Последние дни. Том 1

Последние дни. Том 1

Аннотация

    Магический Король Запада убит в Калифорнии, и его убийца – одна из многочисленных личностей в голове Дженис Пламтри. Сид Кокрен – бывший винодел, который обвиняет в самоубийстве своей жены бога Диониса, – вместе с Дженис сбегает из психиатрической лечебницы. Из Лос-Анджелеса судьба ведет их в Сан-Франциско и долину вина, чтобы попытаться вернуть к жизни Скотта Крейна – убитого Короля-рыбака. Их преследуют призраки, гангстеры, маньяк-психиатр и даже сам Дионис. Остается только одно – спасти мир для того, чтобы просто выжить!
    Том 1 двухтомного издания.

Оглавление

Тим Пауэрс Последние дни. Том 1

    Tim Powers
    Earthquake weather
    Copyright © 1997 by Tim Powers
    © А. Гришин, перевод на русский язык, 2020
    © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
    Посвящаю Серене – ныне, и присно, и во веки веков
    И с глубокой благодарностью Крису Арене, Бонни Бейдноч, Джону Байереру, Джиму Блейлоку, Филу Дику, Руссу Гейлену, Тому Гилкристу, Дугу Гулету, Энн Джеймс, Дельфине Джозеф, Доротее Кенни, Джиму Круксу, Филу Мейсу, Дэвиду Мейсисэну, Китти Мишкин, Дэвиду Перри, Селене Пайерс, Брендану и Реджине Пауэрс, Ричарду Пауэрсу, Серене Пауэрс, Фреду Реймеру, Рэндалу Роббу, Жаку Садулю, Марсу Торресу, Рексу Торресу и Грегу Уэйду.
Ветреность во всех
Ее движеньях нежных и лукавых.
Противна мне и резвость языка,
Любому открывающая сразу
Путь к самым тайникам ее души.
Как стол, накрытый для гостей случайных,
Она добыча каждого пришельца.

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида» [1]
Представим, что мой мозг с моей душой
В супружестве. От них родятся мысли,
Дающие дальнейшее потомство.
Вот племя, что живет в сем малом мире.
На племя, что живет в том, внешнем, мире…
В одном лице я здесь играю многих,
Но все они судьбою недовольны.

Уильям Шекспир, «Ричард II» [2]
И доколь ты не поймешь:
Смерть для жизни новой,
Хмурым гостем ты живешь
На земле суровой.

Гете [3]

Пролог
Прискорбный удар

    Лас-Вегас. В новогоднюю ночь Боулдер-Сити содрогнулся от слабого землетрясения. Работники находящейся поблизости плотины Гувера сообщили, что почувствовали подземные толчки.
«Ассошиэйтед пресс», 2 января 1995 года

Глава 1

    Пандар: …она подошла и своей лилейной ручкой провела по его раздвоенному подбородку.
    Крессида: О Юнона, пощади нас! А кто же его раздвоил?
Уильям Шекспир, «Троил и Крессида» [4]
    В коридоре около туалетов надрывался телефон-автомат, но молодая женщина, только что поднявшаяся с места в обитой оранжевой клеенкой кабинке, немного постояла в явном недоумении, посмотрела, моргая, по сторонам и снова села, потуже натянув на плечи джинсовую курточку.
    Официант у стойки с любопытством поглядывал на нее. Она сидела перед окном, выходившим на восток, но, хотя небо за стеклом уже начало окрашиваться холодной голубизной, желтого света ламп, сиявших под потолком, вполне хватало, чтобы разглядеть часть ее лица, полускрытого растрепавшимися волосами. Официант подумал, что она выглядит встревоженной, и еще – с чего вдруг она решила, что звонок телефона-автомата может относиться к ней?
    Места у стойки, где в этот час обычно потягивали кофе с полдюжины завсегдатаев из местных, пустовали – но ведь местные вполне могли проспать первый день нового года и вновь объявиться здесь завтра с самого рассвета. Нынче утром посетители были представлены скандальными семействами, предпочитавшими сидеть в кабинках, – они ехали на каникулы по Сан-Диего-фривей и заглянули сюда, привлеченные светящимися рекламными щитами вдоль дороги от лагуны Батикитос на севере до лагуны Сан-Элихо на юге.
    Женщина в кабинке у восточного окна несомненно сама была когда-то официанткой – когда он принимал заказ, она говорила быстро и четко, указала все подробности, не дожидаясь его вопросов, и села так, чтобы не видеть перед собой кухню. И она определенно была голодна: заказала не только яичницу, но еще и яйца-пашот с беконом, и жареную картошку, и кофе, и апельсиновый сок, и сок «V8»[5].
    А теперь она подожгла что-то на своем столе…
    Официант с грохотом поставил ее заказ на стойку и поспешил по ковру к ее кабинке, но еще с полпути увидел, что лежавшая на столе книжка в мягкой обложке не горит, а лишь слегка дымится, и, прежде чем он успел подойти, женщина раскрыла книжку и плеснула воды из стакана на… недокуренную сигарету, подпалившую страницы!
    Телефон-автомат продолжал звонить, но лампы над головой на мгновение померкли, и официантка, сидевшая возле кассового аппарата, чуть слышно выругалась и хлопнула машинку по боку, поэтому никто больше не заметил задымившейся было книжки. Блондинка, уже захлопнувшая свое промокшее чтиво, покраснела и посмотрела на него с просительной улыбкой (ей, наверно, еще не было тридцати лет), и он ответил, сдержанно улыбнувшись.
    – Еще вчера это было бы легально, – сочувственно сказал он и, увидев ее смущение, добавил: – Еще семь часов тому назад на столах стояли пепельницы, и никому не приходилось прятать сигареты.
    Она кивнула, отодвинула от себя книгу и нахмурилась, как будто в глаза не видела этого предмета, пока он не задымился.
    – Совершенно верно, – сказала она. – По всей Калифорнии после полуночи запретили курить в ресторанах. – Она посмотрела мимо него со снисходительным видом, дескать, «не будем больше говорить о пустяках». – Где у вас телефон?
    – Э-э… – Он махнул рукой в ту сторону, где надрывался телефон-автомат. – Сами слышите. Но ваш завтрак уже готов, так что имеет смысл подождать.
    Она неловко выбралась из кабинки, пошатнулась и, утвердившись на ногах, сказала:
    – Я заказывала только кофе.
    Официант проводил ее взглядом. Левая нога у нее не гнулась, и он с тревогой подумал, что темное влажное пятно на бедре, обтянутом джинсами, не что иное, как свежая кровь.
    Она сняла трубку, не дожидаясь окончания звонка.
    – Алло! – И снова свет в ресторане на мгновение притух, а лицо женщины посуровело. Более жестким, ровным голосом, чем прежде, она сказала: – Сьюзен, разве мы с вами знакомы? Конечно, я скажу ему. А теперь не сочтите меня невежливой, но мне нужно сделать несколько звонков…
    Она повесила трубку, извлекла из кармана куртки горсть какого-то мусора, высыпала его на полочку рядом с телефоном, отыскала среди книжечек, спичек, саморезов для гипсокартона, клочков бумаги и крошек зеленой штукатурки четвертак, сунула его в щель и набрала местный номер.
    Простояв секунд десять с прижатой к уху трубкой, она заговорила своим новым, жестким голосом:
    – Привет. Это Летающая монахиня? – Она рассмеялась. – А то! Знаете, Сьюзен просила передать, что все еще любит вас. Но я звоню не поэтому. Я собираюсь заполучить «Фламинго»; вы же понимаете, о чем я, да? – Она терпеливо выслушала ответ, перебирая пальцами свободной руки кусочки штукатурки, выкрашенной зеленой краской. – Части четок часто чудом… в… черной чаше… что? Хранятся. Неплохая аллитерация, а? Я, собственно, что хочу сказать, сынок: не надейся, что все порушено. Кусок я сохранила, и тебе кранты. Нынче утром не трать время на статьи с первой полосы, а переходи сразу к комиксам и кроссвордам. – Повесив трубку, она облизала губы, поморщилась, будто съела что-то тухлое, решительно направилась к дамской комнате и толкнула дверь.
    Ступив на кафельный пол, она вынула из другого кармана пузырек листерина и, остановившись перед умывальником, отвинтила крышку, набрала жидкости в рот, пополоскала, глядя не в зеркало, а на хромированную поверхность крана, сплюнула и скорчила гримасу.
    Потом закрыла пузырек и поспешно вернулась к столу.
    Небо за окном уже настолько просветлело, что на стол легли тени от стоявших там исходивших паром тарелок, стаканов и чашек, и, пробравшись в кабинку, женщина хмуро посмотрела на обильный завтрак. Из открытой сумки она вынула официантский блокнотик для заказов и еще один флакон для полоскания рта, побольше, и на протяжении получаса, пока ела, непрерывно листала исписанные странички, хмуро разглядывая их и то и дело отвлекаясь, чтобы сделать глоток листерина. Яичницу она ела, держа вилку в левой руке, но когда перешла к яйцам-пашот, переложила ее в правую. Кассовый аппарат, стоявший у противоположной стены, то и дело барахлил, приводя кассиршу в отчаяние.
    Когда первые лучи солнца, выглянувшего из-за гор Вальесито, добрались до пастельных рисунков, висевших на противоположной стене, блондинка подняла правую руку, показала кулак новому дню, а затем убрала блокнот и жидкость для полоскания и вышла из кабинки, оставив двадцатидолларовую купюру на столе рядом с влажной и слегка обгоревшей книгой Иена Флеминга «На тайной службе ее величества».
    Официант был католиком и уловил фразу, которую она пробормотала, поравнявшись с ним: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Потом она резко толкнула входную дверь и вышла на улицу, где было холодно, несмотря на яркое солнце.
    Он смотрел в окно, как она дохромала по изрезанной длинными утренними тенями стоянке до маленькой белой «Тойоты», а потом вздохнул и отправил уборщика с тряпкой и моющим средством в кабинку, где она сидела, так как был уверен, что она измазала обивку кровью. «Там, где сидела эта тощая обжора», – сказал он уборщику.
    Она проехала по Лейкадия-бульвар на запад мимо старых бунгало, прятавшихся за пиниями и инжировыми деревьями, от новой приподнятой мостовой, потом пересекла железнодорожные пути и свернула направо, на широкую улицу, на разделительной полосе которой росли большие старые эвкалипты; миновав несколько кварталов с темными еще витринами магазинов, где продавались доски для серфинга и винтажная одежда, она еще раз свернула, теперь налево, в одну из улочек, взбиравшихся на горку, по другую сторону которой лежало море. Рокот мотора ее машины отдавался эхом от заборов и ворот закрытых гаражей.
    Участок на обращенной к морю стороне Нептун-авеню закрывала длинная стена из дикого камня, из-за которой выглядывали кроны перечных деревьев. Около въезда на частную подъездную дорожку, возле мощной сосны, оплетенной оранжевой рудбекией, женщина съехала на гравийную обочину и заглушила мотор. Ранним утром улица была пуста, если не считать пары густо покрытых росой автомобилей, припаркованных по сторонам дороги, и совершенно безмолвна – здесь не пела ни одна птица, и даже шум прибоя у подножия обрыва воспринимался как медленная, почти инфразвуковая пульсация.
    Она вылезла из машины с застывшей на лице злой ухмылкой и, выпрямившись, принялась расстегивать ремень джинсов, шепча себе под нос: «Не волнуйся, девочка, это лишь нога, только и всего! Нога – это же просто предупреждение, да и вообще, он сам однажды ранил себя в ногу только лишь для того, чтобы получить повод для разговора с какой-то леди, – да-да, взял и выстрелил себе в ногу этим самым гарпуном. Так что ему не привыкать, уверяю тебя». Она расстегнула «молнию» на ширинке и спустила до щиколоток джинсы, явив миру белые трусики с вышитой спереди красной надписью «ВОСКРЕСЕНЬЕ», а заодно и выкрашенный в зеленый свет двухфутовый трезубец, примотанный клейкой лентой к колену и бедру.
    Три острия короткого алюминиевого гарпуна не имели зубцов, а на древке толщиной с карандаш были вырезаны три диагональные канавки. Там, где острия упирались в загорелую кожу и оставили неглубокие порезы, обильно выступила кровь, и она не сдержала вздоха облегчения, когда размотала скотч и сняла с тела гарпун. Прижав его локтем к боку, она снова намотала скотч на бедро, чтобы прикрыть порезы, натянула джинсы и застегнула ремень.
    После этого она воткнула гарпун в землю, достала с заднего сиденья аккумуляторный шуруповерт «Макита» и кусок белой фанеры размером ярд на ярд с надписью, сделанной черными пластмассовыми буквами-наклейками; инструмент резко и коротко зажужжал, и на стволе сосны появилась табличка, гласившая:
    ПОКОЙСЯ С МИРОМ,
    «МАЛЕНЬКИЙ ХРОМОЙ МОНАРХ»,
    ПРАВИВШИЙ ЛЕЙКАДИЕЙ, А ДО ТОГО – САН-ДИЕГО, СОНОМОЙ, ЛАС-ВЕГАСОМ И ОТДАЛЕННЫМИ КРАЯМИ.
    Она немного постояла на покрытом росой гравии, держа в руке «Макиту», продолжавшую бестолково сверлить утренний воздух своим зудящим шумом, и глядя на табличку с тупым недоумением. Ее пальцы разжались, машинка упала на гравий и, наконец, затихла.
    Женщина вяло подошла к торчавшему из земли гарпуну, выдернула его и, обогнув сосну, направилась по немощеной подъездной дорожке прочь от улицы.

