва – там, где мы её не караулили, но ничего не случалось. Все эти дни я кормила Айболита, как на убой: Пайэль и Сильвэй исправно носили крыс, кур и прочую мелкую живность. Я не задавалась вопросами, где они добывали домашних животных – мне было всё равно. Я только знала: кровочмаку нужны силы.
    Коты и финист неизменно таскались с нами на вылазки. Сильвэй – понятно. Он там, где Геллан, но Пайэль – этот жирный избалованный Алестой котяра – вот где парадокс. Но я и этому не удивлялась. Внутри всё притупилось, горело только одно желание – поймать золотую тварь.
    Сразу же после неудачи опять явились стражники. Геллан и Сандр ездили в замок к властительнице – сами, без меня. Видимо, старая ведьма брызгала слюной. Оба стакера молчали о втором визите, но всё понятно и без слов.
    И вот мы снова сидим, ждём с моря погоды. Девять мрачных идиотов, два кота и финист. Холодно так, что трудно не клацать зубами. Мила похожа на мешок – мы укутали её одеялами и, может, только ей сносно, животным да мохнаткам – этих, кажись, вообще морозы не тревожат. Впрочем, Пайэль постоянно сидит у меня под плащом. Греет или греется – не понять, но с ним уютнее, что ли.
    Самое тяжёлое – не уснуть. Миг – и я закрываю глаза, проваливаюсь, утыкаясь носом в плащ. Поэтому пропускаю момент, когда всё меняется.
    Вначале стих ветер, что выл как пёс и кружил в танце позёмку. Тишь навевала дремоту, и я отключилась. Затем заколыхался воздух – заходил ходуном, как меха огромной гармошки. Я открыла глаза, почувствовав толчок.
    Мила уже освободилась от вороха одеял. Рядом нехорошо улыбался кровочмак – гаденькой такой ухмылкой. Геллан, Сандр и мохнатки застыли. Инда и Ренн почему-то держались за руки. Пайэль скользнул из-под плаща и бесшумно приземлился рядом. Шерсть дыбом, клыки наружу – жуть. Тиная не видно.
    В воздухе, разгораясь, появилось сиянье – слабое тусклое свечение, как от лампочки маленького накала.  Неожиданно ярко вспыхнул золотом траурный луч, возле которого мы сидели. Я невольно заслонила глаза рукой.
    По лучу, спотыкаясь, медленно брёл человек – одинокая фигура, нескладная и худая. Шёл прямо на нас.  Ближе и ближе. Невозможно оторвать глаз. Бледное лицо, клок волос падает на глаза. Выпирающие скулы, костлявый подбородок и улыбка – нежная, застенчивая, мягкая. Мальчишка. Лет пятнадцать-шестнадцать, как и мне.
    Резкий крик разрывает воздух, как удар, я успеваю только моргнуть, как вперёд кидаются полуволк и полуросомаха
    – Сзади! – на высокой ноте кричит Инда, запрокинув голову к небу. Чувствует, наверное.
    Геллан поднимается с колен одним движением, одновременно доставая меч из-за спины. Сандр в прыжке разворачивается – красиво и гибко. В его руках – лук. Стрела летит с характерным звоном. Мы с Милой продолжаем сидеть истуканами. Я только глазами хлопаю, а малышка дрожит, смежив веки.
    – Не выплёскивайся, помни! – кричит Айболит, и я вижу, как Мила чуть заметно кивает. По ходу, тут все знают, что делать, одна я – бесполезное бревно.
    Оно движется быстрее, чем мы. Узкий луч разрывает небо и опускается прямо над головой мальчишки. Мохнатки пытались его завалить, но пацан словно каменный и пружинистый – легко сбрасывает их движением плечей, поднимает голову вверх и протягивает руки. А из небесной прорехи появляется ЭТО.
    Тугое веретено, сужающееся к краям. Огромное, словно вынырнуло из страны Великании. Какая неумелая пряха-великанша уронила его? Спускается медленно, как будто под водой движется.
    Камнем сверху падает огненная птица. Тонкий крик закладывает уши, хочется заткнуть их ладонями. Тинай бьётся грудью о невидимую преграду – красные перья разлетаются в воздухе, как брызги крови.
    Сандр беспрестанно одну за другой, как заведённый, пускает стрелы, но они отскакивают от прочной преграды, что охраняет чудовище, и падают на мостовую, как бесполезные отсыревшие спички.
    – На нём магическая защита! – кричит Ренн и громоподобным голосом выкрикивает заклинания.
    Я вижу, как мягко прогибается над веретеном прозрачный купол  – он отсвечивает голубым. Пружинит и снова приобретает прежнюю форму, оберегая уродливое детище.
    Тинай, стрелы, выкрики Ренна – всё впустую. Тварь неуязвима.
    И тогда вперёд делает маленький шажок Инда. Косицы расплелись, лёгкий ветер треплет пушистое рыже-оранжевое облако над её головой, отчего она похожа на воплощение осени. Маленькая Инда против великанского веретена.
    Она становится на носочки. Распрямляет плечи. Выпячивает грудь. Втягивает живот. Набирает полные лёгкие воздуха и красиво открывает рот. Безмолвный крик летит в цель. Беззвучный крик рвёт невидимый кокон – он разлетается прозрачно голубыми ошмётками во все стороны.
    Финист пикирует на тварь. Мощный клюв впивается в светящееся тело, вырывая кусок, но зияющий провал моментально затягивается на наших глазах. Тинай раскрывает крылья, дышит огнём и мечет горящие перья-стрелы. Туда же беспрестанно бьёт Сандр. Вместо лица у него – маска – суровая и страшная. Я не знаю этого человека, это не наш улыбчивый стакер.
    Перья Тиная с шипеньем растворяются в огромном веретене, стрелы стакера, как иголки, застревают, но не приносят видимого вреда. Кажется: ничто не может остановить эту махину. Она приближается к юноше.
    Я вскрикиваю: из веретена появляются нежные переливчатые крылья – золотые и слепящие, тонкие и нежные, как струящаяся органза. Чудовище взмахивает ими, трепеща, как кокетливая девушка ресницами.
    – Бабочка, – шепчу я и чувствую вибрацию воздуха, что передаётся телу.
    Это красиво до боли, до желания закрыть глаза и улыбаться. Или следить зачарованно, не отрывая взгляда. С подрагивающих крыльев сыплется вниз пыльца – невесомые чешуйки. Мальчишка за какие-то секунды становится статуей из золота.
    Геллан, бросив меч, раскидывает руки в стороны – я знаю, что за этим последует. Ренн плетёт заклинания и выкрикивает, но пока что тщетно. Ледяной вихрь вырывается наружу и на мгновение бабочка замирает, покрывшись блестящим льдом, чтобы ещё через миг стряхнуть с себя блестящие осколки и продолжить своё неспешное дело.
    Из тела появляются тонкие нити и нежно опутывают жертву в мягкий кокон. Эту тварь не остановить. Тинай, как потрёпанная тряпка, продолжает кидаться. На груди у птицы – кровь, я вижу… Геллан снова хватается за меч и без устали и остановок рубит нити, но они липнут к оружию, замедляют движение, их становится слишком много. Никто из нас не умеет летать, кроме финиста, а на такой высоте нежиль не достать.
    – Помни: не выплёскивайся! – снова кричит Айболит, проносится серой тенью вперёд, и я забываю, как дышать.
    Он поднимает мохнатые лапки вверх, подпрыгивает высоко-высоко. Кажется, что неуклюжее маленькое тело не способно так прыгать. В воздухе вспыхивает радуга – как положено – дугой, что соединяется в огромную каплю, сливается, перемешав все краски, слева и справа выстреливают разноцветные лучи и разворачиваются в трепетные крылья.
    Я ловлю воздух открытым ртом.
    – Вторая ипостась кровочмака, – поясняет ровным голосом Ренн. Он стоит, широко расставив ноги.
    – Бабочка? – глупо переспрашиваю я.
    – Да. Бучка. Никогда не видел ничего подобного.
    Кажется, в его голосе – восхищение. Но вот маг становится струной, закрывает глаза, поднимает руки. Пальцы беспрестанно шевелятся, словно Ренн играет на невидимом рояле. Что он ловит в этом разогретом добела воздухе?
    Айбин, конечно, куда меньше этой громадины. Я чувствую, как замирает больно сердце в груди. Он летит, как торпеда – головой вперёд. Врезается в бездушное тело, разрывает его, вспарывая веретенообразное брюхо и исчезает внутри. Разрез мгновенно затягивается.
    – Айболит! – дико кричу я, вскакивая на ноги и несусь, как сумасшедшая. Ветер свистит в ушах, слёзы брызжут из глаз, и мне всё равно, что сейчас будет.
    Геллан успевает встать на моём пути, я врезаюсь в его спину. Тварь в эту минуту опутывает меч и вырывает его из рук, спускаясь чуть ниже, поближе к жертве. Туша сбивает Геллана с ног. Я лечу по инерции вслед за ним. Геллан корчится и теряет сознание. Нежиль хватает кокон вытянувшимися из брюха лапами и рисует полумесяц возле луча. Вот, значит, как это делается… Все эти золотые следы с траурной каймой нарисованы людьми в коконах.
    Прости меня, Геллан. Я знаю, ты всегда пытался уберечь меня от сумасбродств, но если я не сделаю этого – потеряю себя, стану чем-то другим. Не Дашкой Сафроновой, дочерью жесткого солдафона, который всегда учил меня давать сдачи, не ябедничать, говорить правду. Мне всегда казалось: он хотел сына, может, поэтому росла пацанкой – дерзкой дрянью, несдержанной на язык, вечно сующей нос, куда не надо. Но я всегда старалась быть справедливой, защищать слабых, давать отпор. Поэтому прости меня, если сможешь.
    Я поднимаюсь на ноги и мчусь туда, где тварь дорисовывает очередной знак. Внутри – ядерный реактор, полыхает до небес, застилая глаза. Я кричу, как сумасшедшая и царапаю пальцами воздух. Рядом встают Инда и Мила – откуда они взялись?
    Инда напрягается и безмолвно открывает рот, только по напряжённой шее и взувшимся жилам я понимаю – она кричит. Кричит без звука. Из моих пальцев вырываются молнии  – два огромных зигзага, летят вперёд и вспарывают ненавистное брюхо. Оттуда вываливается кровочмак. На лице у него – улыбка, обнажившая перемазанные золотом клыки. Похоже, он тоже неплохо потрудился. Золотая бабочка становится неуклюжей, замедляется.
    Я вижу, как напряжены руки Ренна. Мне даже чудится, что чувствую, как перекатываются под одеждой его тугие мускулы. Одним рывком маг отбирает кокон. Инда рвёт нежиль криком на куски, но она срастается, хоть и не так быстро.
    Мохнатки и коты кидаются вперёд и полосуют острыми когтями нежные крылья, что за считанные секунды превращаются в лохмотья. Но тварь сильна – пытается отобрать добычу. Ренн бьёт её заклинаниями – и уже они не такие бесполезные, как раньше.
    Сандр всаживает стрелу в голову – маленький бугорок на огромном веретене. Нежиль, покачнувшись, останавливается, а затем начинает медленно ползти вперёд.
    – Расходитесь! – тонко кричит Мила. Инда, Раграсс и Дред отскакивают, коты, шипя, расходятся в стороны, а я стою, оцепенев. Махина движется прямо на меня. Толчок – и вот я уже лежу, неловко проехав боком по камням. За спиной – шумное дыхание. На лице моём – золотая прядь. Я поворачиваюсь и, плача, глажу рукой по гладкой щеке. Геллан. Самый лучший и надёжный.
    Сажусь, постанывая. Маленькая Мила тонкой тростиночкой стоит перед чудищем. В ногах у неё – Жерель. Золотая, как и это недоразумение ужасное. Ползёт, растрёпа, обороты набирает. Клац – и хлопывается ловушка драконья. Нет больше огромного веретена с крыльями.
    Геллан сжимает мне плечо, я слышу его судорожный вздох и чувствую, как расслабляются пальцы. Мила поворачивает заострившееся личико. В огромных глазах плещется золото. Вертикальный зрачок виден отчётливо, будто рядом стоит совсем.
    Я слышу плач – это мальчишка выбрался из кокона и трясётся от холода и страха.
    – Не плачь, – говорит спокойно малышка, – её больше нет.
    И падает, как подкошенная, на мостовую.