    Через пятнадцать минут в двухстах пятидесяти милях к юго-востоку землетрясение пошатнуло глубоко впившуюся корнями в землю громадину плотины Гувера (сорок пять миллионов фунтов стальной арматуры и четыре миллиона кубических ярдов бетона, которые уже шестьдесят лет перегораживают Блэк-Каньон в южной оконечности озера Мид); инженеры утренней смены, находившиеся в машинных залах внизу плотины, решили, что по шоссе, идущему по плотине, проехал какой-то сверхтяжелый автомобиль или что одна из гигантских турбин сломалась, не выдержав напора воды, мчащейся по громадным водоводам, вмурованным в гору с аризонской стороны. Отпускники, почивавшие в плавучих домах, проснулись в своих кроватях, а в близлежащем городе Боулдере более двухсот человек в панике позвонили в полицию.
    На Голливудском бульваре вышедшие с рассветом или еще не ушедшие проститутки и наркодилеры хватались за стены и паркоматы, чтобы не упасть, когда тротуары, и без того просевшие из-за ошибок при прокладке туннелей метро, внезапно опустились еще на полтора дюйма.
    На противоположной стороне автострады от Колмы, серого городка-некрополя на полуострове Сан-Матео, куда переместили все захоронения из близлежащего Сан-Франциско, беременная женщина, завернувшаяся в простыню и выкрикивавшая бессмысленные стихи по-французски, выбежала на проезжую часть 280-го шоссе.
    В районе Оушен-Бич, на западном побережье Сан-Франциско, внезапно налетевшая буря взбудоражила прибой, развела волнение с самых неожиданных углов и поломала длинные чистые линии волн. Несколько серферов, выбравшихся за границу прибоя, чтобы покататься в устрашающих зимних волнах, сдались и принялись изо всех сил грести обратно, торопясь выбраться на берег, а встревоженные, но очень старавшиеся казаться невозмутимыми люди, которые толпились возле минивэнов и пикапов на автостоянке Слот-бульвар, махали руками и уверяли друг друга: они не полезли в воду только потому, что предвидели возможное изменение погоды к худшему.
    В то утро такие же шквалы ломали и выворачивали с корнем деревья и в Юрике, на севере, и в Сан-Диего, на юге.
    И в спальне захудалого многоквартирного дома в Лонг-Бич, на юге Лос-Анджелеса, вскинулся, проснувшись, четырнадцатилетний подросток – вырвался из сна, в котором женщина отчаянно бежала через виноградник между рядами лоз, стискивая в руках оплетенный плющом посох, на конце которого каким-то образом держалась окровавленная сосновая шишка.
    Кути Хуми Салливан, потрясенный видением, сел в кровати и спустил ноги на деревянный пол. Его сердце все еще отчаянно колотилось, и левая рука онемела, хотя часовой ремешок на ней был затянут нетуго.
    Он посмотрел в окно, сквозь жавшиеся к стеклу ветки лантаны; рожковые деревья и укрытый чехлом вэн отбрасывали длинные тени на растрескавшийся асфальт, было слышно, как в кронах деревьев кричат дикие попугаи. Наверно, еще не было даже семи – он определенно проснулся первым из всех обитателей квартиры, – но теплый воздух был уже густо насыщен запахом подгоревшего кофе.
    – Зовите меня Витамин, – прошептал он, пародируя «Моби Дика», и зябко передернул плечами. Этой зимой он не мазал грязью ножки своей кровати и вчера за обедом съел несколько ломтей деликатесного ростбифа по-лондонски (ему даже позволили выпить бокал шампанского в полночь!), но все же он снова и совершенно явственно ощутил, что почти способен видеть все западное побережье Америки в какой-то недоступной зрению спектральной частоте (как будто его глаза смотрели и под землю, и в небо) и слышать биение сердец, всхлипы, тайные встречи и предательства через едва уловимую вибрацию пальм, ограничивавших обочины автострад, и горного шалфея, и сорняков с городских пустырей. А в глубине, под сознательным уровнем разума, он будто бы еле-еле, словно из дали, не измеряемой никакой мерой естественного пространства, слышал выкрики, и рыдания, и смех сущностей, не являвшихся частями его собственного существа. Ему уже доводилось испытывать подобное ощущение полного знания, но обычно это случалось в глубоком сне или в зыбком состоянии между бодрствованием и сном, однако сейчас он определенно не спал.
    Он поднялся и быстро, но тщательно оделся – кроссовки «Рибок», удобные джинсы, свободная фланелевая рубашка поверх повязки, обхватывающей нижние ребра, – и застегнул ремень лишь после того, как убедился, что перекрутил его лентой Мебиуса.
    Моргая спросонок, он позволил взгляду обежать комнату – трехсоткратный телескоп «Таско», стоявший в углу, черно-белый фотопортрет Томаса Эдисона в рамке на стене, папки для коллекции монет, письменный стол, на котором валялась небрежно брошенная одежда и, поверх нее, однополозные роликовые коньки.
    Он удивленно дернулся, и в следующий миг где-то за окном, во дворе, женский голос скорбно воскликнул:
    – Вот же черт!
    – Часики пошли по времени бара, друзья, – будто невольно прошептал Кути и, открыв дверь спальни, вышел в коридор, который вел к кухне и гостиной.
    По пути он услышал движение в спальне своих приемных родителей, но решил сначала узнать, что случилось, и лишь потом говорить с ними. Он поспешил ко входной двери, снял цепочку, в звенья которой были продеты перья, и отодвинул засов.
    Когда Кути переступил порог и прикрыл за собой дверь, хозяйка дома только-только вышла из-за угла – со двора, где находилась автостоянка для жильцов; по ее смуглому лицу катились слезы.
    – О, Кути! – воскликнула она. – Все чудища умерли!
    «Они умерли давным-давно», – подумал Кути, но сразу понял, что имела в виду хозяйка. Утренний воздух обжигал холодом его курчавые, влажные от пота волосы, но в ветре все еще ощущался ночной запах жасмина, и подросток чувствовал, что готов разрешить этот кризис.
    – Джоанна, покажите мне, что случилось, – мягким тоном сказал он.
    – Это там, возле мусорных баков и машины Пита. – Она тяжелым шагом двинулась обратно, туда, откуда пришла; халат развевался на ходу, открывая обтянутые лосинами икры. – Я вечером дала им нового гравия, – говорила она через плечо, – они не могли им отравиться?
    Кути вспомнил свой сон о женщине, бегущей через виноградник с окровавленным посохом, обвитым плющом, и, свернув вслед за Джоанной на залитую косыми лучами восходящего солнца автостоянку, сказал ей в спину:
    – То, что убило их, никак не связано с тем, что здесь происходит.
    По пятам за ней он приплелся на стоянку, похожую на шахматную доску из неровных квадратов асфальта и бетона, и, обойдя сзади накрытый тентом вэн, остановился рядом с домохозяйкой.
    Чудища, как она их всегда называла, определенно были мертвы. Три тела распростерлись на мостовой и ледяной травке, далеко высунув узловатые старые руки из грязных манжет рубашек, отороченных засаленной бахромой, раззявив рты, окруженные седыми посмертными бородами и бакенбардами; их глаза тупо пялились в небо сквозь подобранные на помойках очки.
    Кути тряхнул головой и неловко разодрал все еще непослушными пальцами курчавые волосы.
    – Ужасно, – сказал он. – И что же нам с ними делать?
    Джоанна шмыгнула носом.
    – Их нужно похоронить, да?
    – Джоанна, эти люди умерли давным-давно, – ответил Кути, – и это вовсе не их тела. Это вообще ничьи тела. Да коронер с ума свихнется, если они попадут к нему. Там и внутренних органов, в общем-то, нет, как у морского слизня… И я всегда думал, что скелеты у них устроены очень произвольно – глядя на то, как они ходят. Ходили. Сомневаюсь, что у них есть узоры на пальцах.
    Джоанна снова вздохнула:
    – Хорошо, что я успела на Рождество угостить их стеклянными конфетами.
    – Им понравилось угощение, – рассеянно сказал Кути. Покойный муж Джоанны (пусть они и не состояли в браке официально) имел обыкновение подкармливать этих несуразных существ, и последние годы Джоанна, в память о нем, покупала для них декоративные стеклянные конфетки и тому подобное. Они не были способны потреблять органическую пищу, потому что она попросту гнила бы в их декоративных желудках, но им как будто бы нравилось есть то, что походило на пищу.
    – Господи помилуй, – прозвучал мужской голос за спиной Кути, а женский продолжил: – От чего же они могли умереть?
    Кути обернулся к своим приемным родителям:
    – С добрым утром. Я рассчитывал, что успею прикрыть их брезентом, прежде чем вы встанете, и не портить вам настроение до кофе.
    Приемная мать посмотрел ему в лицо и перевела взгляд на его бок.
    – Кути, – сказала она, и ее плавное контральто вдруг стало резким от тревоги, – у тебя идет кровь. Я хочу сказать: сильнее, чем обычно.
    Кути уже и сам почувствовал, что от нижнего ребра распространяется горячее тепло.
    – Да, Анжелика, знаю, – ответил он и перевел взгляд на приемного отца:
    – Пит, давай пока что сложим этих повторных мертвецов к тебе в машину. А потом, думаю, лучше будет пойти к Джоанне и все обсудить… Сдается мне, что нам предстоит напряженный день. И тяжелый год.
    Обычно – почти всегда – он называл их «мама» и «папа», и то, что он обратился к ним по именам, сразу пресекло дальнейшие разговоры, и взрослые кивнули.
    – Сварю кофе, – сказала Анжелика и направилась к дому.
    Пит Салливан потер подбородок и сказал:
    – Пожалуй, возьмем в машине одеяло и отнесем на нем. Не хочется мне прикасаться к их… шкурам.
    До замужества Анжелика (ныне Салливан) носила фамилию Элизелд; у нее было худое вытянутое лицо с высокими скулами, как на картинах Эль Греко, а длинные прямые волосы были так же черны, как непокорная грива Кути. Войдя в кухню Джоанны, она поставила четыре кофейные чашки с водой в микроволновку, насыпала кофе в купленную по случаю ресторанную кофеварку, включила все это, торопливо собрала волосы в хвост и поспешила в кабинет управляющего.
    На захламленном столе чуть слышно гудел телевизор, но экран его был темным, и комнату освещало лишь желтое сияние, просачивавшееся сквозь пыльное, загороженное снаружи виноградными листьями окно, которое находилось почти под потолком. У противоположной стены стояла затертая тахта, и Анжелика изящно поднялась на нее и потянулась к висевшим выше книжным полкам.
    Выбрав несколько томов, она уронила их на диванные подушки, а заодно сняла и потемневшую от табачного дыма игрушечную свинку, спрыгнула на пол, резко втянула ноздрями воздух и поспешила обратно на кухню – но кофе даже и не собирался закипать.
    Тут в дверь резко и сильно постучали, она подскочила от неожиданности и, быстро повернувшись к двери, увидела Кути, глядевшего на нее сквозь затянутое москитной сеткой окошко в двери; подросток открыл дверь и вошел, а за ним Джоанна и Пит.
    – Нет, мама, ты живешь не по времени бара, – сказал запыхавшийся Кути. – Ты вздрогнула после того, как я постучал в дверь, и папа подпрыгнул после того, как я плеснул ему за шиворот холодной воды из шланга.
    Волосы Пита, в которых уже виднелась проседь, были влажными; он кивнул:
    – Ну, не сказать, чтобы сильно после.
    Джоанна с явной растерянностью уставилась на Кути, и он пояснил:
    – Жить по времени бара означает реагировать на события за мгновение до того, как они случаются, как будто ты вибрируешь в границах «сейчас», но чуть-чуть высовываешься за них. Это… сопереживательно индуцированный резонанс, означающий, что кто-то обращает на тебя внимание, разглядывает тебя магическим образом. – Он посмотрел на Пита и Анжелику: – Я перешел на время бара, как только проснулся. Когда Джоанна нашла чудищ, я вздрогнул за секунду до того, как она вскрикнула, а когда мы только что вернулись в квартиру, чтобы вымыть руки, я потянулся к телефону за мгновение до звонка.
    Кути и трое взрослых перешли из кухни в вытянутый полутемный кабинет Пита.
    – Звонила одна из твоих клиенток, – сообщил Кути Анжелике, – миссис Перес. Она сказала, что призраки ее бабушки и дедушки исчезли из железных котлов, куда ты их посадила, а котлы напрочь утратили магнитное притяжение. Ах да, еще я заметил, что из шкафа возле нашей двери исчезла фигурка вуду – цементный человечек с глазами и ртом из раковин каури.
    – Изваяние Элегуа? – произнесла Анжелика и словно без сил рухнула на кушетку. – Он… он же Владыка перекрестков… Что может означать его исчезновение? Он же весит фунтов тридцать, не меньше! Монолитный бетон! Кути, я ведь, кажется, не забыла умилостивить его на той неделе?
    Кути с мрачным видом покачал головой:
    – Ты облила его ромом, а я положил в шкаф вяленое мясо и дозатор с конфетами «Пец».
    Пит принюхался к затхлому воздуху кабинета:
    – Интересно, почему сегодня повсюду пахнет подгоревшим кофе?
    – Кути, – сказала Анжелика, – что сегодня происходит?
    Кути с видимым усилием взгромоздился на стол рядом с тихонько жужжавшим телевизором с темным экраном и вытащил рубашку из штанов – повязка, приклеенная к ребрам, окрасилась красным, и, пока все разглядывали его бок, струйка крови протекла из-под бинта и скатилась под ремень.
    – Левая рука онемела, – сказал он, сгибая и разгибая пальцы, – и пока мы носили мертвых чудищ, мне пришлось дважды отдохнуть, потому что в ногах силы не осталось.
    Он взглянул на свою приемную мать.
    – Сейчас середина зимы, – продолжил он невыразительным, но напряженным голосом. – В этот сезон мне иногда снится, что я способен чувствовать западное побережье Америки… Нынче утром… – Он помолчал и вскинул голову. – Хотя и до сих пор я испытываю это чувство наяву. Во сне я видел сумасшедшую женщину, которая бежала по винограднику, размахивая окровавленным жезлом, обвитым побегами плюща, с наколотой на конце сосновой шишкой. – Он опустил полы рубашки и небрежно заправил их за пояс. – Где-то очень сильно нарушилось равновесие сил – и кто-то обратил внимание на меня. Кто-то направляется сюда, и я сомневаюсь, что все хитрости «Солвилля» обманут этого «кого-то».
    – Сквозь них невозможно ничего увидеть! – истово заявила Джоанна. Ее покойный муж Соломон – Сол – Шэдроу купил этот дом в 1974 году, потому что его планировка путала экстрасенсорные поиски, и почти двадцать лет добавлял к зданию комнаты и целые крылья, перекладывал систему водопровода и электросеть, установил несколько десятков старомодных телевизионных антенн, на которые развесил для усиления эффекта стручки рожкового дерева, и искусственные зубы, и старые радиодетали; в результате получилось эксцентричное нагромождение построек, навесов, гаражей, труб и проводов. И даже теперь, через два с лишним года после его смерти, квартиранты называли несуразное старое сооружение «Солвиллем».
    Пит Салливан, являвшийся теперь и управляющим, и ремонтником дома, старательно поддерживал идиосинкразические строительные и ремонтные программы; теперь на его худом загорелом лице появилась мрачная улыбка.
    – И что же такое ты чувствуешь, сынок?
    – Это… – неуверенно начал Кути, блуждая несфокусированным взглядом по потолку… – я почти что вижу… колесницу… или… золотую чашу? – «Может быть, это карта Таро масти чаши в паре с картой колесницы из старших арканов?» – приближающуюся сюда. – Он взглянул на Джоанну и безрадостно улыбнулся: – Я думаю, что оно может найти меня даже здесь и что кто-то в нем едет или несет его.
    Анжелика сердито мотнула головой:
    – Кути, неужели дело в том, что это должно было случиться? Мы застряли здесь именно поэтому?
    – И по той же причине не пустились в бега, – подхватил Пит, – а закрепились на нашем плацдарме.
    – И Кути стал ийяво, – добавила Джоанна и кивнула в сторону кухни. – А из обломков, оставшихся после землетрясения от дома с привидениями, было построено это здание. И…
    – Кути вовсе не ийяво, – перебила ее Анжелика, произнеся это существительное женского рода, заимствованное из языка йоруба, как ругательство. – Он не прошел инициацию кариоча. Пит, объясни ей.
    Кути посмотрел на своего приемного отца и улыбнулся.
    – Да, – мягко сказал он, – объясни ей, папа.
    Пит Салливан вынул из кармана рубашки пачку «Мальборо» и откашлялся, прочищая горло.
    – М-м… Во Франции есть город Невер… – обратился он к жене, явно придумав какой-то каламбур.
    Она рассмеялась, хоть и было заметно, что через силу:
    – Я знаю, что «верю» и «не верю» – не аргументы. И какое отношение вера имеет к тому, о чем я говорю? Кариоча – очень специфический ритуал, с бритьем головы, шрамами на скальпе, с обязательным участием троих специально посвященных барабанщиков, играющих на священных барабанах бата, – и ничего из этого с Кути не делалось!
    – Согласно букве закона – да, – ответил Пит и, вытряхнув из пачки сигарету, заставил ее подлететь в воздух и перевернуться над тыльной стороной ладони, – но как насчет духовной стороны вопроса? – Он чиркнул спичкой, втянул облачко дыма и зажал горящую палочку в кулаке, который, когда он разжал пальцы, оказался пустым. – Посуди сама, Анжи, ведь, если отбросить формальности, суть обряда кариочи заключается в том, что к человеку в голову подсаживают живого и бодрого духа, верно? И все равно, как называть его – призраком или оришей. Но после этого человек, побывавший его носителем… э-э… становится другим. Так что ты сама отлично можешь рассказать, в каком состоянии пребывал Кути, когда мы нашли его два года назад. Полагаю, он сейчас не омо, потому что ориша покинул его голову добровольно… но ведь все это с мальчиком действительно случилось.
    – Я видела его, когда он был montado, одержимым, – сказала Джоанна, – на этой самой кухне, с тем телефоном и yerba buena y tequila[6]. Он, ориша нашего мальчика, обладал великим ashe – силой и удачей – и сумел сделать из ароматной травки, водки и точилки для карандашей телефон, по которому можно было говорить с умершими. – Она посмотрела на него и досадливо улыбнулась: – Так что, Кути, твоя голова и правда уже не девственна.
    – В этом, Джоанна, больше правды, чем поэтического преувеличения, – согласился Кути и спрыгнул со стола. – Да, мама, это ощущается примерно так. – Голос звучал нетвердо, однако ему удалось сохранить уверенный вид, когда он жестом окровавленной руки обвел дом и окружавший его участок. – Именно поэтому мы находимся здесь и я есть то, что я есть. – Он устало улыбнулся и добавил: – Поэтому твой мексиканский колдун заставил тебя дать своей магической лавочке такое неприятное название. И это место лучше всего подходит для того, чтобы встретить приближающееся. «Солвилль» не может спрятать нас, но это укрепленная позиция. Мы можем… принять их, кто бы они ни были… дать им аудиенцию.
    Анжелика сидела на диване и листала страницы потрепанного экземпляра «Избранных молитв» Кардека. Среди книг, которые она сняла с полки, были «Одо-магнетические письма» Рейхенбаха, тетрадка со спиральным скреплением с рукописной копией шекспировской пьесы «Троил и Крессида» и «Cunjuro del Tobaco»[7] Гульермо Сенисы-Бендиги.
    – Далеко они отсюда? – резко спросила она, не отрывая взгляда от книги. – Откуда они движутся? Из Лос-Анджелеса? Нью-Йорка? Тибета? С Марса?
    – Эта… штука… на побережье, – ответил Кути и зябко передернул плечами. – На ю-юге отсюда, и движется она на север. То ли по Файв-фривей, то ли по Пасифик Коаст-хайвей.

Глава 2

Ведь в этот месяц не пускают кровь.

Уильям Шекспир, «Ричард II» [8]
    Прикрытые решеткой часы высоко на стене показывали ровно одиннадцать; большинство пациентов уже поплелись вслед за сестрой, державшей в руке зажигалку, к двери во двор, направляясь на пятнадцатиминутный перекур, и доктор Арментроут обрадовался возможности оставить телевизионный холл на попечение медсестры, заступившей на выходные. При первом взгляде на просторную солнечную комнату с традиционными кушетками и приделанными к стенам телевизорами могло показаться, что здесь должно пахнуть мастикой для паркета и мебельной полиролью, на деле же воздух здесь всегда был насыщен тяжелым кухонным духом, в котором сегодня до сих пор ощущались чеснок и подгоревшее масло от лазаньи, подававшейся вчера на ужин.
    Он шел по коридору к своему кабинету, а за спиной у него надрывался общий телефон; вероятно, каждый пациент считал, что звонить могут кому угодно, только не ему, и никто, похоже, не собирался снимать трубку. Арментроут точно не собирался; он был чрезвычайно взволнован тем, что сегодня утром не состоялось того ужасного телефонного звонка по домашнему телефону, который будил его каждое утро; стоявший рядом с кроватью телефон прозвонил, как обычно, но на сей раз, к великому счастью, в трубке была только тишина – и, черт возьми, он ни в коем случае не собирался снимать трубку ни с какого звонящего телефона, если не был обязан отвечать по нему. Решительно игнорируя убывающий шум, Арментроут посмотрел сквозь армированное стекло окошка в двери своего кабинета и лишь после этого повернул ключ в верхнем из двух замков, хотя опасность того, что кто-то из пациентов заберется в кабинет, была практически исключена; он, естественно, никого не увидел и, когда повернул ключ во втором замке, а на притолоке загорелась красная лампочка, толкнул дверь – комнатушка, разумеется, оказалась пуста. По выходным интерн, с которым он делил помещение, не приходил, и Арментроут принимал пациентов в одиночку.
    Это устраивало его куда больше.
    Он пристроил свою внушительную тушу в кресле и взял папку с анамнезом новой пациентки, встреча с которой была у него запланирована в ближайшие пятнадцать минут, – тучной, несмотря на юность, девушкой с неутешительным индексом состояния в двадцать единиц и диагнозом «биполярное аффективное расстройство» и «маниакально-депрессивный психоз». Сегодня ему предстояло дать ей стакан воды с четырьмя миллиграммами желтого порошка бензодиазепина, который мгновенно и полностью растворялся, не имел вкуса и должен был не только успокоить больную и повысить внушаемость, но также заблокировать прохождение нервных импульсов, отвечающих за запоминание, – она не запомнит ничего, что произойдет во время сегодняшнего приема.
    «Девчонка! – думал он, рассеянно разминая в шагу своих мешковатых брюк. – Ожирение! Мания! Ну что ж, через несколько дней она вернется домой, совершенно здоровая, и никаких маниакальных проявлений у нее больше не случится, мне же предстоит удовольствие, при котором я добавлю глубины, резкости и по меньшей мере несколько минут к своей жизни. И все будут довольны».
    Свободной рукой он отбросил в сторону несколько страховидных рисунков, прикрывавших ряд кнопок быстрого набора на телефонном аппарате. Когда девчонка явится, он поднимет трубку и нажмет кнопку, чтобы телефон зазвонил в конференц-зале, где он оставил старого доброго (и надежного!) Лонг-Джона Бича, который там бормочет ерунду и корчит гримасы, сидя в кресле около телефона, – хотя, возможно, если сегодняшнее отсутствие ужасного пробуждающего звонка было знамением нового времени, волшебным даром нового года, у Арментроута больше не будет необходимости в помощи Лонг-Джона Бича.
    Звонок телефона, стоявшего на столе, вырвал доктора из блаженных грез, и на лбу, под валиком седых волос, закрепленных лаком, внезапно выступил холодный пот. Он медленно протянул руку, беззвучно произнося губами: «Нет, нет, только не это», и поднял трубку.
    – Доктор Арментроут, – так же медленно сказал он, с трудом набрав воздуха для этих слов.
    – Док, – послышался в трубке слабый голос, – это говорит Тейлор Гамильтон. Дежурный сержант управления шерифа округа Сан-Маркос. Я звоню по телефону-автомату из вестибюля черного хода.
    От облегчения у Арментроута тут же расслабились окаменевшие скулы, и он, заулыбавшись от вновь нахлынувшего возбуждения, взял авторучку. Несколько лет назад ему удалось наладить среди полицейских, медиков «Скорой помощи» и всевозможных подсобных служащих психиатрической системы по всей Южной Калифорнии выявление «50–51» – таким кодом в полиции обозначали лиц, принудительно задерживаемых на семьдесят два часа по подозрению в психическом расстройстве.
    – Тейлор Гамильтон, – повторил Арментроут, записав имя на клейком листочке, и продолжил, стараясь не выдать голосом нетерпения: – Так… У вас что-то новое?
    – Дамочка, у которой все именно так, как доктор прописал, – ерническим тоном, но явно нервничая, сообщил Гамильтон. – Головой ручаюсь: окажется, что она сбежала от вас не далее как вчера.
    Арментроут уже достал с полки над столом форму сообщения о побеге и даже успел проставить в графе дату: 31-12-94.
    – Готов поставить, – продолжал Гамильтон, – тысячу долларов, что она сбежала от вас.
    Авторучка Арментроута подскочила над бумагой.
    – Это большие деньги, – сказал он с сомнением в голосе. Тысяча долларов! К тому же он терпеть не мог, когда информаторы слишком уж откровенно выказывали свою меркантильность. – Почему вы решили, что она… из моих?
    – Так как же еще-то? Она позвонила нынче утром по 911 и заявила, что убила человека на поле, поблизости от пляжа в Лейкадии, полчаса назад, прямо на рассвете проткнула его гарпуном для подводной охоты (нет, вы только представьте себе!), но когда наряд отвез ее на то место, где, по ее словам, она совершила преступление, там не оказалось ни тела, ни стрелы, ни крови; они доложили, что поле заросло цветами и виноградом, по которым определенно никто не ходил по меньшей мере сутки. Она говорила, что убила там короля, которого звали (вы не поверите!) Летающей монахиней. Ну, чистая шиза ведь, правда? Ребята решили, что вся ее история натуральная галлюцинация. Она плакала не переставая, с тех пор как позвонила в 911, из носа у нее все время шла кровь, и она твердила, что какой-то парень ей зубы пересчитал, хотя ни ушибов, ни порезов не показала. И еще (нет, вы только послушайте!), когда ее в первый раз хотели привезти в участок для допроса, патрульная машина не завелась, и им пришлось «прикуривать» от другой, а когда мы с ней говорили уже тут, свет то и дело мигал, и мой слуховой аппарат отключился.
    Арментроут задумчиво нахмурился. Электромагнитные возмущения указывали на одно из диссоциативных расстройств – психогенную амнезию, фугу, деперсонализацию. Это были самые «вкусные» болезни из тех, которые он мог лечить… если, конечно, не считать излечения кого-нибудь от самой жизни, что было проблематично с этической точки зрения и в любом случае слишком сильно сказывалось…
    Он поспешно отогнал воспоминания об утренних телефонных звонках.
    «Но тысяча долларов! Этот Гамильтон просто жадная свинья. Все это затевалось отнюдь не ради денег!»
    – Я не… – начал было Арментроут.
    «Но ведь она сошла с ума этим утром, – подумал он. – Это вполне могло быть реакцией на то же самое, чем бы оно ни было, что избавило меня от этого невыносимого звонка, который столько раз меня будил. Эти несчастные, страдающие от психозов, часто наделены сверхъестественными психическими способностями, а если у нее расстройство множественной личности, то она должна быть способна воспринимать широкий спектр магических явлений. Если я обследую ее, то, может быть, удастся выяснить, что за чертовщина происходит. Пожалуй, имеет смысл обзвонить всех моих осведомителей и поручить им отслеживать любые случаи помешательства, проявившиеся сегодня утром».
    – …вижу причин, которые помешали бы вознаградить вас за нее тысячей долларов, – закончил он фразу, продолжая хмуриться при мысли о сумме. – У вас есть возможность приватно принять ориентировку по факсу?
    – Давайте через десять минут, ладно? Я устрою, чтобы около машины никого не было, а как только бумага остынет, замажу дату и сделаю вид, будто нашел ее во вчерашней рассылке.
    Арментроут взглянул на часы и снова склонился над бланком ориентировки для полиции.
    – Имя и описание?
    – Дженис Корделия Пламтри, – продиктовал Гамильтон. – У нее было с собой действующее водительское удостоверение; я его отксерил. Готовы? DOB 9/20/67…
    Арментроут принялся аккуратно заполнять ячейки в форме ориентировки на беглых пациентов. Сегодня утром подросток с манией, на бензодиазепине, а вскоре еще и пациентка с множественным расстройством такой силы, что действует и на постоянный, и на переменный ток… у которой, помимо всего прочего, может найтись объяснение тому, что он, по крайней мере сегодня утром, оказался свободен от внимания недовольных призраков и обрывков призраков!
    Перед доктором вырисовывалась картина удачного года, несмотря даже на то, что в нем прошло всего одиннадцать часов.
    Повесив наконец телефонную трубку, он снова посмотрел на часы. Оставалось пять минут до того времени, когда нужно будет отправить факс, и до времени, назначенного для приема девчонки с биполярным расстройством.
    Он покрепче уперся ступнями в пол под креслом, встал, громко закряхтев, подошел к длинной кушетке, которую не было видно сквозь окошко в двери, и убрал оттуда стопку папок и коробку с пластиковыми кубиками «лего». Расчистив место, он не без вожделения подумал о том, как будет проходить лечение девушки. Как он «вспашет почву» и «засеет семена» ее выздоровления. И это будет настоящее лечение, столь же несомненное, как и хирургия, а не унылое, без толку терзающее совесть психотерапевтическое вышивание. Арментроут никогда не видел проку в извлечении на свет старых провинностей и сожалений.
    После этого он отпер верхний ящик шкафа для документов и немного выдвинул его. Внутри лежали два предмета… две коробки, оклеенные темно-красным бархатом.
    В одной находился видавший виды, но все же полированный «Дерринджер» 45-го калибра, за который он полтора года назад отдал сто тысяч долларов; в два его кургузых ствола можно было зарядить как кольтовские пулевые патроны 45-го, так и дробовые 410-го калибра. Какой-то медиум-спиритуалист отыскал пистолетик на Найнс-стрит в центре Лас-Вегаса еще в 1948 году, и ряд документов позволял почти с уверенностью предположить, что выстрелом из этого оружия был кастрирован проживавший там могущественный французский оккультист; Арментроуту было также известно, что из него в октябре 1992 года, в Делавэре, застрелилась женщина, которая незадолго до этого его купила. Вероятно, от него в разное время пострадали и другие люди. Считалось также, и вроде бы не без оснований, что этот пистолетик мог стрелять сквозь магическую защиту, отклоняющую пули обычного оружия: оккультист-француз был окружен множеством всевозможных защит, но изувечил его выстрелом не кто иной, как его жена, мать его детей, которая, следовательно, сама находилась внутри этой защиты и могла ранить его, – таким образом, пистолет перенял ее «особое положение» и теперь определенно мог стрелять сверхъестественным эквивалентом тефлоновых пуль.
    Арментроут никогда не стрелял из него и точно знал, что он не потребуется при общении с юной девушкой, страдающей биполярным расстройством.
    А вот вторую бархатную коробочку он вынул из ящика.
    И осторожно перенес на кофейный столик. В коробке лежали двадцать карт Таро из колоды, нарисованной в Марселе в 1933 году. В 1990 году Арментроут заплатил за них сан-францисскому букинисту четыреста тысяч долларов. Двадцать карт – это менее трети колоды, и в этой трети отсутствовали такие могущественные карты, как Смерть и Башня… Зато она принадлежала к невероятно редкой Ломбардской нулевой колоде, которую нарисовали художники из уже распущенной тайной гильдии, прошедшие болезненную инициацию, и изображения на этих картах почти невыносимо пробуждали в сознании изначальные юнговские архетипы.
    Содержимое этой коробки он использовал много раз – приводил в чувство кататоников, просто подержав перед их остекленевшими глазами карту Справедливость, восстанавливал рассудок недифференцированных шизофреников, показывая им Луну, пресекал острые пограничные расстройства, лишь взмахнув Повешенным, а несколько раз индуцировал настоящую гебефреническую шизофрению у пациентов с простым неврозом при помощи Дурака.
    Для сегодняшней девицы с биполярным расстройством он для начала попробует Умеренность – крылатую деву, переливающую воду из одного кувшина в другой.
    А сам он постарается на карты – все равно какие – не смотреть. Приобретя колоду, он заставил себя внимательно изучить изображение на каждой – переживая все глубинные взрывы, которые они, казалось, производили в его сознании, стискивая кулаки, когда чуждые образы взмывали на его сознательный уровень, словно взлетающие над водой глубоководные чудовища.
    Какими бы ни были прочие результаты этого опыта, после него идентичность личности Арментроута убавилась, и поэтому ему не грозила опасность привлечь внимание своего… да любого призрака Среднего Запада… Но локально он тогда представлял собой шумный водоворот в потоке психоэнергии, и следующие три дня его телефон звонил в любое время, и в трубку громко кричали призраки Южной Калифорнии, а через несколько недель он заметил, что его волосы стали совершенно седыми.
    «И сейчас, – подумал он, взяв форму ориентировки о побеге и повернув кресло к факсу, – мания этой девочки-подростка, как прядь непослушных волос под расческой, примнется давлением изображения на карте, и я отрежу от нее этот кусочек… и проглочу его сам».
    Она уже стояла перед дверью; он снял телефонную трубку, нажал кнопку мгновенного вызова и тяжело поднялся, чтобы впустить девушку в кабинет.