Глава 30 Третья попытка. Лерран, Лимм

    Лерран
    Путь к озёрам протянулся безмолвной лентой: петлял, кружил, выстилался под копытами коня камнями и потрёпанным кустарником. Зима дышала в затылок, хватала морозцем за пальцы. Наверное, Лерран наслаждался бы совершенством природы, если бы умел.
    Главная цель – тайна озёр Верхолётной долины – сладко сжимала сердце. Ещё в бытность «дружбы» с Пором он по горло наслушался легенд и тайных признаний, но по прихоти Обирайны так и не добрался к местам, куда боялись сунуть нос даже сумасшедшие меданы.
    Озёр в Верхолётной долине было три – разложились среди гор неровным треугольником. К первому ходили купаться, черпали воду для домашних дел, поили скотину. Это там они с Пором жгли костры в ночь, когда забрали ардов.
    Второе потерялось в глуши среди опасного леса. Ходить туда побаивались из-за хищных растений и прочих неожиданностей, что прятались за дикими деревьями. Но туда бегали смельчаки, муйбы и влюблённые, чтобы побыть наедине, собрать душистые травы для снадобий или растительных красителей.
    Третье – почти на ладони, на одной линии с первым, но не вели к нему тропинки. Даже животные обходили стороной.
    – Лучше туда не соваться, – мрачно отрезал Пор, стоило Леррану заикнуться про поездку на третье озеро. – Кристальное – место нехорошее. Последний раз я был там перед тем, как Геллан стал уродом.
    Пор тряхнул головой, словно пытался вытрясти непрошеные образы, и нахмурил брови.
    – Я туда зачастил одно время. Будто тянуло что-то. Надерусь драна – и гоню коня, только ветер в ушах воет. Носился, как безумный, рыхлил белый песок – нет больше нигде такого, – он прикрыл глаза и поёжился: – Там голоса живут, проникают вот сюда, – ткнул пальцем поочерёдно в голову и грудь, – нашёптывают, издеваются. Я боялся, но всё равно мчался. Доказать хотел, что не трус, и мне нипочём шептуны озёрные. А потом, как Геллана припечатало, как рукой сняло. Дурное место и призрак драко там оживает, чтобы наказывать камнями солнца тех, кто слишком самонадеян. Да и не попадёшь ты туда – чужие не проникают за барьер.
    Он не послушался Пора – пытался в одиночку добраться до озёрной глади, когда пьяный властитель провалился в сновидения, Кружил, чуть лоб не разбил. Именно тогда поклялся, что однажды станет властителем Долины и хозяином замка, чтобы ни одно препятствие не стояло на пути.
    Сейчас он не сомневался: дойдёт до цели, но, памятуя, как сопротивлялся замок и замковый сад, не испытывал эйфории. Ехал, не смотрел по сторонам. Ещё один барьер, и пока не известно, что встретит его там, за чертой.
    Зван остановился на круче. Забил нервно копытом, всхрапывал, фыркал, нервно шевелил ушами. Как ещё глаза не прикрыл. Лерран понял, что дальше только пешком. Странно. Помнится. Пор говорил, что скакал по берегу на коне. Почему же Зван не захотел спускаться к озеру – не понятно. Но здесь многое выходило за рамки логики, поэтому лучше не задумываться, идти вперёд.
    Он шел, пружиня на каждом шаге. Звенели мышцы от напряжения, внутри пел азарт. За такие минуты можно продать душу, если она есть. Наверное, так становятся счастливыми: за шаг до цели, когда знаешь, что вот она – близко. Так, вероятно, становятся несчастными, когда за мгновение до триумфа кто-то более сильный прикладывает тебя лицом в грязь.
    Тихо и холодно. Озеро, не мигая завораживает синим оком. Лерран знает: не стоит смотреть в глубины, но ноги сами несут его к берегу. Хочется потрогать ладонью неподвижность, ощутить шёлк водной глади и убедиться, что Кристальное не промёрзло насквозь.
    Мокрое и ледяное. Он сжимает руку в кулак, стряхивая капли. Смотрит, как они падают на белоснежный песок и исчезают. Слишком тихо, как в обители вечного сна. Лерран бредёт вдоль берега и смотрит под ноги. Нет ничего, только блеск песка под холодным солнцем. И не слышно никаких голосов – видимо, Пор пил слишком много драна и боялся сверх меры.
    Лерран огибает разноцветные валуны и замирает, чувствуя, как сердце барабанит внутри, пытаясь вырваться, пробить грудную клетку. От картины невозможно оторвать глаз. От блеска кружится голова. Сияние вышибает слёзы, что катятся по щекам, но он, ослеплённый, не может смежить веки – смотрит, как очарованный.
    Глыбы. Огромные пики. Как снежные вершины гор. Солнечный камень – чистый до прозрачности, переливающийся гранями. Лерран, как слепой, идёт к ним, касается пальцами, оглаживает ладонями, как тело женщины, любуется, не в силах выйти из колдовского транса.
    Встать на колени, коснуться губами – вот чего хочется. Как перед древним божеством. Нет никаких диких богов, нет ничего святого в этом мире, только это исключительное совершенство, таящее могущество и власть над всем, что существует.
    Тихий шорох настораживает и разрывает плен. Лерран отскакивает в сторону и молниеносно выхватывает меч. Тело поёт в ожидании опасности. Вот она – крутит шеей, показывает острые зубы, бьёт хвостом. Совсем не призрачный дракоящер. Лерран знает: тварь убивает камнями, поэтому улыбается хищно, поводит широким мечом.
    Под рубахой – тонкие пластины прочных доспехов. Он готовился. Смотрит прямо в буро-зелёные глаза несуразной туши и чувствует, как подрагивают губы, словно пытаются обнажить несуществующие клыки.
    Остро. До помутнения рассудка. Рекой течёт по венам возбуждение. Ноги становятся лёгкими, мышцы – горячими. Сейчас из него можно лепить кувшины или миски. А может, заряд сумасшедшей силы, способный убить.
    Драко закашливается. Что это? Тварь будто смеётся, глумится – тело ходит ходуном. Лерран не стал ждать другого момента – атаковал молниеносно, пока драко расслабился.
    Сокрушающий удар проходит наискосок, скребёт по рыжей чешуе, высекая искры, оставляя кровавый след. Дракоящер дёргает шеей. Солнечный камни летят струёй. Лерран гибко уворачивается, и пока тварь не очухалась, делает очередной выпад.
    Меч ловит пустоту – драко уже не здесь. В прыжке Лерран разворачивается в противоположную сторону – вот он! Бьёт хвостом и снова плюётся. Прыжок влево – град солнечных камней с шорохом опадает на белый песок.
    – Ну же! И это всё, на что ты способен? – страшная улыбка уродует идеальные черты. Меч поёт в руках и готов разить. – Я не хочу тебя убивать! – кричит зычно, но без конца двигается, беспорядочно, но быстро. – Мы можем договориться, грязный драко!
    Красные капли метят белоснежное покрывало – входят в песок с шипеньем. Рана неглубокая, но длинная. Как долго продержится тварь?
    Драко смиренно склоняет голову, будто прислушивается. Он похож сейчас на прилежного ученика на уроке муйбы. Ученика, каким никогда не был Лерран. Изящная шея изгибается красиво. Есть в этом извороте нечто величественное, непостижимо прекрасное, заставляющее невольно восхищаться.
    Эйфория накрывает Леррана с головой, словно он уже завоевал Зеосс, стал его безраздельным могущественным и единственным властителем. И в это мгновение он падает на колени, роняя меч.
    Тварь смотрит ему в глаза насмешливо, сквозь полуопущенные тяжёлые веки. Тёмная кровь тяжело барабанит по песку, как дождь. Лерран, заламывая руки, хватается за голову, сжимает пальцами виски, корёжится, как сломанная во многих местах ветка. Горячие две дорожки чертят путь от ноздрей до губ. Он бы подумал: «Вот и всё», если бы мог. Только боль – разрывающая на части, уничтожающая и унижающая.
    Драко презрительно бьёт хвостом, белые сухие брызги летят фонтаном вверх, осыпают голову, впиваются песчинками в глаза, секут руки. Лерран падает лицом вперёд. Благодатная тьма приходит не сразу – колышется красноватым маревом, как густой сироп, пузырится, как зелье.
    Вот они – голоса. Наседают со всех сторон, дробятся эхом, отчего слова кажутся длинными, как запинающийся голос заики.
    – Проклят-ят-ят-ят.
    – Сильный-ый-ый-ый.
    – Но дурак-ак-ак-ак.
    – Нет сердца-ца-ца-ца.
    – Не достоин даже смерти-ти-ти-ти.
    – И так умрёт-ёт-ёт-ёт.
    –Аха-ха-ха-ха-ха!
    – Хи-хи-хи-хи-хи-хи!
    Голоса то приближались, то удалялись, крутились, как засасывающий омут, ввинчивались в мозг, прыгали по спине. Тело тряслось, а каждое движение вызывало боль и тошноту.
    Его вырвало прямо на белоснежную скатерть берега. Впрочем, белое уже смешалось с его кровью, так что угрызений совести Лерран не испытывал. Он вообще ничего не чувствовал, наконец-то провалившись в забытьё.

    * * *
    Голоса врали. Он не умер. Очнулся и побрёл к озеру. Спотыкался и загребал ногами песок вперемешку с камнями солнца. Без трепета и восхищения. Мусор под ногами – всего лишь.
    Разделся догола и вошёл в ледяную воду. На миг перехватило дух. Окунулся с головой, не закрывая глаз. Видел, как шевелятся волосы, словно водоросли. Тёр руками лицо. Выскочил пробкой на поверхность, хватая ртом воздух, вскрикивал и хрипел.
    Одним рывком выкинул тело на берег, трясся от холода, а затем, раскинув руки, лежал. Песчинки впивались в спину, а солнце согревало кожу. Не хотелось шевелиться, но всю жизнь не проваляешься.
    Встал, отряхиваясь, как пёсоглав, водил руками по коже. Затем оделся и, оглядев поле боя, усмехнулся. Драко не стал его убивать. Зря. Потому что Лерран намеревался сюда вернуться.
    Он деловито вложил меч в ножны, спокойно и хладнокровно выбрал солнечные камни. Немного, но большие. Столько, сколько уместилось в заплечный мешок. Столько, сколько смог унести.
    Уходил прочь не оборачиваясь. Не боялся удара в спину, не страшился потустороннего хохота. Раз драко не убил его сразу, значит не полоснёт камнями вслед. Раз голоса не свели с ума, значит не стоит обращать внимания на их пустую болтовню.
    Зван стоял там же, где Лерран его оставил. Жевал чахлую растительность, шевелил лохматыми ушами. Спокойный и понурый добрый друг. Потрепал коня по тёплой морде. Распределил груз по седельным сумам. Вскочил в седло легко, не обращая внимания на боль в висках и мышцах. Досадная неприятность – не более.
    Отправился прямиком в Облачное Ущелье – домой, не заезжая в проклятый Верхолётный замок. Все дела могут подождать. Сейчас намного важнее другое.
    По прибытию не стал переодеваться и мыться, хотя жутко хотелось избавиться от песчинок, что раздражали кожу. Сразу отправился к Лимму. Вошёл и молча поставил суму на стол. Припечатал, чтобы звякнуло.
    Лимм не шелохнулся, только глаза сверкнули из-под опущенных ресниц.
    – Я принёс камни, Лимм. И принесу ещё. Надеюсь, ты доволен и не станешь в очередной раз взбивать воздух крыльями, как дракон-подросток.
    Лимм тянет руки к мешку, развязывает шнур и достаёт камень. Смотрит на него долгим взглядом, щурится подслеповато, а затем улыбается.
    – Значит, драко жив?
    – А куда он денется, – отвечает Лерран, и только потом понимает: он никогда не рассказывал Лимму ни об озере, ни о том, откуда берутся солнечные камни. И об изуродованном Геллане тоже не говорил ни разу.
    – Откуда ты знаешь про драко? – спрашивает, подозрительно щуря глаза, но Лимм уже бормочет что-то под нос, перекидывает камни с руки на руку и направляется к своей чудо-оружию. Оборачивается на миг, блаженная улыбка растягивается от уха до уха, обнажая жёлтые зубы.
    – Мы можем разрушать города, превращать их в груды камня. Можем убивать армии, полчища, да сколько угодно народа!
    В голосе идиота – восторг.
    – Ну да. Разрушить до основания, убить людей, чтобы стать властителем пустошей, голой земли. Лучше не придумать. Браво. Я не собираюсь стать властителем мертвецов и бескрайних пустых земель.
    Лимм склоняет голову к плечу и смотрит на Леррана вопросительно. Заинтересованно. Брови двигаются, будто Лимм решает какую-то непосильную задачу.
    – Да? Как-то не приходило такое в голову! – он искренне удивлён.
    – Пусть в твои гениальные мозги ничего такого и не втемяшивается. Твоя задача, чтобы оружие работало. Било в точно заданную цель – без ошибок и погрешностей. Остальное – не твоя забота, Лимм.
    Голос Леррана холоден и звучен. Сейчас главное донести нужную мысль до гения.
    – И я бы не советовал экспериментировать без меня. Ты знаешь законы нашего мира: пошатнуть равновесие легко, восстановить трудно, а может, и невозможно. Последняя война тому пример.
    Лимм кахкает утицей, запрокинув голову. Лерран видит, как судорожно двигается кадык – вверх-вниз, вверх-вниз. Неожиданно сумасшедший учёный останавливается, резко дёргает головой вниз, волосы нимбообразно взметаются над его головой, как тонкая паутина.
    – Что знаешь ты, Лерран, о прошедшей войне? Что можешь знать ты?
    Он нажимает голосом на последнем слове. Так, что брызгами летит слюна из ощерившегося в нехорошей улыбке рта.
    Лерран смотрит пристально. Долго. Молчит до тех пор, пока с лица идиота не сползает, как прошлогодняя кожа с тела ящера, дикая ухмылка.
    – Я знаю то, чего не ведает большинство. Поэтому не советую скалить зубы и своевольничать. Запомни хорошенько, Лимм: ты всего лишь винтик, и не тебе становиться главным рычагом.
    Он уходит, плотно прикрывая дверь. Немного подумав, накладывает печать. Теперь Лимм не выйдет отсюда. Пора кончать с засранцем. Ещё немного времени, чтобы вникнуть в секреты владения оружием, – и выкинуть вон этот мешок с костями. Бездыханный мешок с перерезанным горлом или со стило в сердце.