    В районе Лонг-Бич, в многоквартирном доме, который жильцы издавна именовали «Солвиллем», у Анжелики Салливан выдалось хлопотное утро: ей хотелось позаботиться о Кути, но выяснилось, что на ее время претендуют и другие.
    В прошлом году она повесила над дверью офиса управляющего домом вывеску – поневоле, так как название для своего бизнеса выбирала не она…
    «TESTÍCULOS DEL LEÓN – BOTÁNICA Y CONSULTORIO»[9]
    И похоже, каждый клиент, когда-либо приходивший сюда за консультацией, сегодня счел нужным пришкандыбать лично или по крайней мере позвонить по телефону; по большей части это были латиносы и чернокожие – посудомойки, горничные из мотелей и садовники, у которых был перерыв на ланч, или закончился рабочий день, или вовсе не было работы, и почти все они сбивчиво благодарили за то, что нынче, приблизительно на рассвете, избавились от разнообразных хворей, из-за которых когда-то впервые обращались к Анжелике за помощью. Большинство упомянуло о том, что их разбудило землетрясение, хотя в новостях по радио, которое включила Анжелика, о нем не упомянули ни разу.
    Многие из посетителей считали, что это избавление следует оформить благодарственным обрядом, и поэтому Анжелика, призвав на помощь Кути, Пита и Джоанну, изо всех сил старалась соблюсти этикет. Выступая в роли curandera[10], она заваривала в чайниках мятный чай, разливала его во всевозможные сосуды и подавала повсюду, где только можно было пристроиться с напитком, а Джоанна даже раскопала несколько старых кофейных чашек своего покойного мужа, все еще окрашенных в красный цвет от коричного чая, который предпочитал Сол Шэдроу; как maja[11] Анжелика зажгла все veladores, свечи в стеклянных стаканах с наклеенными снаружи образами святых, в качестве костоправа, обливаясь потом, разминала обновленные безболезненные спины и плечевые суставы; в это время на стоянке шесть человек в одних трусах забрались в детский надувной бассейн, который Кути наполнил из шланга водой, разболтал в нем меда и набросал бананов, чтобы провести ритуал омовения от невзгод.
    Исцеления от импотенции, запоров, наркомании и любых других болезней, похоже, были дарованы оптом с восходом солнца, и, несмотря на неоднократные заверения Анжелики в том, что она здесь совершенно ни при чем, стол в кабинете Пита был теперь завален монетами; какая бы сумма ни насчитывалась в этой куче денег, она делилась на сорок девять, ибо сорок девять центов – единственная цена, которую мир духов разрешил Анжелике взимать за свои магические услуги.
    Но некоторые из ее клиентов (например, тот, кто первым позвонил с утра Питу) были недовольны, обнаружив, что духи их покойных родственников исчезли из железных емкостей – тормозных барабанов грузовиков, хибати, голландских печей, – в которых обретались с тех самых пор, как Анжелика собрала и заточила их, одного за другим, на протяжении последних двух с половиной лет; конфеты, оставленные для этих духов минувшей ночью, определенно никто не трогал, а окрашенные петушиной кровью китайские колокольчики, подвешенные к этим обиталищам, сегодня не зазвонили. Анжелика смогла лишь сказать этим людям, что их родственники, судя по всему, наконец-то свыклись с мыслью о переходе на небеса. Это объяснение оказалось убедительным.
    Других, у кого обнаружились сходные проблемы, было не так легко успокоить. Издалека, ни более ни менее как из Альбукерке, позвонили в панике местные santeros[12], чтобы спросить, не заметила ли Анжелика, что ее камни ориша потеряли свою ashe, жизненную силу, а она смогла лишь с недоумением подтвердить это и рассказать, что у нее самой вдобавок ко всему исчезла цементная фигура Элегуа, стоявшая около входной двери, а когда солнечные тени на кухне доползли до крайней границы на вытоптанном желтом линолеуме и начали отступать назад, до Анжелики дошли первые вести о бандитской войне в переулках Лос-Анджелеса и Санта-Аны, о стычках, начавшихся из-за того, что сегодня куда-то подевались palo gangas, которые служили сверхъестественными телохранителями торговцев героином и крэком.
    – Они тоже были призраками? – поинтересовался Пит. Он внес в кухню кастрюлю, полную мелких монет, и услышал, как Анжелика отвечала на последнее такое сообщение.
    – Gangas? – Анжелика в сотый раз повесила трубку и отбросила со лба влажные от пота выбившиеся пряди черных волос. – Конечно. Paleros[13] помещают фрагменты человеческих останков в котел, и дух становится их рабом на все то время, что они держат его под контролем. То создание, что донимало нас в девяносто втором году, было как раз одним из них. Помнишь, оно все время хохотало и болтало по-испански в рифму?…
    – Как же, парусиновая сумка, набитая волосами, – кивнул Пит, – с приколотой наверху бейсболкой «Райдерс». – Он с усилием поднял кастрюлю и высыпал ее содержимое в железную бочку, которую приволок всего час назад, но она уже на треть заполнилась мелочью. – Буду рад, когда такие штуки запретят.
    Кухня и офис, а теперь еще и автостоянка пахли мятой, и пивом, и потом, и горящим свечным воском, но сквозь все это пробивался запах подгоревшего кофе. Анжелика принюхалась, с сомнением наклонила голову и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут в кухню ворвалась седовласая матрона, благоговейно несшая на ладони четвертак, два десятицентовика и четыре пенни.
    – Gracias, сеньора Суливан, – сказала старуха, протягивая монеты Анжелике.
    Анжелика уже не помнила, за какую помощь благодарит ее эта женщина – то ли за изгнание призраков, то ли за исцеление от кишечного недомогания, то ли за счастливое избавление от постоянных ночных кошмаров.
    – Нет, – сказала Анжелика. – Я не…
    Но вслед за старухой уже ввалился мужчина в комбинезоне механика.
    – Миссис Салливан, – сказал он, отдуваясь, – ваши amuletos подействовали – моя дочь больше не видит в доме дьяволов. Как раз на этой неделе на работе подошла моя очередь на cundida, и я могу заплатить вам двести долларов…
    Анжелика качнула головой и протестующе выставила руки. Она знала, что такое cundida – то же самое, что «черная касса», когда несколько сослуживцев в каждую зарплату откладывают некоторую сумму, в результате чего получается довольно приличный фонд, который по очереди достается каждому из участников; в кругах новых иммигрантов из Латинской Америки, не представляющих себе, что такое банки и для чего нужно открывать там счета, cundidas были наилучшим способом накопить.
    – Я не сделала ровным счетом ничего, – объявила она, повысив голос. – И не платите мне за свое счастье – цену за него уже заплатил кто-то другой.
    «И кем же мог быть этот кто-то другой?» – добавила она про себя.
    – Но я должен заплатить, – тихо возразил мужчина.
    Воинственно вздернутые плечи Анжелики опустились.
    – Ладно, – сказала она, выдохнув. – Если мне доведется встретиться с вашим благодетелем, я передам ему то, что получила от вас. Но вы дадите мне ровно сорок девять центов, не больше и не меньше.
    В 1993 году, на рождественской неделе, Анжелика наконец-то – в возрасте тридцати пяти лет – полетела в Мехико, где взяла напрокат автомобиль и проехала больше сотни миль на юг, до городка под названием Сьюдад-Мендоса. В беднейшей его части, именуемой Колония-Либерасьон, до сих пор жили ее родственники по одному из дедов; представившись местным старейшинам и погостив на Рождество у кого-то из дальней родни, она получила указание, как найти дом старика по имени Эстебан Сандоваль, который, как ее уверили, являлся самым могущественным mago к югу от Матамороса. В обмен на прокатный автомобиль и голографическое изображение птички, которое Анжелика вырезала из одной из своих банковских карточек, Сандоваль согласился помочь ей дополнить и упорядочить знания и подтвердить ее соответствие той специальности, которая ее выбрала годом ранее.
    Сандоваль три месяца наставлял ее в практической части старинной народной магии, сохранившейся как santeria,brujeria и curanderismo, а в ночь перед тем, как посадить на автобус, в котором она должна была преодолеть первый этап далекого обратного пути к своей новой – американской – семье, он призвал несколько оришей, невидимых существ, являющихся чем-то большим, чем призраки, и меньшим, чем боги, и передал ей от них ее ita, правила, которыми ей отныне и впредь предстояло руководствоваться при занятиях магией. В число этих обязательных положений входило не слишком приличное название, которое она должна была дать своей лавке, и ограничение любых гонораров суммой в сорок девять центов.
    Именно столько Пит Салливан взял у каждого из двоих клиентов и, пройдя через кухню, бросил монеты в бочку с мелочью.
    Кути теперь стоял в проеме открытой двери в кухню на фоне красочно одетых клиентов Анжелики, которые отплясывали под пальмами, на чьих стволах тоже плясали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны; его глаза были широко раскрыты, а на руке, прижатой к боку, виднелась свежая кровь.
    – Мама, папа, – сказал он, – они уже совсем рядом – квартал или два.
    Пит вытолкал старуху и механика из кухни в забитый людьми кабинет управляющего и, повернувшись к Кути и Анжелике, поднял полу не заправленной в брюки рубашки и показал им черную обрезиненную рукоять пистолета 45-го калибра, торчавшую из-за пояса.
    Оружие – Анжелика знала – было заряжено патронами «Эльдорадо старфайер» с экспансивными пулями, которые она окунула в omiero, настой мяты и олеандра, а Пит тщательно выгравировал на нержавеющей стали дульного среза микроскопическими буквами надпись «Л. А. мы дым ал».
    – Возьми его, Анжелика, – сказал он напряженным голосом. – Вряд ли я нынче утром смогу даже удержать его: сегодня руки полностью принадлежат Гудини.
    Анжелика шагнула вперед, вытянула пистолет из-за ремня Пита и убедилась в том, что он заряжен и поставлен на предохранитель. Потом она сунула его за пояс своих джинсов и прикрыла блузкой.
    Кути кивнул:
    – Мы примем их любезно, но не будем забывать об осторожности.
    Из-за открытой кухонной двери Анжелика услышала приближающийся с улицы нестройный рокот, как будто толпа неумелых барабанщиков вразнобой колотила во множество ритуальных барабанов bata, и получалось это у них так плохо, что ориши наверняка с негодованием отвергли бы эту, с позволения сказать, музыку; выйдя наружу, она решительно прошла на залитую солнцем подъездную дорожку и увидела, как большой угловатый ярко-красный пикап повернул с улицы и медленно, дергаясь, пополз по пологому склону туда, где она остановилась. Боковым зрением она увидела, что слева от нее уже стоял Кути, а справа – Пит, и взяла их за руки.
    Красный грузовичок, гремя и подпрыгивая, остановился, не доехав до них пары ярдов. Он был покрыт пылью и испещрен потеками, но все это не скрывало красной окраски, и Анжелика заметила, что на расстоянии примерно фута машину окружает аура, мерцающая, как слой нагретого воздуха, и что сквозь нее листья рожкового дерева, растущего по другую сторону дорожки, показались серыми.
    Что-то лязгнуло, водительская дверь со скрипом отворилась, и на тротуар спрыгнул поджарый мужчина – по виду сверстник Пита; Анжелика решила, что его потертая обувь и джинсы лишь на первый взгляд кажутся повседневными, а на худощавом загорелом лице, насколько можно было разглядеть сквозь пышные неухоженные усы цвета табака с пеплом, застыло напряженное и настороженное выражение.
    – В чем мы видим проблемы? – нараспев произнес он, и, по крайней мере, в его голосе и во взгляде прищуренных карих глаз угадывался юмор.
    Медленно открылась пассажирская дверь, и на поросшую травой обочину подъездной дорожки сошла беременная женщина, одетая в измятый белый льняной сарафан. Она тоже выглядела измученной; ее белокурые волосы были собраны на затылке в простой непритязательный «конский хвост», но Анжелика подумала, что даже сейчас эта женщина прекраснее всех, кого ей приходилось когда-либо видеть.
    – Проблемы у нас могут быть только те, – ровным голосом ответил Пит, – которые вы привезли с собой. Кто вы такие?
    – Верно подмечено, – заметил усатый и спокойно кивнул. – Насчет того, что мы привезли с собой. Прошу прощения, я Архимедес Мавранос, а эта леди – Диана Крейн. – Он посмотрел мимо Анжелики и вскинул бровь. – И, конечно же, просим прощения за то, что нарушили ваше веселье.
    Анжелика оглянулась и поняла, что большинству посторонних толпа, собравшаяся на их стоянке, должна была показаться по меньшей мере странной: коленопреклоненные старухи, возносящие благодарственные молитвы, мужчины и женщины, делающие вид, будто плавают, или вышагивающие гусиным шагом, или размахивавшие наподобие регулировщика на перекрестке руками и всячески сгибавшие избавленные от боли конечности, и эти шестеро совершенно голых мужчин, собравшихся у маленького надувного бассейна…
    – Мы всего лишь смиренно ищем, – продолжил Мавранос, сделавшись совершенно серьезным, – мужчину с незаживающей раной в боку.
    Выдержав короткую паузу, Кути выпустил руку Анжелики и поднял окровавленную ладонь, а потом, медленно, как будто решив сдаться полицейскому и показывая тому имеющееся оружие, задрал рубашку и продемонстрировал пропитанную кровью повязку.
    – Ребенок! – воскликнул Мавранос и бросил уничтожающий взгляд на Пита. Он пристально вгляделся в Кути и шагнул вперед. Анжелика уронила правую руку на выпиравшую из-под блузки рукоять пистолета, но пришелец опустился перед Кути на колени и взял левую руку подростка мозолистой загорелой ладонью.
    – Ты перекрутил часовой ремешок, как ленту Мебиуса? – мягко сказал он. – Тебе это больше не поможет, сынок. Делая это теперь, ты всего лишь закрываешь себя от себя же. – Произнося эту фразу, он успел расстегнуть ремешок и положил часы в карман рубашки Кути. – Если ты понимаешь, о чем я. О, да у тебя и ремень так же перекручен. Это исправляй-ка сам. Боже мой, мальчик, – с этими словами он, тряхнув головой, легко поднялся на ноги, – обе ноги и левая рука! Ты, наверно, чувствуешь себя слабым, как новорожденный котенок.
    Кути, похоже, растерялся, словно по ошибке зашел в женскую уборную. Он поспешно выдернул ремень из брюк, расправил сделанный виток и снова заправил его в шлевки. Потом он указал на машину и угрюмо спросил:
    – Почему ваша тачка цвета крови?
    Беременная женщина, так и стоявшая возле двери, закрыла глаза, а Мавранос скрестил руки на груди и несколько раз кивнул.
    – Понятно, заходим издалека. Ты, значит, выбираешь легкий путь, а мне остается ползти по уши в грязи, так, что ли? О нет, мальчик, это был не тот вопрос!
    Он повернулся и направился к так и оставшейся открытой водительской двери, и Анжелика понадеялась было, что эти двое (и все то, что они привезли в машине) сейчас укатятся прочь, но Мавранос лишь наклонился и извлек баночку пива «Курз», из которой, судя по тому, как он держал ее в руке, неторопливо возвращаясь обратно, уже успел отпить половину.
    Сделав глоток, он снова заговорил:
    – Но раз уж ты спросил… Эта леди и ее подруга выкрасили машину в красный цвет в Великую среду 1990 года в Лас-Вегасе, чтобы обмануть полицию (как кровь агнцев на дверях в Египте, верно?), и с тех пор машина с-понтом-анно становится красной каждый год на Святую неделю. А вообще-то она синяя.
    – Но ведь сейчас не Святая неделя, – возразил Пит, – а Новый год.
    – О, поверьте, эта несуразность не ускользнула от моего внимания, – ответил Мавранос. Он снова посмотрел на Кути и нахмурился: – А ведь ты пару лет назад был уличным попрошайкой в Лос-Анджелесе, да? С чернокожим стариком и собакой. Разве не тебе я дал пять долларов?
    Глаза Кути широко раскрылись, а потом сузились в слабой, смущенной улыбке.
    – А ведь верно. И машина была синей.
    – Именно, – согласился Мавранос. – И помню, я еще тогда увидел, что на твоей голове должна быть корона. Можно было догадаться, что сегодня мы отыщем именно тебя. – Он нагнулся, поставил банку на асфальт, выпрямился, смачно плюнул в раскрытую ладонь и сильно стукнул по плевку кулаком; брызги полетели в сторону кухни, и он впервые посмотрел на чудной старый дом.
    Его взгляд остановился на вывеске над дверью.
    – А ведь я, – негромко сказал он, – несколько лет назад встрял в историю, связанную с тестикулами Леона.
    Анжелика, несмотря на все свое напряжение, тоже смутилась.
    – Льва, – поправила она. – Всем consultorios дают названия, связанные со смелыми животными: отвага леопарда и тому подобное. Это… традиция.
    Мавранос перевел взгляд на нее, его глаза сверкнули было, но тут же обрели свой обычный насмешливый прищур.
    – Что поделать, мэм, мы, куда ни глянь, попадаем в паутину традиций. Так вот, случайная… траектория моей слюны указала на ваш дом. Вы дадите моей компании позволение войти внутрь?
    Анжелика вдруг осознала, что в старом красном грузовичке находится кто-то еще, кто-то, занимающий центральное положение во всей этой истории (больной, или раненый, или даже мертвый), и тут же ей очень захотелось, чтобы никто из этих пришельцев не попал внутрь «Солвилля». Судя по всему, они не могут это сделать без прямого позволения… и она открыла было рот, чтобы отказать…
    Но Кути заговорил раньше.
    – Я господин этого дома, – сказал подросток. – И я даю вашей компании позволение войти.
    Анжелика резко повернулась к Кути; она почувствовала, что ее щеки краснеют.
    – Кути, что ты… – Тут она осеклась и молча, удрученно выдохнула.
    Лицо Кути под лохматой шапкой черных волос сделалось худощавее и взрослее, но извиняющаяся улыбка, адресованная ей, была теплой, полной сыновней любви и детской печали.
    Мавранос жестко ухмыльнулся.
    – Мэм, что вы собирались мне сказать, я знал заранее, – пророкотал он. – Ну, ладно… К мальчику уже вернулись силы, и он, наверно, сможет помочь мне и этому джентльмену с переноской. – Он поднял с мостовой банку, допил пиво и бросил пустую банку в траву. Потом тихо, пожалуй, обращаясь к самому себе, сказал: – Но почему мальчик не мог спросить меня, чья это машина?
    И снова Анжелика открыла рот, чтобы что-то сказать, но Мавранос жестом попросил ее помолчать.
    – Спорное положение и риторический вопрос, – сказал он. – Но, полагаю, так всегда бывает.
    – По крайней мере, дайте мне сорок девять центов, – сказала Анжелика.
    «Если эти люди заплатят мне и, таким образом, станут моими клиентами, – думала она, – нас могут защитить ориши, если, конечно, здесь остались хоть какие-нибудь ориши и если после всего, что случилось сегодня, мое ita хоть что-нибудь значит».
    Мавранос сонно улыбнулся и вытащил из кармана горстку мелочи.
    – Смотрите-ка, – сказал он, – точно, – и бросил четвертак, два десятицентовика и четыре пенни в ее дрожащую протянутую руку. Потом посмотрел мимо Анжелики на Кути и Пита: – Не поможете, парни? Дайте-ка я открою заднюю дверь.
    Он тяжелой походкой побрел вдоль машины, побрякивая ключами в кармане джинсовой куртки, а Кути и Пит тревожно переглянулись и направились за ним.

Книга первая
Добраться до лодок

    Это видение мелькнуло перед ним и пропало, словно исчез след горячего дыхания с потускневшего зеркала, стоявшего за нею, в резной раме из черного дерева, изображавшей целый лазарет убогих черных купидонов (иные были без голов, и все калеки), предлагавших черные корзины с обгорелыми фруктами каким-то черным божествам женского пола…
Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах» [14]
Троил: Не волнуйся, я сдержусь.
Во всяком случае, хочу сдержаться.

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида» [15]