    Лимм
    Он сидит, опустив низко голову, пока не стихают вдали твёрдые шаги Леррана. Тот всегда ходил, впечатывая подошвы в камень, слегка подшаркивал, будто оставляя звуковой шлейф. Такой лёгкий и пластичный юноша, и такой шумный. На войне, о которой он тут толковал с превосходством в глазах, его бы убили первым. Впрочем, Лимм никогда не видел Леррана в деле.
    Он поднимает голову, как только шаги растворяются в тиши подземных коридоров. Улыбка блуждает на лице, словно букашка, что ползёт и не может остановиться.
    Лимм поднимается стремительно, расправляет плечи. Нет в его движениях ни угловатости, ни шарнирных движений. Плавно двигаются руки, невесомо, почти не касаясь пола, скользят ноги. Узловатые пальцы поглаживают воздух, но не хаотично, а в определённом ритме. И гармоничный танец ничем не напоминает пляску сумасшедшего, которую он разыгрывает для заносчивого Леррана.
    Легковерный гайдан. Ослеплённый жаждой власти тупица. Таких, как он, ломали на хворост тысячами, смешивали с кровью и грязью, заставляли лизать ноги и целовать длани. Лимм хотел бы посмотреть на коленопреклонённую позу Леррана.
    Лимм танцует танец дракона. В неверном свете факела его тень колышется на стене, изгибается уродливо, взмахивает когтистыми лапами, показывает острые зубы, расправляет кожистые крылья. Тело поёт, как струна. Тело поклоняется разуму. Тело подчиняется мысли. Тело играет мускулами и готово выполнить любую волю Великого Динна.
    Танцуя, он подходит к столу, небрежно высыпает горкой солнечные камни и снова улыбается – широко и плотоядно. Пальцы скользят по чистым граням, обрисовывают линии. Ладони измеряют тяжесть и полновесность драгоценных игрушек. Им суждено стать оружием. Мощным и светлым, игристым, как лучший нектар, пьянящим, как свобода и власть. Скоро, очень скоро. Ещё немного – и пробьёт час. Лимм умеет не торопиться и ждать. Лимм умеет жить в тени и дёргать за нити слепую Обирайну. В этом ему нет равных.
    Он плывёт по воздуху и касается рукой двери. Заперто. Смеётся, как сумасшедший – голос его, как корявый пень, прячется в толстых стенах и тревожит факельный огонь. Лерран и впрямь думает, что может удержать его в тёмной подземной конуре? Ах, как приятно иметь дело с глупцами!
    Лимм проводит ребром ладони по незаметному стыку – там, где стена сливается в объятьях с дверью. Старый мейхон стонет, кряхтит, меняет древний узор и бесшумно распахивает проход. Широко, настежь. Это не узкая щель для упрямой ящерицы Леррана, в которую тот протискивался, согнувшись в три погибели.
    Лимм ступает невесомо, прижимается к неровным стенам, готовый в любой момент затеряться в мейхоне, отвести глаза. Он не будет шаркать и шуметь. Сейчас важнее превратиться в осторожную тень, чем в самонадеянного дурака.
    Он уверенно огибает углы, встаёт, где надо, на колени, чтобы протиснуться в слишком узкие проходы и повороты. Он знает путь и где находится выход – неприметный лаз, о котором, наверное, даже Лерран не в курсе.
    Солнечный свет на миг ослепляет, приходится смахнуть слёзы и несколько раз поморгать. Лимм ползёт на брюхе по засыпанному камнями плато, затем переворачивается и лежит, раскинув в стороны руки и ноги.
    Медленно, как падающие с подземных стен капли воды, считает в уме до тринадцати – этого хватает, чтобы измениться. С тверди поднимается долговязый странник в плаще до пят. Голова и лицо надёжно скрыты под глубоким капюшоном. В руках бродяги – суковатый посох, за спиной – заплечная сума. Он идёт, прихрамывая на правую ногу, временами останавливается, чтобы посмотреть на солнце.
    Впереди маячат домишки поселения. Там меданы и горячая, по-настоящему пахнущая костром еда, сплетни и жизнь. И уже можно не бояться наткнуться на кого-нибудь знакомого – теперь его не узнает никто. Даже матушка, если бы вдруг спустилась с Небесного Тракта, вряд ли бы узнала собственного сына. Хотя нет, его матушка могла бы и узнать.
    Подобные мысли греют и вызывают улыбку – почти тёплую, немного горькую, пахнущую воспоминаниями о давно забытом доме и семье…

    Лерран
    Сразу после посещения Лимма Лерран наконец-то добрался до воды. Смыл с себя белый песок и неожиданно решил: пора вернуть ардов в Верхолётную Долину. День, можно сказать, в разгаре, что попусту тратить время?
    С малышами дело обстояло проще: приказал – никто не посмел ослушаться. В замке двигались тенями, боялись его взгляда, слушались тихого голоса и дрожали телом, если вдруг он хмурил брови.
    В Облачном Ущелье всё пошло наперекосяк. Меданы выли дурными голосами, пытались спрятать детишек. Хорошо, что Лерран взял с собой четырёх крепких стражников. Не воевать же ему с бабами на самом деле?
    Крепкие воины разжимали намертво заломленные руки, волокли орущих сопляков к повозке. Почти ярмарочное действо достигло апогея, когда Лерран, наблюдавший трагедию со стороны, всё же решил вмешаться.
    – Тихо! – гаркнул так, что зазвенел воздух.
    Меданы замерли, и на миг настала тишина.
    – Представьте, что ваших детей забрали и не хотят отдавать. А в Верхолётной, между прочим, их ждут матери – отчаявшиеся и заждавшиеся. Что вы за квоки такие безмозглые?
    Кто-то протяжно всхлипнул. Меданы потупили глаза. Нехотя, обнимая и целуя, они начали «сдавать оружие». Наконец-то. Пошептавшись, к детишкам присоединились две самые отчаянные.
    – Вдруг им там будет плохо? Или кто-то не захочет принять дитя? – не спрятала глаза хорошенькая медана с фиолетовыми косами. Смотрела на него в упор и улыбалась. Интересно. Лерран любил дерзких. Кажется, кое-кто кинул сейчас ему вызов. Он медленно смерил глазами сверху вниз нахалку и кивнул. С ней он разберётся потом, когда падут на Зеосс сумерки.
    Две повозки тронулись в путь, и Лерран понял, что всё это время находился в напряжении. Можно расслабиться. Впереди ещё одна толпа безумных мамаш.
    Их заметили издалека. Две повозки с детишками постарше и фургон с малышами. Четырёх стражников и двух медан, что ехали, болтая ногами и обнимая тех, кто сидел рядом. Нового властителя, замыкающего неспешную процессию.
    Лерран видел, как заволновалось разноцветное море. Наблюдал, как становилось больше ярких пятен в полотне собирающейся толпы. Их ждали.
    Почти то же самое. Только детей не отдавали, а принимали. Орали, плакали, сжимали в объятьях, целовали, гладили по лицам, безошибочно отыскивая своих малышей. Ни одна не спутала, хотя прошло больше года.
    Лерран смотрел равнодушно. Ничего не шевельнулось внутри, кроме брезгливого презрения. Он их не понимал, но сидел на коне с деланным участием на красивом лице.
    Они не благодарили, не прижимались губами к руке. Да он бы и не принял подобострастия – ценил в сумасшедших бабах нечто иное. Они молчаливо поглядывали в его сторону и опускали глаза.
    Когда суматоха улеглась и стало потише, Лерран понял, что выиграл. Его ставка сыграла безошибочно. Никто не собирался его любить, но он и не нуждался в их благосклонности и панибратстве. Жители Верхолётной Долины нехотя склонили головы, принимая его властительство. Этого достаточно. Более чем.
    Не говоря ни слова, он сделал знак своим людям следовать за ним, развернулся и пришпорил коня. Хорошенькая фиолетка, её подружка постарше и дородная кормилица, что сопровождала младших детей, удобно расположились в опустевшем фургоне. Отлично, лишние руки в Верхолётном не помешают.
    Остаток дня прошёл тихо, но в заботах. Лерран удовлетворённо смотрел, как снуют люди, как потихоньку преображается Верхолётный, становится теплее и привычнее, таким, каким бы он хотел его видеть. Вкусный обед, сытный ужин и дерзкие глаза фиолетовой меданы. Глана. Её звали Глана.
    Среди ночи он проснулся. Глана спит тихо, как писклик, укутавшись в одеяло, как в кокон, отчего напоминает большого младенца. Он проснулся, потому что захлёбывался от крови, что текла из носа прямо в горло.
    Вскочил, откашливаясь. Старался кашлять тихо, чтобы не разбудить деву. В общем, ему до неё дела не было, но не хотел, чтобы она видела его таким, а потом шептала по углам двух долин о правителе, что харкает кровью.
    Пошатнувшись, упал на колени, тёмные струи хлынули из обеих ноздрей и безобразно ляпали на грудь. Из горла тоже вырвался фонтан.
    – Хи-хи-хи!
    – Ха-ха-ха! – искажалось пространство призрачным смехом озёрных шептунов.
    Усилием воли он поднялся на ноги и отправился в ванную. Умывался ледяной водой, пытался остановить кровь. Не алая, а почти чёрная, что напугало его ещё больше.
    Задрав голову и зажимая нос, он брёл к выходу из замка. Сам. Никто его больше не выдавливал, не гнал, не пел колыбельную, не шептал.
    Он вышел вон. Воздух обжёг лёгкие. Мороз. Не лютый, но продирающий до костей почти сразу. Лерран не надел плащ. Стоял, пока не оледенели до онемения пальцы. Заставил себя вернуться.
    Крадучись, как вор, пробрался в комнату, не спеша оделся потеплее и укутался в добротный плащ. Кровотечение почти остановилось, но ему не хотелось ложиться в постель. Он осторожно сдёрнул измазанную простынь. Глана не шевельнулась. Хорошо спит умаянная девка.
    Он подумал вдруг: раньше ни при каких обстоятельствах не оставлял в своих покоях ночных прелестниц. Отсылал прочь. Сегодня не сделал этого. Видать, подспудно не желал оставаться в одиночестве. Но наличие второй пары ног под одеялом не очень-то ему помогло. Даже злило и раздражало.
    Замок спал. Тишина висела, как хлыст на стене: спокойная и равнодушная, пока ты её не тронешь. Лерран вышел и долго бесцельно бродил по двору. Вглядывался в разноцветные деревья, хотя почти ничего не видел: ночь выдалась безлунная и беззвёздная. Где-то вверху ворочались усталые тучи.
    Нестерпимо захотелось сесть на коня и мчать, глотая ледяной ветер. Лерран не стал себя сдерживать. Оседлал Звана – и отправился в ночь. Вначале не спешил, давая коню идти по наитию, осторожно переставляя стройные ноги по Небесному Пути. Но только копыта цокнули по твёрдой поверхности, в Леррана словно шаракан вселился – гнал так, что слёзы вышибало.
    Когда очнулся, понял, что конь рыхлит копытами белый песок… Они попали на озеро другим путём, не тем, которым он добирался поутру.
    – Пришёл-шёл-шёл!
    – Вернулся-улся-улся!
    Отозвались насмешливо озёрные шептуны. Лерран провёл рукой по лбу. Горячий. Наверное, простудился и бредит. Но не спешил уезжать отсюда. Голоса спрятались, затаились. Может, ушли, а может, ждали момента, чтобы напасть.
    Ночь перевалила далеко за вторую половину, близился рассвет. Зван низко наклонил голову и ткнулся мордой в песок. Длинные уши уныло повисли, Конь переступал с ноги на ногу, но не тревожился. Лерран спрыгнул и присел. Песок неожиданно оказался тёплым, будто где-то под твердью горел, согревая, большой очаг.
    Тихий шорох вывел его из задумчивости. Лерран не стал вскакивать. Это не драко. Тихие шаги шуршат почти неслышно. Какой безумец забрался сюда, преодолев барьеры заколдованного озера?
    Он поднимает глаза. Видит, как не спеша бредёт путник в плаще до пят, тяжело тыкая посохом в белую сыпучесть. Посох увязает, проваливается. Человеку приходится прилагать усилия, чтобы его выдернуть. Странник прихрамывает на правую ногу. Почти незаметно. Приволакивает ступню. И снова – шурх – входит посох в песчаные объятья.
    Путник идёт к нему. Лерран, выругавшись под нос, делает усилие и поднимается. В груди растёт бешенство. Ему не хочется никого сейчас видеть.
    – Ты хорошо потрудился, Лерран.
    Странник останавливается, не дойдя шагов пять. Голос врезается в тишину и разбивает её. Резко и насмешливо. Смутное узнавание шевельнулось, но ещё не пришло озарением.
    Лерран вглядывается в фигуру. Кто-то чужой, а голос кажется знакомым. Путник медленно сбрасывает капюшон. Удлиненное лошадиное лицо, длинный нос с вывернутыми ноздрями, узкий и какой-то маленький рот для такого крупного черепа. Тонкие губы кривятся. Один угол навечно опущен вниз безобразным шрамом, что прячется в безвольном подбородке.
    Глаза. Лерран моргнул, не веря. Глаза – он знает их. Зелёные глаза под тяжёлыми веками.
    – Вижу, ты узнал меня, Лерран, - верхняя губа приподнимается, обнажая крепкие крупные зубы, что совершенно не вяжутся с маленьким, почти безгубым ртом.
    – Лимм? – Леррану захотелось прокашляться, чтобы не слышать собственный просевший до хрипоты голос. О том, как выглядит его лицо сейчас, он даже думать не желает.
    Чокнутый учёный проводит ладонью по лицу. Узловатые пальцы шевелятся, как жирные длинные червяки. Лерран чувствует, как его начинает подташнивать. Когда Лимм убирает руку, больше сомнений не остаётся: личина спала, как маска лицедея.
    – Мне нравилось за тобой наблюдать, Лерран. Ты даже иногда забавлял меня – не скрою. Особенно нравилось дурачить. Я с большой пользой провёл время в твоём обществе.
    Где тот неумёха, не владеющий собственным телом и мозгами? Лимм и не Лимм сейчас стоит перед ним. Тело неподвижно, а голос звучит властно, с нотами превосходства и насмешки.
    Лерран наконец-то понимает, что совладал с собою и его персональная маска вернулась на место.
    – Не скрою: не ожидал тебя увидеть. Особенно в этом месте, – говорит он холодно и складывает руки на груди.
    Лимм подчёркнуто склоняет голову в чётком, выверенном до волоска жесте. На губах извивается гадюкой улыбка.
    – Я не буду убивать тебя, Лерран. Ты уже и так мёртв. Проклятие Верхолётного замка прочно сковало тебя по рукам и ногам. Возможно, всё было бы не так необратимо, не желай ты маниакально подчинить то, что не принадлежит тебе по праву. Сегодня ночью ты исчерпал запас щедрот небесных. Проклятье легло печатью и смешалось с кровью трижды.
    Ничто не дрогнуло внутри. Он лжёт, запугивает. Ещё бы знать, что всё это значит.
    – Это не значит ничего, Лерран, – ответил Лимм на невысказанный вопрос. – Мне нужен был тот, кто очистит дорогу к замку. С Гелланом я связываться не стал бы. На это есть две очень веские причины, о которых ты никогда не узнаешь. Твоя изворотливость достойна рукоплесканий. Теперь я могу спокойно владеть замком, долиной и Кристальным озером. Ты и сюда распечатал путь. Без тебя я не попал бы на этот берег.
    Лерран почувствовал, как закружилась голова, как поплыло всё перед глазами. Каким чудом удержался на ногах – не понятно.
    – Ты больше мне не нужен, Лерран.
    Это прозвучало резко и рвано, как крик врана. Как удар хлыстом наотмашь по незащищённому лицу. Но он устоял. И даже сохранил спокойствие. Мягким шуршанием осыпается песок, ласкается к лапам, что готовятся к прыжку.
    Воздух предрассветно сереет. Лерран улыбается, стараясь не смотреть за спину Лимма, хотя ему хочется следить глазами, наслаждаясь каждым мигом, шорохом, движением зверя. Ближе, ближе… ещё ближе. Ну же, родной, поторопись!
    Лимм мягко отступает вправо. Движение гладкое, как у воина, отточенное, как лезвие меча. Непривычно. Режет глаз. Где тот шарнирный неумёха-учёный, погружённый в созерцание собственных мыслей? Где он?
    Лимм резко оборачивается и вбивает посох в песок. По тверди проходит дрожь и гудение. Белая прибрежная гладь берётся морщинами, складками. Вверх летит толстый столб песка, что больше похож на белокаменную колонну.
    – Стой, Дирмар! – голос Лимма звучит, как гром. Страшно и больно, будто ударили по ушам огромными ладонями.
    Дракоящер припадает к земле, бьёт хвостом, как рассерженный кош, шипит, извиваясь шеей.
    – Подчинись, Дирмарр! – ещё один удар посохом – и новый столб до небес. – Вспомни, кому ты подчиняешься! – третий столб взрывает воздух. – Прими кровь дракона, своего единственного настоящего динна!
    Лимм концом посоха вспарывает запястье и встряхивает рукой. Кровь окропляет столбы и песок под ногами. Дракоящер прижимает уши и всё же плюётся солнечными камнями. Только ни один не долетает до цели: блестящие брызги осыпаются бессильно возле столбов, шуршат каменным дождём.
    Лерран стоит. Кажется, не осталось тела. Остались только глаза – огромные, удивлённые, поражённые и… проигравшие. Снова по губе течёт густая горячая кровь, марает плащ, но он не понимает этого.
    Дирмарр пятится задом. Зубы ощерены острыми иглами. Уши прижаты к голове – сливаются, будто и нет их вовсе. Лёгкое шуршание, колыхание воздуха – и нет драко, словно и не было его здесь вовсе.
    Столбы медленно оседают. Три холмика напоминают о них. Лимм проводит пальцами по запястью, останавливая кровь. Затем оборачивается к Леррану. Вместо лица у него – жуткая уродливая маска да выпученные безумные глаза.
    – Я дома! – хохочет он, раскинув руки и растопырив пальцы, что напоминают когти огромной птицы.
    Смех резко прерывается. Лимм опускает лицо. Глаза его налиты кровью. Тяжёлые веки с редкими ресницами воспалены.
    – А ты пошёл вон, мертвец!
    Он взмахивает посохом, словно хочет ударить. Лерран инстинктивно пытается отклониться, но деревянное тело не слушается, падает, падает, проваливается куда-то сквозь воздух.
    Свист, рёв, кровавый сироп, заломленные неестественно руки…
    – Доигрался-ался-ался!
    – Как жаль-аль-аль.
    - Не доиграли-али-али.
    Озёрные шептуны живут в его голове. Грызут его мозг. Съедают разум. Забирают сознание.
    Сироп неожиданно кончается, воздух становится прозрачным, лёгким и разреженным, как высоко в горах. Лерран силится вздохнуть, но дышать нечем. В голове мутится, темнеет, свет гаснет в глазах.
    «Я мертвец», – успевает подумать он перед тем, как бездыханно упасть со всего маху на жесткую песчаную твердь.

Глава 31. На поиски логова твари. Дара, Ренн, Геллан

    Дара
    Кажется, я чуть сознание не потеряла: зашумело в ушах, меня покачнуло, и если бы не Геллан, я, наверное, тоже распласталась бы по мостовой. Но он рядом, мой золотоволосый рыцарь, его руки удерживают и мешают скатиться в пустоту или истерику.
    Я вижу, как возле Милы появляется Айболит, трогает девчонку за лицо, проводит лапкой по груди.
    – Всё нормально! – кричит он, обернувшись к нам. – Она просто испугалась, не выплеснулась!
    Я обмякаю мешком и размазываю слёзы, всхлипываю и прячу зарёванное лицо где-то в геллановом боку. Он осторожно обнимает меня за плечи – и я утыкаюсь в него сильнее, слышу, как бьётся его сердце.
    Мне стыдно за эти слёзы: все молодцы, а я опять облажалась. Пользы от меня никакой, одни хлопоты и неприятности. Геллан чуть не погиб, спасая меня.
    – Перестань, – шепчет он, и губы его касаются моей макушки. – Всё не так, глупая.
    Но куда там перестать: я злюсь и не могу остановиться.
    – Отпусти её, Геллан, – слышу властный бархат – и опора исчезает. Жмурюсь изо всех сил, закрываю лицо руками. Стыдоба какая… Сейчас все увидят зарёванную Дару, слабую, никчёмную девчонку.
    – Посмотри на меня, Дара, – этот голос подчиняет, гипнотизирует, но я сопротивляюсь изо всех сил, мотаю головой. – Убери руки и посмотри на меня! – воркует Айбин. Как в этой мягкости уживается несгибаемая жёсткость?
    Нехотя убираю руки, судорожно выдыхаю, шмыгаю носом и обречённо открываю мокрые глаза. Смотрю в его глаза – переспелые вишни, что способны затянуть и уничтожить, лишить воли. И от этого ещё гаже на душе.
    – Ты спасла меня, – говорит кровочмак. – Если бы не ты, я никогда не выбрался бы из чрева твари. И ушёл бы вместе с ней в Жерель.
    Он молодец. Нашёл, чем утешить, но я ему не верю. Айболит гортанно смеётся и смотрит на Геллана.
    – Какое беспросветное упрямство! Она с голыми руками кинулась на это чучело, распанахала его, замедлила, помогла Ренну забрать мальчишку, а теперь рыдает, считая, что ничего не сделала.
    – Врёшь ты всё, – бурчу, вытирая лицо. Слёзы уже не текут, а в груди становится легче.
    – Кровочмаки не лгут, – говорит Геллан. – Могут не говорить правды, но лгать не станут, иначе теряют дар распознавать ложь в других. Мера честности должна быть идеальной, иначе нет в ней смысла. Искажается предназначение.
    – Собираемся и уходим, – командует Ренн. – Мальчишка напуган и мёрзнет. Едем к своим, а с утра решим всё остальное.
    Я молча поднимаюсь. Геллан, как тень, рядом. Айбин рядом.
    – Спасибо, – бормочу я, не поднимая глаз. Успокоиться успокоилась, а стыд никуда не ушёл. Вот зараза.
    Мила очнулась. Улыбается счастливо. Геллан бережно кутает её в одеяло и подсаживает на Савра. В другое одеяло упаковывают спасённого мальчика. Ренн забирает его с собой.
    Наконец-то мы все успокаиваемся и, не спеша, возвращаемся на рыночную площадь. Там костёр, там нас ждут. Есть еда. Самое страшное сейчас – это голод. Меня скручивает так, что темнеет в глазах, живот предательски бурчит, и, кажется, я бы слона съела, попадись он мне сейчас на вертеле.