Глава 3

    – Словом, – сказал Сидни, – время теперь такое отчаянное, что приходится играть в азартные игры и ставить отчаянные ставки. Пускай доктор играет наверняка, а я буду играть на проигрыш.
Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»
    В конце концов Дженис Корделия Пламтри очутилась в кресле, стоявшем в телевизионном фойе.
    Ей случалось навещать людей в больницах, где линии на линолеумном полу вели куда-то – «Идите по желтой линии, и попадете в акушерское отделение», ну или куда-то еще, – но черные линии на сером линолеуме медицинского центра «Роузкранс» водили вокруг по большой неровной петле, в которой зияли удручающие прогалы на перекрестках коридоров. Может быть, здесь суть была в том, чтобы можно было самостоятельно выбрать место назначения – телевизионное фойе, пост дежурного медика или твоя «комната» с двумя незаправленными кроватями, без ванны и даже умывальника и с незапирающейся дверью.
    В коридорах и фойе имелись окна из армированного стекла, но из них были видны только огороженные дворики, покрытые в это предвечернее время густой тенью и совершенно пустые, если не считать легких столиков и мусорных контейнеров с куполообразными крышками и распашными дверями; туда по большей части было невозможно попасть.
    Висевшие по стенам блеклые репродукции акварельных изображений цветов были забраны плексигласом, а не обычным бьющимся стеклом. Она не могла припомнить, каким образом выяснила это, вроде бы она ни разу не прикасалась ни к одной из этих картинок за… девять дней – столько времени она уже провела здесь.
    – Думаю, что он похож на вас, – продолжал доктор Арментроут. Тучный седовласый психиатр подтащил свое кресло к тому, в которое рухнула она, когда все же сошла с петли, прочерченной на полу, и ввалилась в телевизионное фойе. Он говорил с ней уже минуту или две, но она смотрела мимо него.
    За спиной Арментроута, в подвешенном к стене (выше человеческого роста) прикрытом прозрачным плексигласовым щитом телевизоре Хамфри Богарт, сверкая зубами, безжалостным тоном говорил толстяку: «Нам не обойтись без козла отпущения». Цвета на экране не было, и все персонажи – и Толстяк, и Богарт, и Джоэл Кэйро, и «стрелок» – были черно-белыми, как воспоминания о ком-то.
    Пламтри пошевелилась в кресле, обитом клеенкой, и плотнее закутала колени джинсовой курткой, но не отводила глаз от экрана. Убийство, судя по всему, уже свершилось, и козел отпущения должен был смениться.
    – Ну что еще? – спросила она и рассеянно добавила: – Кто похож на меня?
    – Кокрен, тот мужчина, которого доставили из норуолкской больницы, – сказал Арментроут. – Его жена погибла в минувшее воскресенье, в первый день Нового года, – на рассвете завернулась в простыню, обмотала голову плющом и выбежала прямо под машины на 280-м шоссе, в округе Сан-Матео. – Пламтри не повернула головы и не сказала ни слова, и доктор продолжил после короткой паузы: – Она была беременна, и плод тоже погиб; как вы думаете, это важно? На прошлой неделе он отвез прах в ее родовое поместье, во Францию. Судя по всему, у него там случился острый приступ паранойи, а потом еще раз, когда он сошел с самолета уже в Лос-Анджелесе.
    – Вот-вот-вот! – сказала Пламтри.
    – Что случилось тем воскресным утром? – спросил психиатр таким непринужденным тоном, будто задавал ей этот вопрос по меньшей мере ежедневно.
    – Жена этого парня бросилась под автобус, – резким тоном бросила Пламтри, – сами же сказали. Кокошка.
    – Как вы меня назвали, Дженис? – осведомился доктор, чуть повысив голос.
    – Да не вас, а его. Разве вы сами не так его назвали?
    – Кокрен.
    Арментроут пошевелился, клеенчатое сиденье его кресла громко скрипнуло, и Пламтри ухмыльнулась, не отрывая взгляда от экрана.
    – Кокрен, – громко повторил Арментроут. – А почему вы сказали, что это был автобус? Ведь я не говорил, какая ее сбила машина. Почему же вы решили, что это был автобус?
    Телеэкран померк было, но тут же вспыхнул снова.
    Показывали фильм с Хамфри Богартом; по-видимому, «Мальтийский сокол» – Пламтри узнала Элайшу Кука, Мэри Астор и Сидни Гринстрита. Она удивилась тому, что фильм шел в цвете, но быстро сообразила, что теперь чуть ли не все старые кинофильмы раскрасили. Она не могла вспомнить, сколько времени просидела тут, глядя на экран, и растерялась, когда, посмотрев в сторону, увидела в соседнем кресле доктора Арментроута. Распрямила согнутые ноги и вытянула их вперед – так, чтобы пятки тапок упирались в пол, а носки торчали вертикально вверх.
    – Так, что вы говорили, доктор? – бодро спросила Пламтри. Не в последнюю очередь для того, чтобы оттянуть продолжение разговора; она вынула из кармана рубашки пластиковый флакон листерина, отвинтила крышку и сделала глоток.
    На высоко подвешенном экране Богарт соглашался на предложение Питера Лорре сдать героиню Мэри Астор полиции. «В конце концов, – сказал Богарт, – это же она убила его». Потом он промямлил что-то насчет миль и лучника. «Неужели жертву убили издалека стрелой? Разве она находилась так далеко, что ее нельзя было достать копьем?»
    Но Пламтри уже видела этот фильм, и действие должно было развиваться совсем не так: они ведь решили повесить всех собак на героя Элайши Кука. Наверно, по телевизору показывали другую версию, какой-нибудь режиссерский перемонтаж.
    Пламтри посмотрела по сторонам (куда бы сплюнуть), ничего не нашла и неохотно проглотила полоскание.
    – Извините, я отвлеклась, – сказала она Арментроуту. Посмотрела еще раз на экран и добавила: – Я люблю фильмы с Богартом, а вы?
    Арментроут нахмурился в явном замешательстве.
    – Но почему же вы сказали об автобусе?
    – «Не спрашивайте – почему», – весело ответила Пламтри, процитировав недавний рекламный слоган «Будвайзера».
    Все персонажи фильма всполошились, услышав стук в дверь. Пламтри вспомнила, что действие происходит в Сан-Франциско, – стук в дверь мог означать что угодно. Она вскинула палец, призывая к молчанию, и уставилась на экран.
    Раскрашенный Богарт поднялся и открыл дверь – в коридоре стояла Мэри Астор, игравшая, по-видимому, собственную сестру-двойняшку. Нет, сегодня определенно показывали какую-то необычную версию фильма. Впрочем, не исключено, что она хорошо известна: возможно, альтернативные версии имеются у самых разных фильмов. У двойняшки Мэри Астор, остановившейся в дверях, на голове была капитанская фуражка, бушлат был испещрен пятнами засохшей крови, на бледном лице застыло напряженное выражение – по всем признакам, она была мертва, но она открыла рот и бесполым монотонным голосом произнесла: «Прошу прощения. Мадам позабыла, что мы договорились нынче вечером играть вместе».
    Богарт на мгновение застыл, но тут же повернулся и взял двумя руками газетный сверток, лежавший на столе, похожем на алтарь; Гринстрит и Лорре ничего не сказали, когда Богарт вручил его мертвой Мэри Астор: они явно не хотели оставлять отрезанную голову убитого короля у себя. Живая Мэри Астор сидела на диване и остановившимся взглядом созерцала своего мертвого двойника, застывшего в дверях.
    Новые наручные часы Пламтри бибикнули три раза. Она даже не взглянула на них.
    Арментроут усмехнулся:
    – Дженис, вы обзавелись пейджером?
    Пламтри повернулась к нему и улыбнулась.
    – Это мой zeitgeber, – сказала она. – Его дал мне доктор Мьюр. Zeitgeber в переводе с немецкого означает «податель времени». Доктор Мьюр считает, что…
    – Он не доктор, а всего лишь интерн. И ваш лечащий врач не он, а я. – Доктор Арментроут резко наклонился вперед и посмотрел на ноги Пламтри. – Скажите-ка, Дженис, это Мьюр привязал зеркало к вашему колену? – Его добродушного настроения как не бывало. – Это для того, чтобы он мог заглядывать вам под юбку?
    Пламтри немного задержалась с ответом, и изображение в телевизоре задрожало, но уже в следующий миг она укоризненно улыбнулась ему.
    – Конечно, нет, какая глупость! – Она наклонилась и размотала пластиковую ленту, которой к колену был привязан двухдюймовый металлический диск. – Утром у меня была дюжина таких; наверно, я просто забыла отцепить это. Они нужны для… – Она умолкла на секунду, а потом горделиво произнесла: – …для инфракрасной системы анализа движения. Доктор Мьюр посадил меня перед компьютером и велел выполнить тест, и, пока я занималась этим, компьютер измерял… сколько я двигаюсь. У меня были движения даже по пятьдесят миллиметров за секунду! Докт… мистер Мьюр полагает, что у меня разлажены циркадные ритмы. Zeitgeber настроен так, чтобы подавать сигналы каждые пятнадцать минут и таким образом поддерживать у меня… чувство времени. Когда «сейчас».
    Арментроут откинулся в кресле.
    – Когда «сейчас», – повторил он и через несколько секунд указал на телевизор. – Вы за разговором пропустите ваш фильм с Богартом.
    – Все равно он уже кончается, – ответила она.
    Он открыл было рот, но передумал и сказал явно не то, что собирался:
    – Но, Дженис, ведь у вас и так есть разные zeitgeber. Я заметил, что вы берете с собой в кровать первую страницу газеты, так что наутро знаете, какой наступил день, и редко говорите «привет» или что-то в этом роде, не взглянув на часы или в блокнотик, который носите в своей сумке.
    Ее часы снова запищали, и телевизионный экран потемнел.
    Пламтри напряженно выпрямилась; ее часы почему-то производили шум – она чувствовала вибрацию на запястье. Она не прикасалась к ним и не смотрела на них. Возможно, им полагалось производить шум. Нужно будет проследить.
    Доктор Арментроут все так же сидел рядом и испытующе разглядывал ее.
    – Итак, – сказал он, – чувствуете ли вы какой-нибудь прогресс после двух лет лечения?
    У нее похолодело в животе, но, глубоко вздохнув и быстро поморгав, она удержала наворачивавшиеся на глаза слезы. «Все в порядке, – сказала она себе. – Это все равно что повторно пережить похороны тети Кейт».
    – Кажется, да, – невозмутимо ответила она.
    – Дженис, я обманул вас, – сказал на это Арментроут. – Вы находитесь здесь всего девять дней. Но ведь вы поверили мне, да?
    – Мне послышалось, что вы сказали «длительного», – прошептала она. Ее часы продолжали пищать. Доктор ничего не говорил по этому поводу. Может быть, сегодня всем пациентам раздали эти дурацкие пищащие часы – как часть терапии по выправлению мозгов. Чтоза чушь!
    В конце концов Арментроут перевел взгляд с лица Пламтри куда-то за ее плечо.
    – А вот и мистер Кокрен, – сказал он и, деловито поднявшись на ноги, расправил полы своего длинного белого халата. – Как раз вовремя, для того чтобы провести групповое занятие по самооценке. Возможно, он расскажет нам что-нибудь забавное о своем пребывании во Франции. – И спросил, не опуская взгляда: – Дженис, вам доводилось бывать во Франции?
    Она пожала плечами.
    – Не удивлюсь, если да.
    Она повернулась в кресле и, прищурившись, взглянула на мужчину, стоявшего рядом с доктором Мьюром возле сестринского поста. Ей показалось, что новый пациент немного похож на Богарта, донельзя утомленного Богарта: рослый, но заметно сутулящийся, неловкий, встревоженный на вид, с темными волосами, небрежно зачесанными назад так, что вдоль пробора торчали вихры.
    Она улыбнулась, и телевизор снова включился, и она задумалась о том, кем может быть незнакомец, стоящий около сестринского поста. Ожидали ли психиатры нового пациента? Останется ли он здесь?
    – Не удивлюсь, – сказала она, смутно сознавая, что повторила слова, которые кто-то произнес здесь совсем недавно.
    – Костыль? – произнес доктор Арментроут.
    Кокрен опустился в кресло и, моргая, смотрел на доктора, который подсел к столу и листал бумаги в папке сопроводительных документов, доставленных вместе с Кокреном из Норуолкской психиатрической больницы.
    Сначала Кокрен отправился вместе с ним якобы в зал для собеседований, который оказался попросту каким-то подсобным помещением, где громоздились один на другом множество пластмассовых стульев, стояла классная доска и огромная устаревшая микроволновая печь, а за столом сидел один из пациентов, лысый, круглолицый однорукий пожилой человек, который, когда Арментроут попросил его уйти, начал ухмыляться и цитировать куски из Безумного чаепития «Алисы в Стране чудес», так что доктор сдался и увел Кокрена по коридору к своему запертому кабинету.
    Теперь же Арментроут вздернул кустистые брови и постучал пальцем по стопке бумаг:
    – Почему здесь написано «Костыль»?
    – О, это прозвище, – ответил Кокрен. – Еще с тех пор, как я ребенком сломал ногу.
    – Значит, у вас одна нога короче другой?…
    – Нет, доктор. – Арментроут не сводил с него глаз, и Кокрен беспомощно продолжил: – Э-э… я просто прихрамываю немного в плохую погоду.
    – Значит, прихрамываете в плохую погоду… – Арментроут перевернул листок. – В воскресенье на Вигнс-стрит вас, похоже, хромота не донимала. Разбив витрину в винном магазине, вы помчались прочь, как олимпийский чемпион, и полицейским пришлось потрудиться, чтобы поймать вас. – Он вновь посмотрел на Кокрена и улыбнулся. – Наверно, погода тогда была хорошей.
    Кокрен умудрился изобразить слабую улыбку:
    – В ментальном смысле – плохой. Я подумал, что увидел человека в винном магазине.
    – Наверно, так оно и было.
    – Я имею в виду – определенного человека, которого уже встречал в Париже. Всего за пару дней до этого. Его звали Мондар… если только мне все это не померещилось – встреча с ним и все прочее. И он превратился в быка, то есть у него голова стала бычьей, как у минотавра. Я отразил все в этих записках и рассказал доктору в «Метрополитен». И я подумал, что эта женщина-полицейский, – он невесело усмехнулся, – хочет убить меня, разорвать на куски и отдать ему мою голову. – Он тяжело вздохнул. – Как она?
    – Вы выбили ей два зуба. Следовательно, ативан и галоперидол… я вам отменю, если вы будете хорошо себя вести.
    – Скажу честно, доктор, я не знаю, смогу ли хорошо себя вести. В воскресенье на Вигнс-стрит я совершенно не намеревался впадать в безумие.
    – Итак, в промежутке между рейсами вы покинули аэропорт. Ведь вы же планировали пересесть на рейс в Сан-Франциско, верно? А сами выбросили все свои документы.
    – М-м… тогда это показалось мне очень важным. Полагаю, я решил, что он может найти меня… что он нашел меня в том винном магазине.
    Арментроут кивнул:
    – И вы, значит, уже видели этого человека.
    – Да, во Франции. В Париже. В пятницу.
    – Нет, я имел в виду… да где же это? – Доктор отлистал назад несколько страниц. – Четыре года назад, в конце апреля 1990 года. И тоже на Вигнс-стрит – н-да… как раз после «припадка», случившегося с вами во время медового месяца.
    Сердце Кокрена вдруг заколотилось, он захотел вцепиться в подлокотники, но руки не повиновались.
    – И это тоже был он? – прошептал он. – Тогда, в тот раз, на нем была деревянная маска. Но… да, пожалуй, и тогда это был он. Вот это да! – Он помотал головой и повторил дрожащим голосом: – Вот это да… Вы, ребята, тут сильны. Я и забыл, что это случилось на той же самой улице Лос-Анджелеса. Наверно, и полицейский протокол с того раза сохранился, да?
    – Что случилось во время вашего медового месяца?
    – Я… я спятил. Мы поженились шестого апреля девяностого года в одном заведении на Стрип, и…
    – Стрип? Вы имеете в виду Сансет-бульвар?
    – Нет, это Стрип в Лас-Вегасе, Лас-Вегас-бульвар. Мы…
    – Правда? Ну-ну-ну! А я решил, что вы поженились в Лос-Анджелесе!
    – Нет, в Лас-Вегасе. И…
    – Во «Фламинго»?
    – Нет. – Кокрен снова поморгал, глядя на доктора. – Нет, в некой венчальной часовне под названием «Трой и Кресс».
    – О, еще лучше! – радостно воскликнул Арментроут. У толстячка-психиатра был такой вид, будто ему хотелось захлопать в ладоши. – Но я лучше помолчу. Продолжайте.
    – Я не выдумываю. Это должно быть в ваших бумагах.
    – Не сомневаюсь, что вы говорите чистую правду. Дальше, пожалуйста.
    «Психиатры!» – сказал себе Кокрен, пытаясь придать своей мысли оттенок насмешливой бесшабашности.
    – И наутро, прямо на рассвете, в субботу, под самой нашей дверью заревел автомобильный сигнал – оглушительно заревел; при часовне был мотель, и комнаты располагались прямо за ней. Это потом мне сказали, что всего-навсего гудел автомобиль. Но я был с тяжелого похмелья, и, может быть, не протрезвел еще, и увидел во сне громадного мужчину в маске, который ревел, как лев, и разрушал дом, где был заперт, одной только силой воли. Оглушительный шум. А потом он вырвался на свободу и мог сделать что угодно.
    Арментроут кивнул и вскинул брови.
    – И мы покинули Вегас. Я был в панике. – Он посмотрел на психиатра. – У меня случилась паническая атака… – добавил он, жалея, что не удалось произнести эти слова более решительным тоном. – Нине пришлось вести машину всю дорогу через пустыню Мохаве. – Он поднял правую руку. – Я боялся, что мы, если за руль сяду я, заедем бог знает куда. Когда мы добрались до Калифорнии, я все же сел за руль… и нас занесло в Лос-Анджелес… на, как я теперь понимаю, Вигнс-стрит.
    – Где вы и увидели его.
    – Совершенно верно. На противоположной стороне улицы. На нем была деревянная маска, и он… манил к себе, как Грегори Пек со спины Моби Дика. – Кокрен поднял взгляд, увидел, что психиатр смотрит на него, и пояснил: – В кино.
    – И тогда вы тоже ударили кулаком по стеклу витрины и поранили запястье осколком. Полицейские решили, что вы сделали это намеренно, и написали в своем заключении о попытке самоубийства в состоянии психического обострения.
    – Я не пытался покончить с собой, – возразил Кокрен. – Прошло, правда, почти пять лет, и я не поручусь за точность, но думаю, что я хотел отрезать себе правую руку.
    – О, достаточно.
    Арментроут отодвинул папку с бумагами, встал и перешел к шкафу, стоявшему у дальней стены. Он выдвинул верхний ящик и вернулся к столу, держа в руках блокнот на пружине и две изящные шкатулки, обтянутые пурпурным бархатом. Вновь усевшись за стол, он положил шкатулки возле телефона так, чтобы Кокрен точно не смог дотянуться до них, и резко откинул крышку блокнота.
    – Вы женились шестого апреля, – сказал он.
    – Д-да, – растерянно ответил Кокрен.
    – Очень интересно! Неделей позже там многие сошли с ума… Вернее, на плотине Гувера, но это совсем недалеко оттуда. К большинству из них рассудок вернулся уже на следующий день, но два джентльмена упали с нижнего фаса плотины и разбились насмерть. – Он откинулся в кресле и улыбнулся Кокрену. – У нас тут проживает женщина, у которой в апреле 1990 года в Лас-Вегасе тоже случился нервный припадок (пятнадцатого числа, в Пасхальное воскресенье).
    – Э-э… она тоже лишилась рассудка в Лос-Анджелесе?
    – Да. Вернее, неподалеку, в Лейкадии… Впрочем, это уже почти Сан-Диего. Но девять дней назад она позвонила в полицию и сообщила, что убила человека. Сказала, что это был король и что она убила его стрелой для гарпунного ружья. Вы верите в призраков?
    – Черт возьми, конечно, нет! – сердито бросил Кокрен и покачал головой. – Извините… я думал, что вы будете показывать мне пятна Роршаха или заставите истолковывать пословицы, как делали в Норуолкской больнице. Нет, я не верю в призраков.
    – Вам случалось видеть что-нибудь такое, что вы сочли бы сверхъестественным?
    – Ну, не далее как позавчера я видел на Вигнс-стрит, как человек превратился в быка.
    Арментроут несколько секунд смотрел на него без всякого выражения.
    – Вы перешли ко враждебному настрою.
    – Нет. Извините, я…
    – Только что вы были готовы к сотрудничеству. С вашей нынешней повышенной лабильностью вы не сможете плодотворно работать в группе.
    – Чем? – спросил Кокрен, не понимая, почему его сочли дерзким.
    – Вам показали вашу «комнату»? Рассказали, где кафетерий, душевая?
    – Да.
    – Тот однорукий человек, которого я не мог уговорить выйти из переговорной, – ваш сосед по комнате. Джон Бич, но мы все называем его Лонг-Джон. Я почти уверен, что это не настоящее его имя; вероятно, он выбрал его лишь потому, что его нашли в Лонг-Биче. Он у нас с ноября девяносто второго года.
    Кокрен чувствовал себя опустошенным; оставалось надеяться, что однорукий не станет цитировать «Алису в Стране чудес» непрерывно.
    – Он будет с вами в группе. И Дженис Пламтри – та самая женщина, с которой случился приступ в Вегасе в девяностом и которая считает, что девять дней назад убила короля. Вы можете тоже принять участие. Если вы проявите излишнюю импульсивность или разрезвитесь, я попрошу вас уйти.
    «Разрезвлюсь?» – подумал Кокрен, невольно представляя себе звериные головы с клыками и рогами на каменном полу старой коптильни.
    Арментроут повел его обратно по коридору в телевизионное фойе, но Кокрен приотстал в дверях, а доктор прошагал по блестящему навощенному полу и опустился в одно из покрытых чехлами кресел, стоявших вокруг стола для заседаний близ окна. За столом уже сидели четверо мужчин и две женщины; от входа в зал можно было рассмотреть только их силуэты, и Кокрен подумал, что, пожалуй, пора уже включить свет или задернуть занавески, потому что предвечернее солнце заливало комнату горизонтальными оранжевыми лучами сквозь кусты, вившиеся за армированными стеклами.
    – Мои гражданские права грубо нарушены, – резко говорила сидевшая за столом молодая женщина. – Я ничего не подписывала, и меня удерживают здесь против моей воли. Сколько насчитают в Сан-Диего за девять дней на муниципальной автостоянке, а? Могу поручиться, штраф будет больше стоимости самой машины, – это всего лишь «Тойота силери» восемьдесят пятого года, но она нужна мне для работы, и вы за все это ответите, докторишки недоделанные.
    – Дженис, это была «Тойота крессида», – сказал Арментроут, и шар его головы, освещенный сзади, повернулся то ли к Кокрену, то ли к окну. – Если только вы не имеете в виду какую-нибудь еще машину – например, автобус.
    – Идите в жопу, доктор, – ответила женщина, – вы меня больше не запугаете. Она была припаркована по всем правилам, и…
    – Дженис, – резким тоном перебил ее другой мужчина, – переходить на личности нельзя, и это даже не обсуждается. Если хотите остаться, соблюдайте правила. – Он поднял голову. – Вы пришли на группу по самооценке?
    Кокрен понял, что вопрос относится к нему, и нерешительно поплелся вперед.
    – Проходите и садитесь, Сид, – распорядился Арментроут и сказал, обращаясь к группе: – Это новый пациент Сид Кокрен.
    Кокрен ускорил шаг, прищурился от света и направился к ближайшему свободному креслу, которое оказалось в конце стола, рядом с рассерженной молодой женщиной; окно оказалось справа и чуть позади него.
    – Здравствуйте, Сид, – сказал мужчина, одернувший сердитую женщину; на нем, как и на Арментроуте, был белый халат, и он, по всей видимости, тоже являлся врачом. – Как поживаете?
    Кокрен посмотрел в молодое улыбающееся лицо и ровным голосом ответил:
    – Прекрасно.
    – Хо-хо! – вставил Арментроут.
    – Меня зовут Фил Мьюр, – продолжал молодой врач. – Мы собрались здесь сегодня, для того чтобы обсудить проблему самооценки. Я как раз говорил о том, что нельзя никого полюбить, пока не научишься любить самого себя…
    Его перебила все та же женщина:
    – А я как раз говорила: «Идите в ж…, доктор». – Она указала на Арментроута. – Ему. «Хо-хо!» Гнусный жирдяй.
    Кокрен испуганно взглянул на нее – и поймал себя на том, что ему приходится сдерживать улыбку. Загорелое лицо под шапкой растрепанных белокурых волос, с раздвоенным подбородком, широким ртом и высокими скулами выдавало характер, которому лучше всего подходило французское слово gamin[16], а смеховые морщинки под глазами и на щеках заставляли воспринимать ее взрыв как некую ребяческую браваду.
    Рассчитывая спасти ее от изгнания с группового тренинга, он снисходительно хохотнул, как будто услышал какую-то нейтральную шутку.
    Но стоило ей резко повернуть голову к нему, как он осекся. Ее зрачки были не больше булавочной головки, и вокруг радужек было слишком много белого, и туго натянутая кожа на скулах шла пятнами…
    Неожиданно для всех старичок, который только что, как всем казалось, спокойно дремал, подался вперед и стукнул хрупким кулачком по столу, разбросав костяшки забытого кем-то домино.
    – Убийцы! – взревел он. – Вот кто вы такие! Врачи-убийцы! Вы убиваете меня своими иголками! – Он резко повернулся в кресле и вдруг стиснул обеими руками горло Мьюра.
    Мьюр сумел подняться на ноги, подняв вместе с собой и старичка, но разжать сдавившие горло пальцы не смог, и жилы под напряженным подбородком вздулись, как натянутые канаты.
    – Санитары! – взревел Арментроут, вскакивая на ноги, отшвырнув кресло. – Зеленый код! Срочно, инъекцию!
    Дверь дежурного поста с грохотом распахнулась, оттуда выскочили двое санитаров, которые с помощью нескольких поднявшихся из-за стола пациентов оторвали старика от Мьюра и уложили на пол лицом вниз.
    – Во имя Иисуса, я стану хрустящей отбивной! – хрипел старик, прижатый щекой к клетке линолеума. – Сучьи дети! Хеклы-Джеклы![17]
    Арментроут стоял у стола.
    – Торазин, – приказал он медсестре, – двести миллиграммов внутривенно. «На вязки» в «тихую комнату», пока я не отменю. – Из коридора вбежали двое охранников в форме; быстро оценив обстановку, они прицепили к поясам дубинки, нагнулись к старику, и державшие его пациенты разошлись по своим местам. Во время этой суматохи под потолком зажглись люминесцентные лампы, и врачи с пациентами снова расселись по местам с таким видом, будто групповое занятие только началось.
    Тут кто-то дернул Кокрена за рукав, и он чуть не подскочил, поняв, что это та самая женщина, Дженис, но, повернувшись, он вдруг обнаружил, что она улыбается. Ей было не больше тридцати.
    – Привязанный за руки и за ноги к кровати в «тихой комнате», – сказала она, – он быстро придет в себя.
    Кокрен улыбнулся ей в ответ, тронутый тем, что она взяла на себя труд перевести для него жаргон психиатров, не дожидаясь от него признания в своей неграмотности; на самом-то деле он все понял, так как ему самому довелось в 1990 году полежать «на вязках» в «тихой комнате».
    – Ага, – неопределенно отозвался он, – надеюсь, что так и будет.
    Двое тружеников психического здоровья вкатили в зал красную каталку, подняли на нее старика и пристегнули ремнями. Кокрен увидел удаляющуюся медсестру с пустым шприцем.
    Мьюр потер горло.
    – И полагаю, Дженис… – Он поглядел на нее через стол, не договорил и начал снова: – Дженис, может быть, теперь воздержитесь от ненужных выпадов?
    – Приношу всем свои извинения, – сказала она и проводила взглядом удалявшуюся каталку. – Надеюсь, мистеру Регеши станет лучше.
    – Он просто вспылил, – бросил Арментроут, вновь устраиваясь в кресле. – Совершенно нехарактерно для него.
    – Мы ощущаем себя уязвимыми, подверженными различным опасностям, – хрипло сказал Мьюр, – занимаем оборонительную позицию и стараемся перейти в атаку, если не способны быть довольными собой. Мы чувствуем себя наподобие жуков на дороге, на которых в любой момент могут наступить.
    Он улыбнулся и подмигнул пациентам:
    – Дженис, я думаю, что ваш повторяющийся сон, в котором на вас падает солнце с неба, указывает именно на такой образ мыслей. Что вы об этом думаете?
    Кокрен напрягся, но женщина серьезно кивнула:
    – Думаю, что это верно подмечено. Я всегда и всего боялась – работы, документов, людей. Всю жизнь провела в страхе. Единственный просвет в моем состоянии – то, что здесь я наконец-то получаю хорошую, заботливую, квалифицированную помощь.
    – Что ж, – неуверенно сказал Мьюр, – это хорошо. – Он перевел взгляд на Кокрена: – Э-э… Сид, я посмотрел вашу историю и думаю, что вы боитесь травм. Я заметил, что, когда несчастный мистер Регеши напал на меня, вы не сдвинулись, чтобы помочь мне. Подозреваю, что это характеризует вас, – вы боитесь протянуть руку людям.
    Кокрен неловко поерзал в кресле.
    – Иной раз, протянув кому-то руку, имеешь все шансы ее лишиться. – Лишь после этой фразы он заметил, что за противоположным концом стола сидит Лонг-Джон Бич. Однорукий оскалился, и костяшка домино на столе перед ним вдруг беззвучно перевернулась, словно он взял ее невидимыми пальцами отсутствующей руки.
    Никто другой не заметил этого фокуса, и Кокрен поспешно перевел взгляд обратно на Мьюра. «Наверно, – подумал он, – Лонг-Джон привязал к костяшке волосок и потянул за него оставшейся рукой. У него должна быть прорва подобных трюков. И он мой сосед по палате! А я, похоже, сейчас оскорбил его случайной фразой. Погано!»
    Хотя взгляд Кокрена был очень коротким, Мьюр, несомненно, проследил его.
    – Лонг-Джон совершенно не помнит, как лишился руки. Всей руки. Но это отнюдь его не тревожит, так ведь, Джон?
    – В некоторых садах, – проговорил Лонг-Джон Бич задумчивым тоном, как будто пояснял что-то, сказанное раньше, – клумбы такие жесткие, что цветы не могут даже пустить там корни… Они просто шляются… и выбегают прямо на улицу.
    – Гномы из «Белоснежки», – вставила Дженис, – всегда возвращались домой по вечерам, потому что за их домиками так хорошо ухаживали. Белоснежка помогала им поддерживать жилье в полном порядке.
    Кокрен подумал о своем собственном маленьком бунгало 1920-х годов постройки на юге Дейли-Сити, всего в нескольких милях по 280-му шоссе от виноградников «Пейс», расположенных на склонах гор Сан-Бруно, и с горестным изумлением отметил, что эти доктора, по всей видимости, сочтут «крайне целесообразным» для него «поделиться» всем этим – в идеале, со слезами и сбивающимся дыханием. И тут же почувствовал, что его лицо покрылось холодным липким потом: он понял, что хочет говорить об этом, пусть даже с этими душевнобольными посторонними людьми, – говорить о комнатке, которую Нина обустроила, готовясь к появлению на свет младенца, об обоях с плюшевыми мишками и переговорном устройстве, которое они купили, чтобы наверняка услышать, если младенец заплачет, проснувшись ночью. Им казалось, что перед ними двоими открыта безоблачная жизнь, и Нина даже купила два смежных участка на соседнем Вудлонском кладбище, как раз по другую сторону шоссе… Но теперь прах Нины покоится во Франции, и Кокрену придется когда-нибудь лечь там в одиночестве.
    Тут Дженис прикоснулась к его руке, и он порывисто схватил и сжал ее ладонь, но в его глазах все расплывалось от нахлынувших слез, и Арментроут, несомненно, смотрел на него, и отметина на костяшках пальцев нестерпимо зудела; он высвободил руку, отодвинул кресло и поднялся.
    – Я очень устал. – С большим трудом заставив себя внятно произнести эти слова, он вышел из помещения размеренным шагом, задержав дыхание, потому что знал, что первый же вдох прорвется громким всхлипом.
    Он кое-как добрел по коридору до своей «комнаты» и рухнул ничком на ближайшую из двух коек, сотрясаясь от рыданий, раскинув руки и ноги по углам постели, будто его самого взяли «на вязки».