    Ренн
    В мальчишке что-то есть – слабые стихийные всплески. Наверное, он сам этого не осознаёт. Впрочем, как и большинство особей мужского пола. Чтобы почувствовать силу, нужно пробиться через столетия беспросветной тупости, гласящей, что мужчины ни на что толковое не способны.
    Ренн прижимает к себе худое тело. Малец уже не трясётся, успокоился и пытается прямо держать спину. Негоже мужу развешивать сопли, и сейчас, наверное, он стыдится своих страха и слабости, как и Дара. Ничего, главное – он жив, а остальное как-то переживётся.
    Их встречали как героев. Выстроились в ожидании – натянутые струны женских и мужских фигур. Даже бывшая сайна поднялась: шатается, но стоит, тревожно вглядываясь в небо. Да, ей важно, чтобы вернулся назад финист, а на остальных – плевать. Ренн чувствует это, но его не задевает её полный эгоизм. Для Пиррии они ещё не друзья, а может, никогда ими и не станут.
    – Тинай, – шепчут её губы, а в глазах такая боль, что Ренн невольно отворачивается.
    Мальчишку бережно принимают руки Сая. Пацан недовольно вскрикивает, пытаясь вырваться и встать на ноги, но у мохнаток хватка железная – зря брыкается.
    Ренн спрыгивает мягко и безотчётно ищет глазами ту единственную, кого хотел бы видеть сейчас. Но Алеста смотрит не на него. Она принимает в объятья Пайэля. Огромный кош прыгает ей на грудь и трётся довольной мордой о подбородок. В общем, всё правильно: кто дороже, того и встречают.
    На какое-то время поднимается общий галдёж. Говорят все сразу и одновременно. Только Пиррия сидит немного в стороне от всех и молча перебирает дрожащими пальцами окровавленные перья на груди огненной птицы.
    Тесной кучкой усаживаются у костра. Все без исключения. Здесь и Мила, наотрез отказавшаяся спать, и чужой мальчишка – Файгенн. Его рассказ краток и умещается в одну-единственную фразу:
    – Ничего не помню, очнулся, когда вытащили меня из кокона.
    Ренну сложно. Не хочется говорить при всех и пугать, но он знает: время недомолвок позади. Сейчас нужна только правда, какая бы страшная она ни была.
    – Он очень силён. Тот, кто позвал тварь и жаждал призвать Первозданных. Я не знаю таких. Нас не учили ничему подобному. Есть только один человек, на которого я бы мог подумать. Но он давно не покидает Остров магов и вряд ли нарушит свой добровольный обет.
    – И имени ты его, конечно, не назовёшь, – вклинивается в его речь Небесная.
    Трудно остаться бесстрастным, но Ренну это удаётся. Может, только ресницы дрогнули, но в темноте их трепет вряд ли кто заметит.
    – Что даст тебе его имя? Зная имя, силу не остановишь. Тем более, что это не он. Я уверен. Это кто-то из давно ушедших. Тот, кто пережил войну или настолько безумен, что не погнушался начертить диэрру. Вы забываете: город так и лежит под траурным золотом, которое не берёт ни вода, ни дожди. Кто помешает ненормальному призвать очередную тварь и довершить начатое? Мы не можем вечно сидеть здесь и караулить, когда это начнётся снова.
    – Нет-нет-нет! – растерянно квохчет девчонка. – Мы своё обязательство выполнили: тварь упокоили, мальчишку спасли. Нам нельзя здесь оставаться.
    Она бросает мимолётный взгляд на Милу. Но все и так понимают, почему нельзя оставаться.
    – Что-то нехорошее клубится, – говорит Ренн тише. – Такое чувство, что это только начало. Или продолжение, на которое удалось попасть нам. И если мы двинемся дальше, всё равно будем без конца натыкаться на какие-то неудобные концы, препятствия. И, если честно, я не уверен, что маг один. Их может быть несколько – объединились для достижения общей цели.
    Тишина повисла, как капля росы на кончике листа. Мгновение – и она шлёпается неловко, потревоженная гулом голосов.
    – Равновесие покачнулось, – спокойно говорит Иранна, и все почему-то поворачивают головы к Даре.
    Девчонка выпрямляет спину и разворачивает плечи.
    – Вот только не начинайте. Нашли борца за равновесие и гиганта, что свалит с ног ваших долбанных магов. Вы не можете не понимать, что одна я ничего не значу.
    – Ну да. Только никому в голову не пришло посмотреть на Виттенгар сверху. Ну, и так далее. Зачем перечислять все твои гениальнейшие идеи? – Иранна немного усмехается. – Ты не то, что валит с ног. Но в тебе – движущая сила, что стреляет вроде бы беспорядочно, но почему-то попадает в цель.
    – Перестань, – командует Геллан. И Ренн прекрасно понимает, почему стакеру хочется заткнуть слишком умную муйбу: у девчонки вместо глаз – две плошки без дна. – Ложимся спать, завтра отдаём мальчишку, встречаемся с властительницей и уходим. Всё равно нам не под силу решить всё проблемы. У города есть защитники и есть властительница, которая обязана позаботиться о своих людях.
    Дара, не выдержав, хмыкает, но прячет лицо в колени, чтобы не сказать ничего лишнего. Слишком многое недосказано, поэтому люди и нелюди расходятся неохотно.
    Он уже проваливался в сон, когда щеки коснулась горячая ладошка. Ренн только чудом не сломал руку или не кинул заклинанием. Чужачка никогда не думает головой.
    – Ренн, миленький, – шепчет она сквозь слёзы, – мы не можем просто так уйти, пожалуйста.
    Он стонет внутри, но поднимается, тряся головой и пытаясь прогнать сон. Что ещё придумала непоседа?
    – А Геллану свои просьбы ты озвучивать не пыталась?
    – Я не могу просить его, – Дара упрямо сверкнула глазами. – Это неправильно.
    – А меня просить – правильно? Какая разница из-за чего мы застрянем здесь ещё на несколько дней? Не думаешь же ты, что он возьмёт и уедет, оставив нас решать вопросы, из-за которых ты не спишь сейчас?
    Девчонка опускает голову, затем говорит быстро, сжимая руки в кулаки.
    – Мы спасли Файгенна, но есть ещё двадцать шесть человек. Мне тут подумалось: может, тварь их не убивала? Не съедала? Геллан не может почувствовать, а ты – должен. Давай сейчас, а?.. Пока все следы ещё свежие.
    Ренн устало трёт лицо ладонями. Почему-то нет сил ей возражать.
    – Ладно. Попробуем.
    Она готова взвизгнуть от радости и зажимает рот руками.
    – Вот уж не думал, что ты так быстро сдашься, маг. Она умеет уговаривать, не правда ли?
    Геллан выходит из темноты. Он говорит спокойно, даже без иронии, но от этой ровности все волоски становятся дыбом. Рядом со стакером сидит, понурясь, кровочмак.
    – Никогда больше так не делай, Дара, – если бы слова умели бить, на девчонке уже б не одна полоса вспухла. – Раз уж ты считаешь, что мы должны их поискать, сделаем это все вместе.
    – Геллан, я думала… – лепечет она в оправдание, но стакер сейчас не в духе, чтобы её жалеть или понимать.
    – Ты как раз не думала, Дара. Поднимайся.
    Они встают синхронно, связанные властной силой его голоса. Идут вслед. Безропотно просыпается Инда, понимающе кивают Раграсс и Дред. Сандр уже стоит возле лошадей и улыбается. Милу решают не будить, зато увязывается Алеста, вынырнувшая неожиданно.
    – Я с вами, – просто говорит она и наклоняется, чтобы почесать за острым ушком Пайэля.
    Когда они выезжают с рыночной площади, начинает сереть.