    – У нее СМЛ, – сказал Мьюр Арментроуту. Он прихлебывал кофе, продолжая рассеянно потирать свободной рукой горло. Они стояли в комнате сестринского поста возле доски назначений и поощрений, и Мьюр ткнул чашкой с кофе в сторону фамилии Дженис, рядом с которой мелом было написано «БОР» – «без огня и режущих» предметов (знак того, что ей, как и большинству других пациентов, нельзя давать в руки зажигалку или ножницы).
    – Сволочная мерзкая… либидофрения, – буркнул Арментроут, мечтая о том, чтобы телефон в зале наконец-то перестал звонить.
    – Нет, – с некоторым высокомерием ответил Мьюр, явно не принимая шутки. – Неужели вы не видели нового выпуска руководства по диагностике? Синдром множественной личности. То, что раньше называлось ДРИ.
    Арментроут воззрился на интерна. Мьюр непрерывно дерзил с тех самых пор, как стало известно о дальнейшей судьбе девушки с биполярным расстройством и ожирением, которую Арментроут лечил и выписал на минувшей неделе: толстушка повесилась на следующий день после возвращения домой.
    – У Пламтри нет диссоциативного расстройства идентичности, – сказал Арментроут. – Или, как вы выразились, СМЛ. И я не одобряю ни вашей затеи с исследованием ее циркадных ритмов, ни того, что вы надели на нее… zeitgeber? Дурацкие часики, которые все время пищат. Не вы, а я ее лечащий врач, и это я отвечаю…
    – Часы – это привязка к реальности, – перебил его Мьюр. – При агрессивном вторжении воспоминаний о травмах, раздробивших ее личность, они принудительно напоминают ей о том, что она находится здесь, сейчас, в безопасности… Она не…
    – Смену личностей в ней прекрасно видно и так! Думаю, это подмечают даже пациенты – вы слышали слова Регеши насчет Хеклов и Джеклов? Вероятно, он имел в виду Джекила и Хайда… Вот только не могу понять, почему он как будто злился на нее…
    «Черт возьми, нет у нее никакого множественного расстройства. У нее депрессия и бред с признаками невроза навязчивых состояний… Ее непрерывное стремление мыться в душе и полоскать рот, нижнее белье, распределенное по дням недели…»
    – В таком случае, почему вы ей ничего не назначаете? Галоперидол, кломипрамин. – Мьюр поставил чашку и направился к столу.
    К немалой тревоге Арментроута, он взял стопку историй болезни и принялся листать назначения.
    – Филип, вы еще слишком неопытны, для того чтобы критиковать мои методы, – резко произнес Арментроут, сделав шаг вперед. – В ее случае присутствуют конфиденциальные данные…
    – Инъекция атропина после полуночи сегодня? – прочитал вслух Мьюр, перебив его. Потом поднял взгляд и поспешно захлопнул папку. – Зачем? Чтобы расширить зрачки? Очевидно же, что ее точечные зрачки – это конверсионное расстройство, вроде истерической слепоты или паралича! Как и эритема, ее неестественный загар, если вы обращали на это внимание. Мой бог, от атропина ее зрачки станут не нормальными, а громадными, как горловина мусорного бака.
    Арментроут уставился ему в глаза, и Мьюр отвел взгляд.
    – Мистер Мьюр, я вынужден приказать вам как главный психиатр вести себя скромнее. Вы всего лишь интерн (студент, по сути дела!), и вы забываетесь. – Телефон-автомат для пациентов в фойе продолжал звонить, и он повысил голос: – Мне не нужны отрывки из инструкции по действию атропина, сколь бы благими намерениями вы ни руководствовались. Следует ли мне развивать эту тему?
    – Нет, сэр, – ответил Мьюр, все так же глядя в сторону.
    – Вот и замечательно – для нас обоих. Вы собираетесь домой?
    – Да, сэр…
    – В таком случае, увидимся… вы ведь завтра не работаете, да?
    – Завтра я весь день в Ирвинском центре, в Ориндже.
    – Ну вот, так я и думал. Не попадете на нашу социализационную вечеринку с мороженым! Что ж, значит, увидимся в четверг.
    Мьюр вышел из комнаты, не сказав ни слова.
    Арментроут проводил его взглядом, а потом обогнул заваленные бумагами столы, подошел к окну и посмотрел на находившихся в телевизионном фойе пациентов, никто из которых даже и не думал подойти к телефону. Пламтри и Лонг-Джон Бич остались за столом и после того, как дурацкая группа по повышению самооценки распалась (Арментроут безусловно предпочитал быстротечную медикаментозную терапию психических расстройств продолжительной, нудной и нередко опасной психотерапии), к ним присоединился Сид Кокрен, преодолевший свой приступ хандры. Они вроде бы играли в карты.
    «У тебя завтра напряженный день, – напомнил он себе. – Надо будет согласовать бумаги анестезистки и палатной сестры, а потом заняться Пламтри – как только она придет в себя после процедуры. Напряженный день, и хорошо, если ночью удастся урвать хоть несколько часов сна. Зато завтра ты, очень даже возможно, выяснишь, что случилось в Новый год, и узнаешь, как это повторить».
    Филип – дурачок! Атропин используется не только для расширения зрачков, но и уменьшает выделение слюны и носовой слизи, что крайне желательно при проведении того, что пациенты иногда называют «эдисоновской медициной».
    Поначалу они пытались играть на сигареты, но после того как Лонг-Джон Бич дважды съел банк – схватил кучку «Мальборо», сунул в рот и счавкал прямо с фильтрами, – Кокрен и Пламтри решили играть на воображаемые деньги.
    Они вяло играли в пятикарточный стад. В этой игре с короткой «рукой» имеется немалый шанс выигрыша с приходом первой же пары, и, чтобы избежать этого, они объявили всех дам джокерами, а потом Лонг-Джон Бич предложил выкинуть из колоды короля-самоубийцу.
    – Разделяю это отношение, – высокопарно заявила Дженис.
    – Что такое король-самоубийца? – спросил Кокрен.
    Однорукий ловко перебрал пальцами колоду и щелчком отправил в сторону Кокрена короля червей, и Кокрен увидел, что стилизованный король замахнулся мечом, который по замыслу художника, несомненно, должен был находиться за головой, но по небрежности вышло так, будто клинок воткнут в голову.
    – Да уж, – нервно воскликнул Кокрен. – Кому нужно такое?
    Дженис только что выиграла «много тысяч долларов» с парой дам и королем, что, согласно принятым игроками правилам, составляло тройку королей; Кокрен, увидев сданную в открытую даму, сразу спасовал, а вот Лонг-Джон Бич с идиотским упрямством торговался до конца, имея на руках пару пятерок.
    – Нужно, чтобы все было по-честному, – пробубнил старик.
    – Джон, я чуть не спасовала, когда вы на третьей сдаче повысили ставку, – сказала ему Дженис. – Опасалась, что у вас сильный подбор. – Кокрен понял, что эта реплика была всего лишь любезной попыткой сделать вид, будто она увидела стратегию за бессмысленной игрой старика.
    Естественно, тасовать карты Бич не мог, и Кокрен сдал их, после того как Дженис собрала и перетасовала карты – умело, держа колоду низко над столом лицом вниз, так, что ни одна карта не мелькнула сверху, – и выложила на стол три карты рубашкой вверх.
    – Вам уже назначили дату ВСК? – спросила она Кокрена и тут же пояснила: – Это врачебно-судебная комиссия, результаты которой дают больнице право держать вас тут дольше двух недель.
    – Дольше двух недель?… – повторил Кокрен. – Черт возьми, нет… еще нет. – У него были восьмерка втемную и восьмерка открытая, и он намеревался поднимать ставку, пока не появится дама. – Меня привезли прямо по «51–50» на семьдесят два часа наблюдения, которые закончатся завтра под утро, так что, полагаю, утром в четверг выпустят. И ума не приложу, зачем кому-то понадобилось везти меня сюда из Норуолка. У меня полно работы, а Арментроут даже не назначил мне никаких медикаментов.
    – Ставлю тысячу дымков, – объявил Лонг-Джон Бич, показывая туза. Его маленькие черные глазки, которые, казалось, вовсе не имели глазниц, быстро моргали.
    – Джон, мы теперь играем на воображаемые доллары, – напомнила ему Дженис. – Вы же съели все сигареты, помните? – И вновь обратилась к Кокрену: – Он хотя бы говорил с вами? Доктор Арментроут.
    – Несколько минут, в своем кабинете, – ответил Кокрен. – Она «стоит», – сказал он Лонг-Джону Бичу, – а я повышаю на тысячу.
    – Она «стоит», – повторил старик, продолжая моргать.
    – Он захочет еще раз побеседовать с вами, – задумчиво проговорила Пламтри. – И перед этим, наверно, даст вам какие-то лекарства. Не сопротивляйтесь, расскажите ему все, что знаете… обо всех ваших проблемах… чтобы он утратил к вам интерес. Он… он может удержать здесь кого захочет и сколько захочет.
    – Я здесь два с половиной года, – вмешался старик. – У меня был коллапс легкого, но теперь я здоров так давно, что оно готово свернуться снова.
    «Мозги у тебя свернулись», – подумал Кокрен. Он уставился в окно, поежился, увидев, как свет прожекторов, направленных на легкие столики в огороженном дворе, лишь подчеркивает полную темноту на раскинувшейся дальше автостоянке, и подумал о вплавленной в стекло проволочной сетке, которая не позволит ему разбить окно, и о множестве тяжелых стальных дверей с двойными замками, отделявшими его от настоящего мира работы, баров, шоссе и нормальных людей.
    Телефон продолжал надрываться, но Кокрен снова вспомнил о переговорном устройстве для будущего младенца, которое они с Ниной купили, чтобы слышать, не заплакал ли он, вспомнил рассеянные слова Лонг-Джона Бича: «Она стоит», – и ему расхотелось отвечать на звонок.
    – А у вас, – обратился он к Пламтри, – уже была эта… ВК?
    – Да. – От грустной улыбки на ее щеках появились ямочки. – Неделю назад, как раз в той переговорной комнате. На эти слушания разрешают пригласить двух родственников или друзей с воли. Мамочка не захотела прийти, зато пришла Коди, моя соседка по квартире. Коди никому спуску не даст.
    – О… – Однорукий не принял повышенную ставку Кокрена, но Кокрен совершенно не желал вести с ним какие-нибудь разговоры. – И что же сделала Коди?
    Пламтри вздохнула:
    – Даже и не знаю. Похоже, что она побила адвоката пациентки – у него вроде бы губа была разбита. Наверно, доктор Арментроут ее разозлил. Но в итоге я теперь прохожу по разряду «53–53» с подозрением на «53–58» – больнице поручили временное опекунство надо мной, и теперь она может продержать меня здесь год… или, – она кивнула в сторону Лонг-Джона Бича, – еще дольше. Так что и моя работа официантки, и моя машина – все это ушло в историю.
    – Это… Дженис, мне очень жаль, – отозвался Кокрен. – Как только выйду, посмотрю, не удастся ли мне что-нибудь сделать… – Он почувствовал, что краснеет: слова казались ему неловкими, но в этот момент он действительно захотел вытащить ее из больницы, от этого зловещего доктора. Перегнувшись через стол, он взял ее за руку. – Клянусь, я вытащу вас отсюда.
    Пламтри пожала плечами и сморгнула навернувшиеся слезы, но посмотрела в глаза Кокрену с твердой улыбкой.
    – «Куда ни взглянет око неба, – продекламировала она, – всюду для мудреца – счастливый порт и пристань»[18].
    Кокрен вдруг почувствовал, как по его рукам побежали мурашки, как будто туда вернулось утраченное было кровообращение, и он сплел свои пальцы с ее. Это были строки из «Ричарда II», из монолога, который его жена Нина часто цитировала, будучи не в настроении, и он отлично их помнил. Они следовали сразу за эпизодом, когда король изгнал герцогов, и Кокрен, вспомнив, за что Пламтри попала сюда (она уверяла, будто убила короля), продолжил монолог:
    – «Вообрази, что птицы – музыканты, – неуверенно проговорил он, – что дерн – травой усыпанная зала, цветы – красавицы, твои шаги – торжественный или веселый танец…»[19]
    И тут Лонг-Джон Бич открыл рот, и в его резком клокочущем выдохе послышалась плещущая какофония, схожая с шумом дальнего бунта, а потом женским голосом, как бы язвительно издеваясь, он закончил монолог:
    – «Того из нас тоска грызет слабей, кто ею небрежет, смеясь над ней»[20].
    …А потом Кокрен вдруг очутился на линолеумном полу в каких-то футах от стола, дрожа всем телом, а отброшенное кресло валялось у стены в нескольких футах за его спиной: женский голос оказался голосом покойной Нины, и, когда Кокрен резко обернулся, обнаружилось, что рядом с ним сидит массивная фигура, с лицом, закрытым деревянной маской, и зрачки золотых глаз, смотревших на него сквозь прорезанные глазницы, были горизонтальными, как у козы. Кокрен мгновенно извернулся, подхлестнутый приступом своего иррационального рефлекторного страха, и со всей силы всадил правый кулак точно в середину маски.
    Но по полу, вывалившись из перевернутого кресла, покатился Лонг-Джон Бич; кровь хлестала из его расплющенного носа и растекалась лужицами по глянцевому линолеуму.
    Пламтри соскочила со своего места, обогнула стол и опустилась на колени возле старика, но вовсе не для того, чтобы помочь ему; она вскинула сжатый кулак выше уха и яростно стукнула по лужице крови на полу. В миг удара что-то хрустнуло, и при этом звуке скальп Кокрена словно натянулся от всплеска сочувствия.
    – Иисусе! – раздался хриплый крик со стороны сестринского поста. – Санитары! Зеленый, мать вашу, код! Силовая остановка!
    Пламтри успела лишь встретиться взглядом с Кокреном и улыбнуться, когда дверь распахнулась, в ней появился и ввалился в комнату поднятый вертикально матрас, который несли двое охранников; этим матрасом они сбили Пламтри с ног, так что она упала навзничь, накрыли ее и навалились сверху, чтобы не дать ей подняться.
    – Это… – выдохнул Кокрен, – это неона, это я его ударил.
    Арментроут, вбежавший в комнату, злобно посмотрел на Кокрена.
    – На нее посмотрите! – рявкнул он.
    Окровавленный кулак Пламтри на мгновение высунулся из-под матраса, но один из охранников тут же перехватил руку за запястье и прижал к полу.
    – И какой же рукой его ударили вы? – ядовито осведомился Арментроут.
    Кокрен поднял правую руку, и у него похолодело в животе: он увидел (но почему-то совсем не удивился этому), что кожа на костяшках пальцев совершенно целая, и даже на пятне депигментации в форме листа плюща нет ни ссадинки.
    – Ей – никаких лекарств, – резко бросил Арментроут дежурной медсестре, вбежавшей в комнату со шприцом наготове. – Только не сегодня; ей… э-э… через пару часов назначен укол атропина. И не спорьте со мной! Поместите ее в «тихую комнату», «на вязки», с пятиминутным контролем.
    Один из охранников изумленно воззрился на него снизу вверх.
    – Вы не дадите ей успокоительного? – спросил он, покачиваясь на матрасе, под которым извивалось тело Пламтри.
    – Это я ударил старика! – крикнул Кокрен. – Я, а не она!
    – Вы заработали себе медикаментозную программу, – будто непринужденным тоном, но очень быстро сказал ему Арментроут, – этим… мальчишеским рыцарством. Нет, – вновь обратился он к охраннику. – Просто выведите ее отсюда.
    – Ужас! – буркнул тот себе под нос. – Стэн, держи другую руку, а я выверну разбитую.
    – Смотри, чтобы не укусила, – предупредил его напарник, запуская руки под матрас. – Я ее еще и за волосы держу, но она, похоже, готова оторвать их вместе со скальпом.
    Охранники вздернули Пламтри на ноги. Она скалила зубы и яростно щурилась, но конвоир умело завернул ей поврежденную руку, и стоило ему нажать чуть сильнее, как ее колени подогнулись и губы болезненно искривились. Охранники медленно вытащили ее из помещения. Дежурная медсестра усадила Лонг-Джона Бича в кресло, где он и застыл, уронив между коленями лицо, с которого быстро капала кровь, пока она говорила по стоявшему рядом телефону.
    – Вы помните дорогу в свою комнату? – спросил Арментроут Кокрена. – Отлично, сказал он, когда тот кивнул. – Идите к себе и ложитесь спать. Ваш сосед, по всей видимости, задержится. – Кокрен замялся, не глядя врачу в глаза: его первым порывом было сказать Арментроуту, что у него только что случился повтор галлюцинации, из-за которой он попал сначала в полицию, а потом сюда, но теперь он порадовался тому, что Арментроут не дал ему говорить, потому что сейчас любая неуверенность, которую он может проявить, будет рассматриваться как реакция на скандал.
    Однако, только из самоуважения, он позволил себе не сразу покорно направиться в коридор, а все же сказать:
    – Клянусь прахом моей жены и неродившегося ребенка, что ударил его я.
    – Я вылечу вас, Сид, – напряженным голосом сказал ему в спину психиатр. – Обещаю.
    Дверь в «тихую комнату» была открыта; Кокрен выждал, чтобы зевающий санитар заглянул туда и удалился по коридору, лишь после этого он вышел из своей комнаты и на цыпочках прокрался к открытой двери. Санитар вернется проверить Пламтри лишь через пять минут.
    Она лежала ничком поверх матраса в пустой комнате и повернула голову, когда он появился в двери.
    – А-а, мистер Кокрен, – устало проговорила она, – муж умершей жены. – Ха-ха… обалдеть… ха… Вы же ударили его, да?
    – Да, – подтвердил Кокрен. – Я пришел поблагодарить вас за то, что вы взяли вину на себя, но… но я не могу допустить, чтобы это продолжалось. Я сразу же попытался объяснить Арментроуту, что произошло на самом деле, но завтра я… заставлю его согласиться. Пусть даже из-за этого мне назначат… – «Как же она это назвала?… Северный полюс?…» – СПЭ. Боже мой, Дженис, ваша несчастная рука! Зря вы это сделали! Нет, не думайте, что я не благодарен вам, – напротив, очень благодарен. – «Я ничего не понимаю, – подумал он. – Но как же они могли оставить ее, связанную, вот так, на полу?» – Но я помню свои недавние слова: даже если меня продержат здесь две недели, я так или иначе вытащу вас отсюда, обещаю.
    – Я стукнула по полу, так ведь? Ради вас. Черт возьми. Хорошо бы, чтоб вы действительно вытащили меня. Надеюсь, что у вас есть ниточки, за которые можно потянуть, и вы не какой-нибудь посудомойщик. И не забудьте завтра рассказать им, что на самом деле произошло, ладно? У меня и без того достаточно неприятностей. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Через пару часов они собираются сделать мне какой-то укол, Христос ведает, зачем. – Ее рот все сильнее кривился, и Кокрен подумал, что она, наверно, сейчас расплачется. – Это как раз в духе дуры Дженис – втюриться в какого-нибудь крезанутого тюленя в дурдоме. – Она приоткрыла рот, облизала нижнюю губу и тщетно попыталась согнуть привязанные руки. – Хотите сделать что-нибудь полезное, да? Почешите мне подбородок – он чешется так, что я… с ума сойду.
    Кокрен вошел в комнату, опустился на колени перед ее головой, и свет на мгновение померк. Протянув дрожащую левую руку, он нежно прикоснулся ногтями к той стороне ее подбородка, до которой она безуспешно пыталась дотянуться языком.
    Она изумила его тем, что вскинула, насколько смогла, голову и поцеловала его ладонь.
    – Я слышала о смерти вашей жены, – прошептала она. – Мне очень жаль. Долго вы были женаты?
    – Почти пять лет, – ответил Кокрен. Он перестал почесывать ее кожу, но так и не оторвал пальцев от ее щеки.
    – Как вы с ней познакомились?
    – Она… упала с лесенки, и я поймал ее. – Он почти безотчетно убрал руку. – Я заведую винным погребом винодельни «Пейс» в Сан-Матео, возле Дейли-Сити, а она приехала из Франции и осматривала все винодельни в районе залива Сан-Франциско. Ее родня занимается виноделием в Нижнем Медоке, их фамилия Леон, и они известны там со Средних веков. Она смотрела бочки с «зинфанделем», точнее говоря, она как раз собиралась продегустировать молодое вино из tâte-vin, это что-то вроде черпака, и как раз в этот момент случился толчок большого землетрясения восемьдесят девятого года, в пять часов четыре минуты дня, и она упала с лесенки.
    – И вы поймали ее, – тихо закончила Пламтри. – Я помню это землетрясение. Бедняга Сид.
    – Он, – выдохнул Кокрен, в конце концов сумевший заставить себя перейти к истинной цели своего полночного визита, – этот однорукий старик, он… мне показалось, что он, когда цитировал Шекспира, заговорил голосом моей жены. Голосом моей умершей жены. А потом сделался точь-в-точь таким, как тот человек, который преследовал меня в Париже. Потому-то я и ударил его; это было всего лишь рефлекторное движение, от потрясения. Но это был ее голос, именно ее… Если только я не свихнулся куда сильнее, чем думаю.
    – Не сомневаюсь, что это была она. Он может усваивать мертвые души, как пылесос, а ведь вы сидели рядом с ним. – Она взглянула на распахнутую дверь и снова перевела взгляд на Кокрена. – Вы, пожалуй, идите. У меня тут не предусмотрен прием гостей.
    Он сумел кивнуть и выпрямиться, хотя ощущал себя растерянным куда сильнее, чем в тот момент, когда вошел. А когда он повернулся к двери, Пламтри тихо сказала ему в спину:
    – Я люблю вас, Сид.
    Он застыл, почти с ужасом осознав, что хочет сказать ей то же самое. Это было просто невозможно: он познакомился с этой женщиной всего несколько часов назад, и она, похоже, была по-настоящему сумасшедшей – хотя это, пожалуй, было единственным, что их как-то связывало. «А ведь Нина умерла всего десять дней назад, и ее призрак мог…»
    Он выкинул из головы эту мысль – по крайней мере пока что.
    – Друзья называют меня Костылем, – сказал он, не оборачиваясь, а потом, как ни хотелось сказать что-то еще, он ограничился тем, что пробормотал: – Я такой же сумасшедший, как и вы, – и поспешно вышел из комнаты.