    Геллан
    «Почему?» – этот вопрос душил его, как петля. Почему, как только ему кажется, что появляется хрупкое доверие между ними, девчонка находит способ выбить из него дух, свалить с ног. Геллан снова и снова задавался вопросами.
    Почему она не сказала, что не согласна? Почему прибежала за пониманием к Ренну? Если бы не Айбин, Геллан мог бы потерять её или не успеть вытянуть из очередной беды. Хотя кого он обманывает? Дара и без него умела справляться с проблемами. Наломав, конечно, перед этим дров, но кого это волнует.
    Геллан злился так, что боялся лишний раз рот открыть, чтобы ненароком не выдохнуть резко и не заморозить всё вокруг. А она в этот раз не извинялась, не смотрела виновато, не ехала рядом и не зудела, как полосатобрюха, не говорила, что он пыхтит. И, шаракан побери, ему этого не хватало!
    Они опять в том же месте, где появилась огромная золотая бучка. Мохнатки, преобразившись, принюхиваются к воздуху. Рядом крутятся коши – Пайэль и Сильвэй – припадают к мостовой, щерят клыки, прижимают уши к голове, топорщат шерсть, отчего кажутся двумя мохнатыми шарами.
    Геллан следит за Дарой. Бледная, осунувшаяся. У неё тени под глазами от недосыпа. У неё ввалились щёки, всегда круглые и с румянцем. Она стала тоньше и взрослее, серьёзнее: меньше сквернословила на своём языке, реже улыбалась.
    Он вдруг понял: ему не хватает её задора, смеха, легкомысленных выходок. Он скучал по той взбалмошной резкой Даре, что свалилась ему на голову. И это откровение ударило под дых.
    Ему всё время хотелось, чтобы она меньше делала глупостей, перестала дурачиться, а сейчас не задумываясь отдал бы десять лет жизни, чтобы вернуть ей задор и детскую непосредственность, чтобы не видеть её слёз и услышать какое-нибудь возмутительное непотребство из её уст.
    – Ты вообще-то очень хорошо придумал, Геллан, – хмыкнул очень близко кровочмак. Геллан вздрогнул. Он забыл, что Айбин крутится рядом и, наверное, понимает, что творится у него внутри. – Не бойся. Ты так много держишь в себе, что иногда, наверное, надо бы выдохнуть, заморозить пространство и отпустить бешенство наружу. Я говорю, ты хорошо придумал.
    – Что придумал? – цедит Геллан сквозь зубы, боясь разомкнуть челюсти, чтобы не зарычать и не сделать того, на что так некстати провоцирует его странный кровочмак.
    – Ну, поменял имя девчонке. Умно. Хитро. Прямо в цель. И о прошлом не расспрашивал – тоже молодец. Избавил её от лишних терзаний, а себя огородил от истерик и слёз.
    Геллан прикрывает глаза и медленно выдыхает. Слишком наблюдателен Айбин. Это то, о чём он не говорил никому, даже Иранне. Может, муйба и догадалась, но никогда не тыкала его носом в очевидное.
    – Это был не холодный расчёт. Неосознанный всплеск. Она сразу бойкая была. Кусалась и дралась, ругалась и обзывала меня в уме всякими словами. Да и не только в уме. Я подумал: как только пройдёт возбуждение, она испугается, поймёт, что не спит, и, как любая девчонка, провалится в тоску, стенания и сожаления. А так, получив новое имя, она как бы не забыла о том, что было там, до Зеосса, но и отдалилась. Воспоминания притупились, и боль не накрыла её так, как могла бы.
    – Ты мог бы закрыть ей память, – мечтательно жмурится кровочмак. На губах его – кривая ухмылка. Мерзкая, как и он сам.
    – Не мог бы. Не умею.
    Айбин недоверчиво хмыкает и будит этим раздражение. Геллану хочется стукнуть мохнатое чудовище, что лезет своими лапами ему в душу.
    – Умеешь, но не хочешь. Ты вообще многое умеешь, стакер, но упрямый, как сто осло.
    Он как Иранна. Та тоже без конца кивала на это. Лучше молчать, чтобы не наговорить лишнего.
    – Не жалей, что она меняется. Это её путь взросления. Рано или поздно она прошла бы его. Не здесь, так там. А может, так и осталась бы пустоголовой сквернословкой, строптивой пацанкой. Ожесточилась и потеряла бы своё огромное сердце. Получила бы пустоту вместо полноты.
    – Нет! Только не Дара! – он и впрямь рычит. Волосы потрескивают, и Геллан пытается утихомирить бурю в груди.
    Кровочмак щурится и проводит тёплой лапкой по его запястью.
    – Как хорошо всё же иметь сердце, – бормочет он и бочком, переваливаясь на коротких кривых лапах, уходит прочь.
    Геллан вдруг понимает, что его отпустило. Может, это лапа кровочмака что-то такое сделала, а может, разговор этот что-то на место поставил.
    Он видит, как Дара встаёт на колени и вглядывается в золотые полосы на мостовой. Она оборачивается, крутит головой. Ищет его. И от этого в груди горячо толкается сердце.
    – Геллан! – зовёт она, и он, вздохнув с облегчением, спешит к ней.
    Глаза её сверкают, нижнюю губу она закусила, спина напряжена.
    – Геллан, она исчезает! Диэрра исчезает!
    Он встаёт с ней рядом на колени и внимательно смотрит на недорисованный полумесяц и ровный луч. Дара права: золотая краска с трауром по краю истончилась, стала прозрачнее, словно её затоптали тысячи ног, затёрли.
    – Если она исчезнет, мы не найдём их, – кривит девчонка губы. Если она сейчас расплачется, он не выдержит. Но Дара сдерживается. Она лихорадочно крутит головой, не зная, на ком остановить взгляд.
    Коши мечутся по площади, орут дурными голосами. Под стать им мохнатки: никак не удаётся им нащупать след или хоть что-то подобное, что даст подсказку. Ренн стоит напряженно. Губы его шевелятся, руки делают какие-то пассы, но Геллан чувствует: нет в этом никакого толка.
    Застыла статуей Инда, погрузившись в себя. Алеста бродит, пошатываясь, как слепая. Она сейчас очень напоминает умертвие. Что-то всё не то. Он видит неправильность, но пока не понимает, за что цепляется взгляд.
    – Ты тоже это понимаешь, да? – шепчет невозможная заноза, доверительно склоняясь к его лицу. Её губы близко-близко. На миг зашумело в ушах и закружилась голова. Наверное, в такие мгновения кто-то может вырвать голой рукой из его груди сердце, а он и не заметит.
    Сверху, с протяжным криком планирует Тинай. Он немного запоздал, но всё же догнал их, вырвавшись из-под заботливой опеки Пиррии.
    – А ну тихо все! – гаркает неожиданно Дара. – Заткнулись и замерли!
    Движение прекращается. Все с удивлением смотрят на девчонку. Она распрямляет плечи. Глаза горят, щёки тоже.
    – Айболит! – командует Дара и машет руками, подзывая всех к себе. Люди, нелюди и животные подтягиваются. Последним выныривает откуда-то кровочмак. Дара манит его пальцем.
    – У меня есть идея.
    – Гениальнейшая, – бормочет Геллан и понимает, что все замирают, а затем на лицах расцветают улыбки. Кажется, даже коши и финист веселятся.
    Первой робко хихикает Алеста, а затем смех катится лавиной, отражается эхом в предрассветной тишине, уходит столбом в розовеющее небо. Дара смеётся вместе со всеми, вытирая слёзы кулаками.
    – Да! Именно так!
    А затем становится серьёзной, морщит лоб и, запинаясь, начинает объяснять:
    – Я не знаю, почему, но, мне кажется, что надо сделать так: объединиться. Замкнуть круг. Мы ничего не добьёмся поодиночке. Айболит!
    Она смотрит на кровочмака, протягивает руку, берёт его ладонь и тянет к недорисованному полумесяцу. Ставит его по центру.
    – Ты пил кровь твари, поэтому должен чувствовать лучше всех. Я думаю, ты поведёшь нас. Ренн, возьми Айбина за руку: ты накладывал ему печать, вы связаны.
    Она отдавала команды точно, будто читала книгу. Ни разу не замешкалась, не засомневалась. Выстраивала цепочку только по одной ей известной логике. Никто не стал спрашивать или выказывать недоверие. Они шли за ней, как за вожаком. Интересно, где же его место?
    Айбин, Ренн, Алеста, Дред, Сандр, Геллан – Дара хватает его за руку, и ему становится хорошо – Раграсс, Инда замыкает круг, взяв Айбина за руку. Внутрь круга просачиваются Пайэль и Сильвэй. Дара понимает голову и кричит:
    – Тинай! Накрой нас собою сверху!
    Огненная птица зависает, громко хлопая крыльями.
    Вначале ничего не происходит. Они просто стоят, взявшись за руки. Время замирает. Первыми начинают дёргаться Ренн и Инда, что держатся за ладони кровочмака. Затем трясучка передаётся Алесте и Раграссу. Даре и Дреду. Последними накрывает Геллана и Сандра.
    Сильвэй и Пайэль начинают дико выть. Вскрикивает Тинай. От птицы к кошам тянутся два золотых луча. Третий с треском проходит по земле, между кошами. Образовывается треугольник. И тогда разрывается круг – мягко, сам по себе: Айбингумилергерз взмахивает лапками, трансформируясь в радужную бучку.
    Геллан слышит, как ахает Дара. Да и сам он, забыв, как дышать, судорожно ловит воздух ртом. Потрясающее зрелище!
    Бучка влетает в центр треугольника и ведёт. Вверху финист, внизу коши движутся слаженно и плавно, удерживая в силовой рамке переливающееся всеми цветами радуги создание.
    Все остальные двигаются вслед полумесяцем, продолжая держаться за руки. Геллан слышит, как цокают зубы у Дары. Идут и идут – долго-долго, медленно-медленно, пока позади не остаются городские улочки. Дома становятся беднее, повороты – заковыристее.
    М-да. Тварь знала, что делает: здесь никто бы ничего не искал. А если бы искали – вряд ли бы нашли. Почти на краю Виттенгара высилась, источая зловоние, городская помойка. К ней не вели ни лучи, ни другие знаки. Она просто стояла – огромная и безобразная, вонючая и горбатая, как древний дряхлый драконище.
    – Трындец, – бормочет Дара и пытается дышать ртом как можно реже. Очень сильно страдают мохнатки. Геллан видит, как зеленеют Раграсс и Дред, но пока что их полумесяц не разрывается. Все терпят.
    Наконец-то треугольник с кровочмаком внутри останавливается. Бучка бьёт часто крыльями, указывая место. Ренн осторожно освобождается от Алестиной ладони, бормочет заклинания и резко двигает кистями, как будто отбрасывает что-то от себя. Поднимается ветер. Куча пластами начинает отваливаться.
    – Вот они! – возбуждённо кричит Дара и, отцепившись от Раграсса, но не выпустив Геллана, тянет его за собой к золотистым коконам, что показались из-под мусора.
    Работы хватило на всех. Молча отгребали. Инда и Алеста осторожно резали золотистые нити напряжёнными пальцами – сверху вниз. Дара смотрела на них с завистью. Затем, вздохнув, отводила разрезанные края в стороны, пытаясь освободить тех, кто стоял внутри.
    В себя пришли трое. Один почти сразу, двое – через время. Вышли, покачиваясь, хлопали глазами, силясь вспомнить хоть что-нибудь. Эти трое помнили свои имена.
    Остальные стояли в трансе. Не шевелились, не подавали признаков жизни. Мышцы как каменные, напряжены.
    – Геллан, как думаешь, они очухаются?
    Он только плечами пожал. Ни с чем подобным никто из них не сталкивался. Закашлявшись, рухнул на землю Айбин. Дара кинулась к нему.
    – Бедный мой! – запричитала. – Сейчас, подожди немножко!
    Щёлкнула пальцами, коши метнулись в стороны и почти сразу приволокли по крысе. Геллан смотрит, как, не дрогнув, Дара берёт в руки мерзких грызунов и протягивает кровочмаку. Лицо у девчонки застывшее и сосредоточенное. Только по глазам видно, что она страдает. Он чувствует: ей жаль серых помоечников.
    Подкрепившись, Айбин подходит к застывшим жертвам золотисто-траурной бучки, проводит лапкой по их телам, качает головой.
    – Они живые, но никогда не станут прежними.
    – Что это значит, Айболит? – спрашивает Дара.
    Кровочмак жутко улыбается, прикрывает глаза тяжёлыми веками.
    – Первозданная тварь не собиралась их съедать. Могла, но не получила такую команду. Она подпитывалась их памятью, эмоциями, чувствами – всем тем, что делало их людьми.
    – То есть они овощи? – Дара снова зацокала зубами. Губы у неё плясали: как она ни пыталась их усмирить – не получалось.
    – Не совсем. Скорее – идеальные воины, что исполнят любой приказ.
    Геллан переглядывается с Сандром. Улыбчивый стакер едва заметно кивает: они поняли друг друга. Почти то же самое делали и с пойманными стакерами охотники.
    – Нет эмоций, нет жалости, нет привязанностей. Родную мать убьют без сожаления, – продолжает кровочмак. – Бучка подъедала их постепенно. Эти, – Айбин указал пальцем на живые памятники, – не будут ничего помнить, но постепенно приспособятся. А эти трое… вряд ли им стоит оживать. Малейший щелчок хозяина – и они перережут глотки половине Виттенгара, пока город будет мирно спать. Им никогда не стать прежними. Или хотя бы людьми. Я бы посоветовал остановить им сердце.
    – Нет! – вскрикнула Дара. – Мы их нашли, отдадим властительнице, расскажем, а уж она пусть делает с ними, что хочет.
    – И то так, – соглашается кровочмак.
    Они оставили у тел Раграсса, Айбина, Дреда и Ренна. Забрали с собою Инду, Алесту и очухавшихся и отправились в город.
    – Девушки сами дойдут до рыночной площади, а мы прямиком к ведьме виттенгарской, – заявила Дара. – Да, я передумала. Я с вами.
    Ни Геллан, ни Сандр не возразили.
    Замковые ворота им открыли сразу же, когда увидели трёх пропавших горожан.
    Ёраллия встречала их на троне. Даже не встала навстречу.
    – Вы поймали её! – сверкала глазами, как звёздами.
    – Её больше нет, – уклончиво ответил Геллан. – Ты знала про диэрру, Ёраллия.
    Сказал без обиняков, не желая осторожничать. По дрожанию ресниц и набежавшей на лицо тени он понял, что не ошибся.
    – Ты знала и подставила под удар весь город. Если бы хлынули первозданные, ты погубила бы не только свой оплот, но и посеяла бы хаос на многие вёрсты вокруг. И кто знает, чем бы это закончилось. Знай же, бездушная властительница: твари больше нет, но она призвана тем, кто накладывал на твой город диэрру. Она забирала мужчин, чтобы сделать из них идеальных воинов, что убивают без жалости. Трое и мальчишка вернутся в семьи. Двадцать начнут жизнь сначала, не помня имён и родных. Трое потеряны навсегда. Идеальные убийцы, что по приказу того, кто их создал, уничтожат город или тебя. Или всех сразу. Все живы, и только тебе решать, что ты будешь делать с ними. Твои горожане на свалке. С моими людьми. Мы уезжаем сегодня. И любой, кто встанет на нашем пути, пожалеет об этом.
    Он говорил властно и холодно. Как властитель с властительницей. Ёраллия чувствовала это и не смела возражать.
    – Ты получишь всё, что я обещала, – важно каркнула старая ведьма, наверное, красуясь твёрдостью своего слова.
    – Можешь всё обещанное оставить себе, – с издёвкой склонил он голову и, взяв Дару за локоть, пошёл прочь. Рядом вышагивал Сандр, что, не выходя из замка, возмутительно насвистывал какую-то похабную песенку.
    Их не тронули и не остановили. Пока дожидались возвращения оставшихся на свалке, Ёраллия прислала обещанный воз с добром и монетами в придачу. Геллан не хотел ничего брать, но деловитая Росса хмыкнула и, распихивая добро и скарб по возам, проворчала:
    – Дают – бери, бьют – беги.
    Дара почему-то странно посмотрела на лендру и хихикнула.
    Пока ехали по улицам, город ожил. Весть об избавлении от напасти и возвращении мужчин разнеслась со скоростью пожара.
    Толпа двигалась за ними вслед. Молча, как похоронная процессия.
    – Что-то лица у них нерадостные. Злобные даже, я бы сказала, – процедила Дара, оглядывая горожан.
    – А я вам говорю, это их рук дело! – закричал кто-то со знанием дела. Местный умелец разжигать бойни. Не простой скандалист со слабыми нервами, а хорошо выдрессированный интриган – Геллан знал это точно, как то, что солнце встаёт по утрам.
    Толпа колыхнулась, защебетала, заволновалась, загудела на разные лады. Вслед понеслись выкрики, обвинения, версии их вины – одна смешнее другой.
    – У-у-у-у, – хохотнул Сандр, – веселуха! Сейчас начнётся. Брат стакер, как думаешь, доедем мы до ворот без приключений? Может, поспорим?
    – А вон и вынюхиватель ихний! – заорал басом пузатый детина с неопрятной щетиной и красными от возлияний глазами. – Бродил тут нонче, вынюхивал, выспрашивал! – тыкал толстым пальцем в Сандра, что трусил на мерине в хвосте их каравана вместе с Гелланом.
    Сандр приподнялся в стременах – гибкий, как хлыст, ловкий, как дикое животное. Обернулся на толпу, сверкнув весёлым глазом и белоснежной улыбкой. Чёлка упала ему на левый глаз. Он небрежно сдул прядь и проорал:
    – Неповторимый трюк только для почтенных горожан гостеприимного Виттенгара!
    Левой рукой он выхватил из поясного кошеля карту, швырнул её через правое плечо. Толпа, колыхнувшись, отпрянула. Молниеносно Сандр приложил к правому плечу лук наоборот, выхватил стрелу и, дёрнув тетиву, как струну, отправил её в полёт не глядя.
    Стрела пробила карту и припечатала её к деревянной табличке трактира, который они проехали несколько шагов назад. Геллан следил за акробатическим действом и чувствовал, как расплываются в улыбке губы. Удовлетворённо хмыкнул, когда понял, что горожане продолжают панически пятиться, с ужасом поглядывая на пришпиленную стрелой карту.
    – Что там, брат Геллан? – спросил Сандр, продолжая лучезарно улыбаться.
    – Им не повезло. На карте шевелится и щёлкает челюстями скелет.
    – Супер! – захлебнулась восторгом Дара, что отстала от всех и поравнялась с ними.
    Геллан хотел поджать сурово губы, но передумал.
    – Я давно хотел спросить тебя, Сандр, как ты выхватываешь нужную карту? – спросил спокойно, поглаживая шею коня.
    – Обирайна! – развёл руками стакер и захохотал прямо в голубое холодное небо, что равнодушно следило за ними до тех пор, пока они не выехали за мрачные ворота Виттенгара.

Глава 32 Новый путешественник. Геллан. Дара.