Глава 4

    – Всякий народ, ни крошечки не достойный моей пташки, вечно лезет сюда, – сказала мисс Просс. – С тех пор как вы затеяли всю эту музыку…
    – Я затеял, мисс Просс?
    – А то как же! Кто вернул к жизни ее отца?
Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»
    На рассвете Пламтри разбудили, воткнув ей в вену локтевого сгиба иглу (сильнодействующее сочетание мидазолама с валиумом), после чего ее хватило лишь на то, чтобы секунд десять в очумении бранить и проклинать Арментроута и двух медсестер и тщетно рваться из крепких парусиновых вязок, а затем она потеряла сознание. После того как сестры сняли с ее бицепса резиновый жгут и развязали вязки, Арментроут нагнулся, взял двумя руками распухшую кисть спящей, помял пальцами пястные кости и ощупал кончиками пальцев костяшки фаланг, после чего осторожно, чуть ли не ласково, поднял обмякшее женское тело и положил на каталку.
    Кабинет ЭШТ находился на другой стороне здания, и Арментроут по пути с удовольствием отметил, что лампы в коридорах, по которым везли Пламтри, не мигали, когда мимо них проезжала коляска. Одна из сестер придерживала на лице Пламтри резиновую маску для дыхания и на ходу ритмично сдавливала присоединенный к ней черный мешок, поддерживая слабое дыхание пациентки, впавшей в коматозное состояние.
    В залитой люминесцентным светом процедурной поджидал медбрат-анестезист, бородатый молодой человек, с которым Арментроуту уже много раз доводилось работать; он прислонился к шкафу и откровенно пялился, как сестры спустили до колен джинсы Пламтри, а потом, расстегнув блузку, подняли больную в сидячее положение, чтобы раздеть ее до пояса. Арментроут позволил себе лишь беглый взгляд – пока – на бледные груди Пламтри, когда сестры сняли с нее бюстгальтер. А когда они уложили пациентку, тщательно подложив ей под голову специальную подушку, анестезист шагнул вперед.
    – Что у нее с рукой? – спросил он, надевая манжету для измерения давления, и, ловко вогнав иглу внутривенного катетера в тыльную сторону ушибленной ладони, закрепил ее лейкопластырем. В трубочке капельницы всплыла облачком капля крови, которая тут же исчезла, когда он приоткрыл клапан.
    – Стукнула одного парня, – коротко ответил Арментроут. – Сама обошлась без повреждений, только ушиб мягких тканей.
    – Надеюсь, он не слишком разозлился – она-то сейчас забудет об этом. – Он прицепил к указательному пальцу правой руки Пламтри пульсоксиметр, которому предстояло отслеживать уровень кислорода в крови, просвечивая палец ярким белым светом, и мониторить изменения рубиново-красного цвета плоти.
    – Парень своего собственного имени не помнит, – рассеянно бросила одна из медсестер, присоединяя провода к пластмассовым дискам электродов ЭКГ. Она приладила электроды к плечам и бедрам Пламтри, а потом налепила их пациентке вокруг левой груди.
    – Искусственное дыхание! – рявкнул Арментроут.
    Анестезист послушно открыл рот Пламтри, ввел ей в горло стальной клинок ларингоскопа и пропустил сквозь него пластиковую трубку с закругленным окончанием, и, когда трубка проникла сквозь верхний пищеводный сфинктер, аппарат ИВЛ запыхтел и зачавкал, загоняя кислород в легкие.
    – И надуйте манжету, – продолжал распоряжаться Арментроут, – пора пускать сукцинилхолин. – Арментроут наклонился к голове Пламтри и, раздвигая белокурые волосы, втыкал в кожу крохотные иголочки электроэнцефалографических электродов, которые должны были фиксировать активность мозговых волн.
    Под действием сукцинилхолина опутанное проводами полуобнаженное тело Пламтри задергалось, а потом полностью расслабилось – Арментроут знал, что двигательные нервы скелетных мышц расслабились, подвергшись деполяризации, и теперь легкие растягивались только благодаря усилиям ИВЛ.
    Медсестра наклонилась над бесчувственной женщиной и, надев на эндотрахиальную трубку резиновый загубник, вставила его между челюстями Пламтри.
    Затем Арментроут нанес токопроводящий гель на стальные диски, куда будет подан ток, и осторожно установил их на виски Пламтри – он намеревался провести полноценную двустороннюю процедуру с прямоугольным волновым импульсом, а не какую-нибудь половинчатую одностороннюю ерунду, при которой один из дисков укрепляется на лбу. Арментроут знал, что ей это не повредит: он сам прошел через цикл лечения двусторонней электросудорожной терапией в возрасте семнадцати лет, после смерти матери.
    – Идет низкое напряжение, – сообщила медсестра, наблюдавшая за электроэнцефалограммой. – Ха!.. И прерывистые сонные веретена приблизительно на четырнадцати герцах.
    – Это я предвидел, – сказал Арментроут, не глядя на анестезиста. – Если мы тут зашумим, вы увидите и двухфазный сигнал. – Он посмотрел на часы: с начала вливания расслабляющего мускулы сукцинилхолина прошло две полные минуты. – В стороны! – скомандовал он, и все отошли от утыканного электродами тела Пламтри. Арментроут позволил глазам на миг задержаться на обнаженной груди, на отвердевших от прохладного воздуха сосках и на светлых лобковых волосах, видневшихся из-под резинки приспущенных трусиков с вышитой надписью «ВТОРНИК», а потом повернул верньер на пластиковом корпусе прибора к значению двести пятьдесят джоулей, глубоко вздохнул и щелкнул тумблером.
    Левая рука Пламтри дернулась, и пальцы сжались в кулак, потому что туго накачанная манжета тонометра не позволила миорелаксанту пройти по кровотоку в предплечье и кисть.
    – Полный хаос, – спокойно сказала медсестра, следившая за электроэнцефалографом. На экране активность мозга Пламтри представала лесом разнокалиберных пиков. – Десятка по шкале Рихтера.
    А потом из туго сжатого кулака Пламтри разогнулся и выпрямился средний палец.
    Анестезист первым заметил это и расхохотался.
    – Ричард, она вас дразнит, – воскликнул он. – Никогда еще не видел такого.
    Арментроут сохранил на лице равнодушное выражение, но в животе у него похолодело, и сердце отчаянно забилось. «Не верю, что это случилось непроизвольно, – подумал он, – но… кто же ты такая, черт возьми?»
    – Я тоже, – спокойно сказал он.
    Встав с постели, Кокрен надел вчерашнюю одежду – на второй кровати лежал Лонг-Джон Бич; его глаза заплыли синяками, и он храпел, как лошадь, из-за прилепленной к носу металлической накладки, поэтому Кокрен постарался двигаться тише, чтобы не разбудить его. Выбравшись из комнаты, он попросил одного из санитаров пустить его порыться в «бутике» – кладовой, где хранилась пожертвованная одежда, – а еще через двадцать минут уговорил медсестру открыть душевую и дать ему одноразовую бритву «Бик», после чего поплелся в кафетерий – умытый, выбритый, с влажными волосами, расчесанными впервые за двадцать четыре часа, одетый в большие для него коричневые вельветовые расклешенные штаны и футболку с надписью: «ЦВЕТОЧЕК ИЗ КОННЕКТИКУТА В ШТАНАХ КОРОЛЯ АРТУРА». Все остальные рубашки были или малы ему в плечах, или женскими, с застежкой на левую сторону. Он не думал, что психи или даже медики прочтут надпись, но с тревогой надеялся, что Дженис Пламтри сочтет ее забавной.
    Но взяв поднос и встав в очередь за овсянкой, картонным пакетиком молока и порцией мюсли, он оглядел столы и обнаружил, что Пламтри в кафетерии нет.
    Он прошел с подносом к свободному столику и принялся есть мюсли прямо так, сухими, не удосужившись плеснуть в них молока. При этом он глубоко и поверхностно дышал и просыпал на колени ровно столько же хлопьев, сколько клал в рот.
    Он думал о том, насколько тяжким проступком здесь считалось сломать нос другому пациенту, и был слегка встревожен своей решимостью, ставшей утром еще сильнее, чем ночью, сдержать данное Дженис Пламтри обещание и донести до администрации правдивую историю. Рано или поздно объявятся и Арментроут, и Лонг-Джон Бич, который подтвердит факты. Скорее всего Кокрену придется признаться, что с ним приключилась еще одна галлюцинация, а это почти наверняка означает пресловутую СПЭ, на которой к нему вряд ли отнесутся благосклонно – то есть в ближайшие две недели он не увидит не то что Северного полюса, но даже и нового эссе какого-нибудь Современного Писателя, – но зато он сможет наконец взять на себя свою вину.
    «И еще, она любит меня, – думал он, облизывая дрожащие пальцы и вытряхивая из коробочки последние крошки мюсли, – или, по крайней мере, любила минувшей ночью, или сказала минувшей ночью, что любит. Я вытащу ее отсюда».
    Но ни Пламтри, ни Арментроут так и не появились в кафетерии, а когда Кокрен неохотно поднялся с места, намереваясь посетить телевизионное фойе, и стряхивал крошки с ширинки своих дурацких вельветовых штанов, к его столу решительно подошла молодая женщина в белом медицинском халате.
    – Сид Кокрен? – осведомилась она, лучась радостью. – Доброе утро, я Тамми Эдди, трудотерапевт, и, если вы сейчас не заняты, я бы хотела провести с вами тесты на мануальную ловкость. По правде говоря, это просто детский сад – пациенты всегда спрашивают, хорошо ли я умею плести корзины!
    Кокрен заставил себя ответить на ее улыбку, хотя нынче утром ее жизнерадостность казалась ему столь же неуместной, как и пожелание успехов в наступившем дне, напечатанное на упаковке влажных салфеток, выданных вместе с завтраком, и на футболку его она не обратила никакого внимания.
    Он открыл было рот, чтобы сообщить ей, что должен найти доктора Арментроута и сообщить ему нечто важное, но вдруг передумал и сказал:
    – Ладно.
    – Тогда пойдемте в переговорную комнату, согласны?
    «Может быть, встретим ее по пути», – попытался оправдаться перед собой Кокрен.