    Геллан
    Уже за воротами их настигает окрик:
    – Стойте! Подождите!
    Он видит, как напрягается спина Сандра, как живо оборачивается Дара. Геллан разворачивает Савра. Конь пританцовывает и трясёт вислыми ушами, не выказывая беспокойства. Геллан чувствует, как спадает напряжение: следом за ними бежит мальчишка. Тот самый, которого они спасли.
    – Файгенн, – удивлённо таращится Дара.
    Караван замедляет ход, хотя, видят дикие боги, лучше убраться отсюда подальше и как можно скорее.
    Мальчишка бежит стремглав. Нескладный и худой, он машет руками, но бег его лёгок, словно стрела, что летит к цели. Он резко притормаживает возле коней, поднимая клубы пыли. Геллан морщится, Дара начинает чихать.
    – Заберите меня с собой! – кричит он хрипло, тяжело втягивая воздух в лёгкие. – Заберите! Я всё равно больше не жилец!
    – С чего ты это взял? – вкрадчиво спрашивает неизвестно откуда взявшийся Айбин. Он появляется перед носом у мальчишки неожиданно, словно с неба падает.
    Файгенн вздрагивает, но не отшатывается. Смотрит на кровочмака без страха. Мгновение молчит, а затем начинает стягивать рубаху через голову. Неуклюже, скованно, путаясь в рукавах.
    Он стоит перед ними голый по пояс, высоко подняв голову и распрямив плечи. Вначале никто ничего не понимает, пока пацан не поворачивается спиной. Громко ахает и зажимает рукой рот Дара. В воздухе волной проходит и стихает негромкий ропот. Все стоят, замерев, и разглядывают золотые руны с траурной каймой, что скользят змеёй от копчика до шеи мальца, исчезают и появляются вновь, раскидываясь хаотично, как метки, по телу. Вспыхивают золотом, гаснут, опять бегут как ползучий гад по позвоночнику и снова загораются мрачными траурными поцелуями по всему телу.
    – Это что ещё за светомузыка? – брякает, не выдержав, Дара. В голосе её – растерянность и жалость.
    Файгенн поворачивается лицом, невольно комкает в ладонях рубаху, прижимая её к впалому животу, и тяжело смотрит на девчонку из-подо лба. Один глаз у него прячется под упавшей сизо-голубой прядью.
    – Я меченый, – произносит глухо, но голос срывается, даёт «петуха», отчего невольно сжимается сердце. – Мне не жить среди них, – делает жест в сторону захлопнувшихся ворот. – А если жить, то недолго. Я слышал, что они собираются сделать с такими, как я.
    – Одевайся! – командует Геллан резко, но мальчишка не спешит исполнить приказ.
    – У меня никого нет, – заглядывает он в душу уродливому стакеру. – Я жил с тёткой. Лишний рот. Она и так меня едва терпела, а сейчас ей дадут злато, и она сделает вид, что…
    – Одевайся! – ещё резче звучат слова под звонким холодным небом. Воздух можно резать на части – так он сейчас неподвижен и тих.
    У мальчишки сникают плечи. Рубаху он натягивает долго, не попадает руками в рукава, затем, склонив голову, зачем-то тщательно разглаживает складки, проводит ладонями по груди, без конца одёргивает край.
    – Геллан, пожалуйста, – тихо-тихо, почти одними губами шепчет Дара, и он сжимает челюсти до боли в висках. Интересно: она просит, потому что не верит ему? Сомневается?
    – Хватит мяться, – бросает отрывисто, – быстро залезай в повозку, и поехали, поехали отсюда!
    Мальчишка, не веря ушам, поднимает глаза. Мокрые, невозможно синие, почти как у сестры. Слёзы катятся по щекам крупными каплями, виснут на костлявом подбородке и капают, как дождь, на землю.
    Файгенн стыдится своей слабости, но ему сейчас не до чувства собственного достоинства. Он летит к застрявшим впереди повозкам так, что кажется: ноги не касаются тверди. Все наблюдают, как легко, словно молодой горный козло, перемахивает пацан через бортик. Рябью разливается в тишине вздох облегчения, и наконец-то они снова двигаются вперёд.
    – Ты мог бы поменьше мучить его, – вычитывает ворчливо Дара, – сразу бы сказал «да», и ему не пришлось бы думать, что мы его отшвырнём и отправим назад, к этой противной виттенгарской ведьме!
    Он улыбается. Дикие боги, как же он улыбается, вслушиваясь в её голос! Только ради этого можно было бы забрать с собою всех несчастных мальчиков из Виттенгара.

    Дара
    Пацан, что называется, пришёлся «ко двору». Он влился в нас, как ручей в реку – естественно, словно никогда ничего другого ему и не было предназначено. Только течь и становиться частью бурлящей стихии.
    Файгенн мало разговаривал, но много делал. Не ждал, когда попросят помощи, сам интуитивно находился там, где в нём нуждались. Чистил ли он коней, смешивал ли травы с Иранной, резал ли овощи рядом с Россой или Ренном – везде от него была польза.
    При этом он никогда не ныл, не отлынивал, но и не старался выслужиться. Всё ложилось как-то естественно. Через день мне казалось, что он всё время шагал с нами рядом. А на третий вечер он удивил нас всех.
    Файгенн ни о чём не спрашивал, ничего не выпытывал, но, как выяснилось, довольно скоро понял, зачем и куда мы движемся.
    – Я хочу быть таким, как вы, – заявил он Сандру и Геллану.
    – Да что ты? И каким же таким ты хочешь стать? – сверкнул зубами Сандр, ещё не понимая, что это не мальчишеская блажь, а хорошо взвешенное решение.
    – Стакером, – припечатал пацан. И сказал он одно-единственное слово так, что все вокруг заинтересованно замолчали.
    Ну, вы же знаете Геллана: он никогда не спешит рот открывать даром, а у Сандерса язык что помело: хохотал, фыркал, шуточки дурацкие шутил, незлобно поддевая мальчишку. Но когда зубоскал попытался снисходительно похлопать Файгенна по плечу, то неожиданно оказался на земле. На обеих лопатках.
    У Геллана улыбка – миллион отдать не жалко. Росса с Иранной переглядываются и закатывают глаза. Что за приём использовал мальчишка, никто не углядел. Разве что Геллан мог, наверное. Только такого глупого выражения лица у Сандра я ещё не видела, а потому, не сдержавшись, хихикнула.
    Хорошо, что Сандр у нас незлопамятный и умеет легко отходить от обид и неожиданностей. Сел и с восхищением прихлопнул ладонями по земле:
    – Ну, здравствуй, брат!
    – Молодец, Генка! – похвалила я мальчишку, а он посмотрел на меня так, что захотелось заткнуться, и я невольно сделала шажок к Геллану. Спрятаться.
    Вы не поверите: Файгенн – почти мой ровесник (выяснилось, что ему четырнадцать), но я никак не могла определиться: то ли меньшим братом его считать, то ли старшим. Мы никак не совпадали, от слова «совсем». Будто в двух параллельных реальностях существовали.
    Я единственная, от кого он держался в стороне. Не отшатывался, но и не приближался. Будто я пустое место какое-то. И я не понимала: злит меня это, что ли. И все мои попытки хоть как-то с ним пересечься хоть в мелочах, проваливались с треском. Правда, я не особо и старалась, но всё же.
    – Хочешь быть стакером, значит станешь, – разрядил обстановку Геллан. – Дальше по пути есть стакерская обитель. Там ты и останешься, если не передумаешь.
    – Я не передумаю, – склонил Файгенн голову, и длинная прядь, вырвавшись из-за уха, прикрыла левый глаз.
    Тем же вечером я подслушала разговор Геллана и Ренна. Случайно, не подумайте ничего дурного. Не знаю уж каким макаром, но я почему-то без конца попадала в подобные истории.
    Они уединились на обочине, вдали от костров, а я как раз отправилась на поиски удобных кустиков сами знаете для чего, и наткнулась на две фигуры. Естественно, про кустики и надобность я тут же забыла, грохнулась на землю, старательно делая вид, что я – часть природы.
    – Пока вы ходили к виттенгарской ведьме, я прощупал их всех, – негромко вещал маг. – У всех мужчин, выбранных тварью, есть сила. Причём не зачаточная и подавленная почти до стоптанных подошв, как у большинства. Нет. В каждой из жертв – почти нерастраченная чаша, толкни – и выплеснется стихия. Все эти мужчины по сути – стихаи и при определённых условиях могли бы стать магами. Даже сейчас, что почти невозможно с другими.
    – Да? – осторожно спросил Геллан, а я почувствовала, как напряжённо он думает, как вихрятся вокруг него обрывки и витки мыслей и эмоций.
    Я никому не признавалась, но совсем недавно поняла, что могу найти Геллана, наверное, за сотни километров, только по нюху, или как там это правильно называется. В какие-то моменты он становился почти мною, и тогда я могла смутно улавливать его мысли, считывать эмоции, даже если для других он оставался всё тем же неулыбчивым чурбаном, негибким, как ствол баобаба.
    – Да, – подтвердил Ренн. – Вы, наверное, не понимаете, что это значит, но могли бы, если б задумались хоть на мгновение. Маги не зря отбирают детишек. Сила изначально живёт в каждом, независимо от пола. Почти поровну. Но традиции таковы, что у девочек сила развивается, а у мальчиков подавляется со временем. И это почти необратимый процесс: зачатки навыков, привитых муйбами, остаются, поэтому мужики иногда невольно колдуют. Но эти умения – всего лишь крохотная искра от огромного костра.
    Сразу зачесалось спросить: а как же камни? Все эти дурацкие побрякушки, что сдерживают силу? Помнится, Иранна, говорила, что так мужики ограждают себя от возможности стать равными с женщинами.
    – А в этих, захваченных тварью, – продолжал тем временем Ренн, – хватило бы силы, чтобы обучиться и довольно сносно магичить.
    – Файгенн такой же? – спросил Геллан.
    – Да, – вздохнул Ренн, – я это заметил, как только мы его освободили. Сразу всполохи ощущались как слабенькие. Может, из-за испуга. А может, из-за того, что мальчишка посидел, хоть и недолго, в коконе.
    – Думаешь, ему лучше стать магом, а не стакером?
    Геллан говорил задумчиво. Я так и видела, как он сводит брови, как пролегает между ними вертикальная чёрточка.
    Ренн покрутил головой, наверное, улыбаясь:
    – Наверное, вы так никогда ничего и не поймёте. Маги, стакеры… И там и там в основе лежит сила. Только у магов нет таких действенных средств отковырять её в каждом, как у стакеров.
    Ты не задумывался, почему кто-то погибает ещё в обучении, а кто-то выживает и становится убийцей нежили? Не потому что у кого-то слабые мышцы или не хватило изворотливости. Выживают те, у кого через все запреты и страхи прорывается сила.
    – Рано или поздно стакеры гибнут. Независимо от того, много в них силы или мало.
    – Представь себе, маги тоже гибнут, – съязвил Ренн, – вопрос только во времени и прихотях Обирайны. Мальчишка выбрал. Он точно так же мог заявить, что хочет стать магом. Файгенн знает, куда мы идём. И это был его шанс шагать с нами рядом. Но он видит свой путь и принял его.
    Геллан и Ренн помолчали. Я вдруг с ужасом поняла, что ещё немного, и мочевой пузырь лопнет. И я совершенно не представляла, как улизнуть бесшумно, чтобы эти двое меня не спалили.
    – Как думаешь: метки пропадут со временем? – у Геллана усталый голос.
    – Нет, – мотнул головой Ренн. – Ты можешь считать меня сумасшедшим, но мальчишка не потерял, а приобрёл. Толчок, пробуждение – не знаю, как правильно это назвать. Это как проклятие и благословение одновременно. Дыхание Первозданных. Кого-то оно убивает, а те, кто выживают, никогда уже не станут прежними.
    – Дайте, дикие боги, ему терпения и сил пережить всё, что случится.
    Геллан сказал это так, что у меня чуть сердце не встало. Прозвучало как пророчество, что ли. Прям волосы дыбом на загривке.
    – Дара, беги уже, куда шла, – неожиданно повышает голос златоволосый Всезнайка, и я готова провалиться сквозь землю от стыда.
    Вот же гад. Невыносимо, невозможно так жить! Даже в кустах спокойно подслушать ничего нельзя, чтобы тебя не поймали с поличным!

Глава 33. Рождённый под знаком неба

    Файгенн
    – В тебе живёт знак Неба, – без конца повторяла слепая Найя.
    Он так привык к этим словам, что считал их почти ритуалом, понятным только им двоим. Найя была ему тёткой, старшей сестрой матери, а также виттенгарской муйбой.
    Никто не знал, куда делась в своё время молоденькая Найя. А может, не осталось тех, кто об этом помнил. Мать Файгенна появилась на свет уже после того, как Найя сгинула на перекрёстках Зеосса.
    Файгенну исполнилось шесть лет, когда она вернулась и стала городской муйбой. К тому времени его мать умерла родами, и они остались втроём: отец, писклявая егоза Бруна – младшая сестрёнка – и он.
    Файгенн даже не был уверен – тётка ли ему Найя. Так она сказала, и её словам поверили. Как бы там ни было, отец молча признал её родство, принял Найю в доме и выказал всяческое уважение.
    Да и шутка ли: муйба-родственница – никто о таком не слыхивал. Муйбы появлялись из ниоткуда, и никто не ведал, была ли у них жизнь до того, как становились эти женщины сельскими или городскими низшими ведьмами. У Найи такая жизнь была. Только она никому о ней не рассказывала.
    Изредка Найя откровенничала, но все её рассказы походили на обрывки летописей: слова понимаешь, а смысл – нет.
    Слепой муйбе, особенно поначалу, детей доверяли неохотно. Некоторые горожане побогаче возили детвору в соседнее селение, за много вёрст от Виттенгара, но таких всё же было немного.
    – Глупые, – улыбалась безмятежно Найя, – самое главное зрение здесь.
    Она касалась сухой ладонью груди, и Файгенн видел, как подёргивается её рука, вторя ритму спокойного сердца.
    Найя была худой, словно прозрачной. Почти безгрудая, плоская, старая. Она не молодилась, не хранила красоту, как делали другие муйбы, но светилась чем-то естественным, отчего становились неприметными морщины и седина.
    Всегда улыбалась – искренне и понимающе. Волосы заплетала в две длинные толстые косы. И глаза у Найи были красивыми – глубокого синего цвета, необычного и притягивающего. Только смотрела она всегда в одну точку – куда-то далеко-далеко, поверх голов, сквозь препятствия, и Файгенну всегда казалось: она видит, просто не хочет говорить, не хочет, чтобы другие поняли: видит не только явное, но и тайное, скрытое от других.
    Дураки те, кто отказывал собственным детям в возможности учиться у виттенгарской муйбы: Найя была лучшей, божественно идеальной. У неё знания хватали налету, она умела открывать в детях самые потаённые, дремавшие таланты.
    Да и врачевала Найя искусно. Вытягивала тех, кто уже одной ногой стоял на Небесном Тракте, после её лечения уходили прочь хвори и заживали самые страшные раны. Роженицы знали: если в дом придёт виттенгарская муйба, роды пройдут легко, а малыши, убаюканные её руками, будут болеть очень редко.
    Она не выделяла Файгенна на уроках, но после любила, когда он сидел рядом, помогал принести воды или подмести в доме. Нередко она приходила и к ним: качала на руках непоседливую Бруну, варила вкусные обеды.
    – Думаешь, это просто – носить в себе небо? – спрашивала она и безошибочно убирала с его лба непокорный чуб. – Ты неспокойный, как и твоя родная стихия, но однажды небо перехлестнёт всё. Перечеркнёт, покорёжит, изменит в одночасье.
    Файгенн не понимал её слов, но слушал, и где-то внутри ворочалось нечто смутное, большое, как мрачная туча. Он боялся этого подземного гула и старался реже дышать, чтобы не поднимать бурю. Ему казалось, что так можно усмирить это тёмное и жадное ворчание.
    – Не страшись, сынок, – улыбалась Найя, покачивая головой. – Всё равно не удержишь. Я могла бы поберечь тебя, но тогда ты не будешь готов, понимаешь?
    Он кивал, не понимая, но признаваться боялся. Наверное, тогда он очень многого боялся. Неразговорчивого отца, что учил его держать в руках меч. Жесткого и равнодушного – так ему виделось. Он ссохся и почернел, когда умерла мама. Оттаивал лишь ненадолго, когда ему улыбалась кудрявая Бруна: было в малышке что-то, напоминавшее рано ушедшую бродить по Небесному Тракту мать.
    Это был не страх труса, нет. Это походило на отчаяние – остаться в одиночестве, потерять снова. Потому что терять Файгенн больше не хотел.
    – Пустое это, Фай, – заглядывала в душу Найя. – Мы всё равно одиноки. Приходим в мир, чтобы однажды уйти. Из отчего дома в поисках лучшей жизни, в другую семью, на Небесный Тракт – нет разницы. Пока жив, можно вернуться, но уже никогда не стать прежним, не повернуть колесницу времени и ошибок. Поэтому пойми, прими и перестань страшиться.
    Но ему, тогда ещё совсем мальчишке, не удавалось справиться с тучей в груди.
    – В тебе живёт знак Неба, – твердила муйба снова и снова, пока он не начал привыкать к этому утверждению. – Это только кажется, что вода и небо далеки. С небес льют дожди, падает снег. Небо забирает влагу и возвращает назад, поэтому грань тоньше – прими это.
    Найя повторялась, пела слова на разные лады, как только одну ей известную песню.
    – Однажды небо придёт за тобой, и ты ничего не сможешь с этим поделать, – шептала, продолжая улыбаться, и ему казались жуткими растянутые сухие губы. Он думал, что муйба говорит о смерти. Что скоро и он, как мама, отправится ввысь. – Это твоя Обирайна, сынок.
    Файгенн не мог её ненавидеть, потому что любил, тянулся, как росток из земли – за ней, слепой и странной муйбой, что называла себя его родной тёткой.
    Она касалась губами его лба – и становилось спокойнее. Она гладила непослушные вихры – и солнце светило ярче. Она накладывала руки на синяки, порезы, раны – и боль уходила.
    Она разговаривала с ним как со взрослым и никогда не забывала, что он ребёнок: охотно забавляла Бруну, пока он носился по переулкам с другими мальчишками. Она останавливала тяжёлую руку отца, когда тот забывался и хотел за что-нибудь наказать тумаками.
    – Накажи, но не силой, – властно приказывала Найя, и грозный отец склонял перед нею голову.
    Она присутствовала в его жизни постоянно. Даже во сне ему казалось: она рядом, незримо, оберегая и поддерживая. Может, поэтому он бежал к ней, как псёнок, крутился под ногами, не требуя особого внимания, но всё же зная: Найя обязательно поговорит с ним, снова расскажет о непонятном и далёком небе.
    – Небеса щедры, – мурлыкала она и жмурила глаза, – без неба нет тверди. Не всё, что с них падает – благословение, но всегда неизбежность, которую стоит понять и принять. Временами с небес падает груз – особый знак для Зеосса. А ты тот, кто увидит его собственными глазами.
    – Я поймаю его? – спрашивал не раз, но Найя только улыбалась и качала головой:
    – Увидишь, ты его увидишь, глупый, и он станет твоей Обирайной. Не потеряй его, слышишь? Иди вслед, иначе небо заберёт тебя с собой.
    Наверное, он помнил все слова, что говорила ему Найя. Мог бы вытаскивать их из сумы своей души и перебирать как сокровища.
    – Я скоро уйду, – сказала она, когда ему исполнилось десять, и Файгенну показалось, что небо упало на голову, придавило тяжестью и мешало сделать вдох. – Все подумают: исчезла, но ты знай: меня просто больше нет. Не ищи, сынок, оттуда не возвращаются. Вероятно, это жестоко, но лучше не иметь иллюзий, чем питаться глупой надеждой.
    – Нет! – только и смог пискнуть он, но вложил в это крохотное слово столько боли и отчаяния, что темнота, колыхнувшись, раскрыла пасть и милостиво его сожрала.
    – Нет! – кричал и протягивал руки в бреду.
    – Нет! – вопил, когда прохладные руки стирали пот со лба и пытались влить через сжатые до боли зубы отвар от лихорадки.
    – Нет! – хрипел в агонии и видел тени, что приближались плотным кольцом и сжимали его в объятьях.
    Найя вынырнула из тьмы и оградила тонкой рукой от удавки, что уже почти задушила его. Улыбалась светло, как всегда, но уже была почти бестелесной, прозрачной насквозь: через её тело он видел пышные, похожие на сдобные булочки, облака.
    – Помни о небе, – прошелестела муйба сухими губами и растаяла.
    А он очнулся, раскрыл глаза. Рядом находились люди. Чёрный, как твердь, отец, пухлая зарёванная тётка Ули, прижимавшая к большой груди бледную Бруну, и ясноглазая незнакомка.
    – Пришёл в себя, – выдохнула она мелодично и провела прохладными пальцами по его лбу. – Значит скоро дело пойдёт на лад.
    – Нет, – заплакал Файгенн от боли, понимая, что перед ним – новая муйба, но вскоре уснул от слабости, а когда очнулся в следующий раз, больше не твердил неизменное «нет», а молчал, давая возможность жестокой Обирайне самой разобраться: жить ему или не стоит.
    Он никогда больше не спрашивал о Найе. Ни разу. И на сбивчивые попытки отца объяснить что-то, не откликнулся. Заткнул уши и помотал головой:
    – Не надо. Я знаю, – и стало ещё легче жить дальше.
    Когда Файгенну минуло двенадцать, сгинул отец. Ушёл на заработки и не вернулся. Вряд ли он забыл о своих детях. Что-то случилось – Файгенн это чувствовал.
    Последние два года они с Бруной жили у тётки – родной сестры отца. Той самой большегрудой Ули, что изредка помогала им. У тётки своих было пятеро, и два лишних рта она приняла с охами и ахами, больше из страха перед мнением горожан, чем из сердобольности или родственных чувств.
    Файгенн подрабатывал везде, где только мог. Не забывал тренироваться с мечом, как учил отец, но на детские забавы времени уже не оставалось. Ушли в сторону друзья, осталась только выматывающая работа да Бруна, что встречала его по вечерам. У неё – ясные глаза и улыбка ярче солнца. Говорили, она похожа на мать, но Файгенн не помнил лица той, что родила его когда-то. Бруна напоминала ему Найю.
    Виттенгарская муйба была права: небо таки позвало его, но так, что лучше бы он ушёл топтать Небесный Тракт. Файген стал жертвой небесной твари, и это уже не изменить. Файгенна спасли чужие люди и нелюди, и он знал: Обирайна сделала это для чего-то.
    Про небесный груз он подслушал у костра и не удивился. Даже тому, что грузом была девчонка. Она другая – он понял это, когда его вытащили из кокона, но ещё не догадался, что в ней не так. Но, уже зная, не собирался никуда уходить.
    Зачем? Здесь родной город и можно как-то жить. У него на руках маленькая сестрёнка, никому не нужная, кроме него. Но Обирайна в очередной раз щёлкнула Файгенна по носу.
    – Отдашь пацана – получишь деньги, – гундосил высокий стражник. – Подумай, я не тороплю. Ему всё равно не жить, загнётся рано или поздно, а так у тебя будет шанс поднять на ноги своих детишек.
    Тётка плакала. Она вообще была не злая – большегрудая Ули. Замученная только и пугливая, с очень слабенькой силой. Её не хватало даже на бытовуху, а о том, чтобы заработать, речи и не шло. Муж её, пройдоха и бабник, то появлялся, то исчезал. Иногда приносил деньги, а чаще – делал тётке очередного ребёнка и снова отправлялся покорять неведомые тверди Зеосса и его бесконечных прелестниц.
    – Я уйду, – сказал Файгенн тётке, как только она вошла и кинула на него воровато-алчный взгляд. – Уйду, – придавил он голосом, чтобы она прочувствовала каждое слово: – но если ты обидишь Бруну или попробуешь торговать ею, берегись. Потому что я вернусь, и тогда ты ответишь за каждую её слезинку.
    Ули вначале пугливо кивнула, а затем на её губах промелькнула кривая ухмылка, а в голове застучали колотушками гаденькие мыслишки.
    – А вот это ты зря. Не зли меня, Ули!
    Она, наверное, хотела язвительно спросить, а что будет-то, но не успела. Он выплеснул из себя всю ярость обид, что накопилось немало за два года.
    Задрожали миски и качнулся, жалобно охнув, плохонький домишко. Рухнул, развалившись на части, старый деревянный стол, а из вёдер выплеснулась вода – залила пол и забурлила, вспениваясь, как море, которое он никогда не видел.
    Он отстранённо смотрел, как колыхнулась тёткина грудь, слышал, как вырвался дикий вопль из её раскрытой широко глотки, и, закрывая глаза, пытался усмирить тёмные тучи, что рвались из груди и грозили разрушить всё.
    Улыбнулся страшно, сверкнув глазами из-под непокорной сизо-голубой пряди.
    – Забудь! – бросил резко. – Я передумал. И на версту не подходи к Бруне. Иначе пожалеешь!
    Выскочил из дома и вихрем понесся через город, боясь опоздать. Таким он и ворвался к ясноокой муйбе – дикий и задыхающийся от быстрого бега. Видел, как притихли детишки, как удивлённо посмотрела на него десятилетняя сестрёнка.
    Ясноокая Сиянна поняла всё без слов. Взяла его за руку и отвела в сторону.
    – Мне больше не к кому обратиться, – шумно пробормотал он, втягивая воздух в пересохшее горло. – Я не могу взять её с собой, но и у тётки оставить не могу. Прошу тебя: позаботься, пожалуйста.
    Он никогда и никого ни о чём не просил, а тут готов был упасть на колени, но делать этого не пришлось.
    Муйба кивнула и убрала прядь с его глаз.
    – Не беспокойся. Бруна останется со мной. Иди за своим небом, сынок.
    И тогда он понял: она знает. Развернулся и собрался бежать дальше, но обернулся и попросил ещё раз:
    – Не подпускай к ней Ули, ладно?
    Муйба широко улыбнулась, сверкнув крепкими зубами, и всплеснула руками:
    – Думаешь, она подойдёт к ней после твоей угрозы?
    – А вдруг? – Файгенн улыбнулся в ответ, понимая, что может уйти со спокойствием в душе.
    Он поманил Бруну пальцем, а когда егоза примчалась и упала в его объятья, прижал её к груди так сильно, что выбил из малявки дух.
    – Слушайся Сиянну, Бруна. Теперь ты будешь жить с ней.
    Он видел, как хлюпнули слёзы из глаз малышки. Вытер их осторожно пальцами и добавил так твёрдо, как только смог:
    – Я вернусь. Обязательно. Верь мне. Вернусь! Ты только жди меня.
    – Я дождусь тебя, Фай, – прошептала сестрёнка и обняла крепко-крепко, как только смогла.
    Он с трудом оторвал от себя детские ладошки и подвёл Бруну к Сиянне. Неловко пригладил сине-зелёную стружку мелких тугих завитков и, развернувшись, помчался прочь.
    – Только вернись, Фай, ты обещал! – несся ему вслед тонкий девчоночий голосок. Стегал его и придавал ускорения. Только бы не опоздать. Только бы не опоздать!

    Файгенн не опоздал. Сумел догнать чужаков уже за воротами. В какой-то момент показалось, что они отправят его назад, и от отчаяния он расплакался, как сопливый малышок. Но его взяли. Не расспрашивая и не устраивая испытаний.
    Файгенн старался быть полезным в пути, но чересчур не усердствовал. Небесную старательно избегал. И это его Обирайна?.. Найя, видать, смеялась над ним или не понимала, что говорит. Как может какая-то девчонка быть Обирайной? Разве что той, Единственной – ра