    Но в залитом солнцем телевизионном фойе, через которое он прошел следом за молодым трудотерапевтом, не было ни души. Кокрен обратил внимание, что кровь тщательно смыли и пол опять сиял глянцевым блеском. А когда они подошли к переговорной комнате, Эдди пришлось вынуть из кармана ключи и открыть дверь, потому что внутри на сей раз никого не было.
    – Прошу, Сид, – сказала она, указывая на стул возле стола. – Местечко на столе найдется? О, отлично, этого вполне хватит. Сегодня у нас будет урок по… – Она принялась рыться на полке над микроволновкой и, повернувшись, положила на стол перед Кокреном два пятидюймовых квадрата синей клеенки с перфорацией по краям, тупую белую пластмассовую иглу вроде швейной и тонкий оранжевый шпагат.
    – Догадываетесь?
    – Вязанье? – осторожно предположил Кокрен, сразу вспомнив о книге, которую читал три дня назад, в самолете, возвращаясь из Парижа.
    – Почти угадали. Шитье. Это называется «Алленовский тест когнитивного уровня», и я покажу вам различные способы, какими можно сшить вместе эти лоскуты. Вот, нитка уже вдета – принимайтесь за дело и сшейте их, как вам захочется.
    Кокрен терпеливо соединил ниткой два квадрата, как крышки обложки блокнота на спиральном креплении, и, когда он закончил, трудотерапевт снова просияла и сообщила, что он сам дошел до выполнения «обметочного стежка». Потом она отобрала у него клеенки, вынула нитку и принялась показывать ему другой шов, при котором нужно было пропускать дырки и возвращаться к ним обратным ходом, но, в то время как пальцы Кокрена послушно выполняли ее указания, его мысли занимала книга, которую он читал в самолете.
    Тревожило его то, что он уже читал «Повесть о двух городах» Диккенса, хотя было это давным-давно, и в конце концов осознал, что книга, которую он читал теперь, сидя в самолетном кресле, при свете крохотной потолочной лампочки (томик в мягкой обложке из серии «Пингвин классик», лежавший на откидном столике между сигаретами и несколькими крохотными бутылочками бурбона «Вайлд теки» с эмблемой авиакомпании), содержала другой текст.
    Поначалу отличия были малозаметны, потому что он лишь скользил глазами по строчкам, то и дело отвлекаясь от книги; его все еще трясло после вчерашней встречи – в узких древних улочках южнее Сены, возле собора Парижской Богоматери, где в открытые окна ливанских ресторанов видно, как крутятся на вертелах кебабы из нежнейшей баранины, – с человеком, который представился Мондаром… и очень скоро перестал казаться нормальным человеком и вообще человеческим существом.
    Кокрен заставил себя сосредоточиться на продевании дурацкой пластмассовой иголки сквозь дырки в клеенках – это не вязанье, а шитье
    Женщина, о которой рассказывалось в книге, вязала и вышивала, вплетая в свои ткани имена людей, которым предстояло умереть на гильотине. Он припомнил, что ее звали вроде бы мадам Лафрог, или как-то еще в этом роде, но в книге, которая была у него в самолете, все французские революционеры называли ее Ариахной, объединяя имена Арахна и Ариадна, потому что она непрерывно вязала и была замужем за мужчиной «с бычьей шеей», содержавшим винную лавку. Пометки на задней стороне обложки сообщали, что это был nom de guerre, ее революционный псевдоним, а вот все мужчины тогда присвоили себе имя Жак. Кокрен помнил, что во время французской революции переименовали даже месяцы календаря, но вспомнил он только одно из новых названий, термидор, и пытался сообразить, как же назывались остальные. Фрикасе? Джамбалайя? Рататуй?
    Сейчас он улыбнулся этому воспоминанию и попытался сосредоточиться на действиях трудотерапевта, которая все так же радостно демонстрировала ему «одинарный кордовский шов», и не думать о книге.
    И все же сейчас он сообразил, что отличия романа, прочитанного в самолете, от варианта, который он читал в молодости, должны были появиться с самого начала. В частности, в эпизоде лондонского суда в Олд-Бейли, где француза Чарльза Дарнея судили по обвинению в государственной измене, насколько помнил Кокрен, «всюду были рассыпаны ароматические травы, покропленные уксусом, в виде предохранительной меры против тюремного воздуха и тюремной горячки», а в этом тексте барьер оплетал живой плющ, а пол обильно поливали красным вином…
    И благодаря рифме «шпион – тащи вон» он запомнил ту сцену, где этого самого шпиона фиктивно хоронят, наложив в гроб камней… Но он также помнил, что шпион был мужчиной, его звали Клай, и это имя никак не могло быть сокращением от Клитемнестры.
    Его рука, проталкивавшая иголку сквозь дырки в клеенке, задрожала. В книге, которую он читал в самолете, ткань Ариахны сопротивлялась и сминалась всякий раз, когда та вшивала в материю новое имя, не желавшее входить в список.
    – Этот способ вам не очень-то дается, да? – спросила Тэмми Эдди.
    Кокрен поднял на нее глаза:
    – Да, это трудно.
    – Трудно запомнить то, что я сказала?
    – Трудно вообще что-нибудь запомнить. Но я справлюсь.
    Он думал об одном из эпизодов заключительной части той книги, которую читал давно: где беспутный англичанин Сидни Картон возвращает самоуважение, пробравшись во французскую тюрьму Консьержи, чтобы поменяться местами с почти неотличимым от него французом Чарльзом Дарнеем, которого должны наутро казнить… а потом заставил себя вспомнить то же место, каким оно было в той книге в самолете три дня назад…
    В этой версии дверь тюремной камеры тайно отперла женщина – женщина по имени Клитемнестра, которая каким-то образом являлась той самой греческой Клитемнестрой из «Орестеи» Эсхила, явившейся, чтобы искупить совершенное ею убийство мужа, великого царя Агамемнона.
    И в этом безумном варианте заключенный оказался тоже женщиной, но так же похожей на нее, как две капли воды, и когда она потребовала объяснить, почему Клитемнестра решила спасти ее ценой своей жизни, та сказала: «Прошу прощения. Мадам забыла, что мы с ней договорились сегодня вечером играть в паре».
    Тэмми Эдди что-то говорила ему, повысив голос, и он понял, что она повторяет одно и то же уже несколько секунд. Посмотрев на юного доктора, он увидел, что она отступила к двери и приоткрыла ее.
    – Сид, – сказала она, явно не в первый раз, – положитеиглу.
    – Простите. Конечно. – Он разжал пальцы, и иголка упала на стол. – Я отвлекся. – Он посмотрел на квадраты клеенки и увидел, что сшил их вместе, а потом проткнул тупой иглой по дыре посреди каждого лоскута. – Видимо, я испортил… ваш тест, – сказал он, путаясь в словах. «И, без сомнения, провалил его, – подумал он. – Она, вероятно, будет докладывать на этой пресловутой СПЭ».
    – Они не дорогие. Что ж, Сид, на сегодня все. – Когда он отодвинул стул и направился вокруг стола к двери, она отступила на пару шагов в телевизионное фойе.
    – А что, – спросила она, когда Кокрен, пройдя мимо, направился в сторону кафетерия, – вы делали в самом конце?
    Он приостановился на мгновение.
    – О, ничего, – сказал он, чуть повернув голову. – Мне просто стало скучно, и я отвлекся.
    Может быть, она кивнула, или улыбнулась, или нахмурилась – он пошел дальше, не сводя глаз с двери кафетерия. Он мог бы сказать (или не сказать) Арментроуту, но только не этой женщине, что непроизвольно принялся делать наскоро маску, в которой можно было бы смотреть на ту маску, которая будет на громадном человеке с бычьей головой.
    Костяшки правой руки у него болели (вероятно, после того удара, который он нанес Лонг-Джону Бичу накануне вечером), и он на ходу то сжимал кулак, то расправлял пальцы. Он заглянул в кафетерий и вернулся в фойе, так и не увидев ни Пламтри, ни Арментроута (Тэмми Эдди тоже успела скрыться), и направился по коридору, мимо запертой двери аптеки, в которой окошком служила вся верхняя половина, в крыло, где располагались палаты пациентов.
    На каждом повороте и каждом перекрестке коридора имелось прикрепленное под потолком большое выпуклое зеркало, так что любой, идущий по коридору, мог посмотреть, что делается за углом, прежде чем повернуть туда. На прямых углах зеркала представляли собой осьмушку шара и были подвешены прямо в углу, а на перекрестках прямо на потолке висели большие полушария. Кокрену они не нравились – они казались целыми шарами, выставленными, благодаря насилию над архитектурой, туда и сюда, как хромированные глаза, с любопытством разглядывающие путаницу коридоров, и он никак не мог отогнать иррационального опасения, что, завернув за очередной угол, увидит над собой не один серебряный глаз, а два золотистых, с горизонтальной черной полоской поперек каждого из них, но по пути к комнате Пламтри он пару раз, пусть и нехотя, посматривал на эти зеркала, чтобы заглянуть за угол.
    Подойдя в конце концов к нужной палате, он увидел, что дверь, в нарушение правил дневного распорядка, закрыта. Он все же подошел к ней и уже поднял было руку, чтобы постучать, но вовремя уловил изнутри еле слышный голос Пламтри; разобрать слова не выходило, но тут вступил голос Арментроута:
    – И все же, которая из вас подверглась шоку?
    Вопрос был совершенно непонятен Кокрену, и он заколебался, стоит ли прерывать проходящий, вероятно, в палате сеанс психотерапии; немного потоптался под дверью, то поднимая, то вновь опуская руку, наконец ссутулился, повернулся и побрел по коридору обратно в сторону телевизионного фойе, рассматривая, чтобы отвлечься, отвороты расклешенных штанов, болтавшихся на голых лодыжках.

    – После разряда кто-то на десять секунд выдал отключение монитора, – продолжил Арментроут, не получив от Пламтри ответа немедленно. – Мы прикатили в процедурную «тачку Ватерлоо», но ваше сердце заработало прежде, чем мы успели развернуть «весла». – Он улыбался, но отчетливо сознавал, что все еще не отошел от потрясения случившимся, поскольку он не собирался употреблять жаргонного названия «тачка Ватерлоо». Слово «Ватерлоо» действительно было торговой маркой разного больничного оборудования, в том числе и неотложного реанимационного комплекта с электродефибриллятором; нынешнее происшествие вполне могло бы оказаться его Ватерлоо, если бы об этом услышал идеалист Филип Мьюр в случае смерти Пламтри во время сеанса ЭСТ, проводимого по фальшивому разрешению, с человеком, который находится здесь всего лишь под временной опекой. Впрочем, Мьюр и так взбесился бы, потому что ЭСТ не считается показанной при диссоциативном расстройстве идентичности… или синдроме множественной личности, как предпочитает говорить Мьюр.
    И Арментроут больше не может делать вид, будто не знает, что у нее расщепление личности: ЭСТ разделила ее личности, как молот дробит глыбу сланца на мелкие отдельные пласты. Арментроуту оставалось сожалеть, что это получилось слишком явно, хотя не исключено, что эти личности успеют вновь слиться воедино до того, как она встретится завтра с Мьюром.
    – Валори, – сказала женщина, лежавшая в кровати. – В невыносимом положении она всегда выходит вперед. А Коди оказалась застигнута врасплох.
    – И кто же вы?
    – Я Дженис. – Она улыбнулась ему, и в тусклом свете лампы ее зрачки не казались сильно расширенными или суженными.
    – И сколько вас там?
    – Доктор, я правда не знаю. Некоторые не очень-то развиты или существуют только ради какой-то одной цели… Как же он себя называл?… «Бес Флибертиджиббет»! Ну и имечко! Уверяет, что оно из Шекспира. У него же есть пьеса «Лия», да? Он все твердит, что он шекспировский персонаж. Я… я не хочу говорить о нем, мы выпускаем его, когда приходится драться, защищая свою жизнь. Из-за него у нас зубы болят, как будто на них поставили брекеты, и идет кровь из носа. Нет, не хочу говорить о нем. – Она поежилась и добавила с кривой усмешкой: – Мы ведь словно домик в сказке о Белоснежке, полный гномов, где каждый занимается своим делом, пока отравленная девушка спит. Я когда-то в школе подписывала иногда свои тетрадки: Ева-Белоснежка.
    – Белоснежка, Ева… Вы, наверно, смотрели кино «Три лица Евы»? Или книгу читали?
    Она покачала головой:
    – Нет. И даже не слышала никогда.
    – Хм-м… Вот так-так! И, значит, один из вас мужчина?
    Она заморгала – и Арментроут почувствовал, что волосы на его предплечьях встали дыбом, потому что лицо женщины резко изменилось: мускулы под кожей перегруппировались, рот сделался шире, а глаза, наоборот, сузились.
    – Валори говорит, что вы раздели меня догола, – сказала она без всякого выражения. – Мне бы насрать, но ведь вы же натуральный педик. Что вы мне всобачили?
    – Коди… – произнес Арментроут приветливым и одновременно предостерегающим тоном, очень жалея, что Пламтри не привязана к кровати. Она поразительно быстро пришла в себя после сукцинилхолина и, похоже, не ощущала заторможенности и несвязанности мыслей, обычных для пациентов после ЭСТ по меньшей мере до конца дня.
    – К вопросу о «всобачили», – как можно непринужденнее продолжил он, – это ведь вы вчера вечером ударили Лонг-Джона Бича, правда, Коди?
    – Даже и не знаю. Возможно. – Лоб Пламтри густо покрылся каплями пота, она щурила глаза. – Это случилось, когда я оказалась голая? Он, наверно, сам напросился, у него ведь есть еще шаловливая призрачная ручонка вдобавок к той, что из плоти и крови. А еще я видела того, другого парня (Кокошку, да?), и мне не нравится родинка у него на руке. Здесь вообще полно ловких ручонок, а ваше заведение просто гнилой притон.
    Она дышала открытым ртом, была очень бледна и в целом выглядела так, будто была с тяжелого похмелья, и Арментроуту пришло в голову, что личность Дженис оказалась незатронутой, потому что электрошоковую процедуру применили к Коди. Именно Коди показала ему средний палец. Прошло десять секунд, и управление взяла на себя Валори, которая лучше всего справляется с «невыносимым положением». Он наклонился, взглянул в лицо Пламтри и увидел, что ее зрачки сжались в крошечные точки. Вот она-то определенно была заторможенной, и мысли у нее путались.
    – Знаете, Коди, чего мы попытаемся добиться? – сказал он. – Изоляции. Выясним, которая из личностей лучше всех адаптируется в социуме, выдвинем ее на передний план и… отсоединим всех остальных. – Это описание вряд ли соответствовало общепринятой методике, но ему хотелось добиться от нее реакции. А она, похоже, не слушала его. – Коди, сколько вас всего? – продолжал Арментроут. – Мне известно, что я встречался с вами и Дженис, и я слышал о Валори.
    – Боже! Я все еще в психбольнице, да? – пробормотала она, потирая глаза. – Полагаю, о холодном пиве здесь и речи быть не может… Но похмеляться тем, что было… Нет уж, благодарю покорно. Это было что-то с чем-то!
    – Это было ЭСТ, – сказал Арментроут, откинувшись на спинку стоявшего около кровати стула и улыбаясь пациентке, – электросудорожная терапия, она же шоковая или «эдисоновская» терапия. – Он еще раз улыбнулся с таким видом, будто что-то вспомнил, и добавил: – Обычно курс лечения состоит из шести или двенадцати процедур, по три в неделю.
    С лица женщины исчезло скучающее выражение, и Арментроут подумал было, что личность Коди ушла и сменилась маленькой девочкой, возможно, «внутренним ребенком», но когда она заговорила, это был ответ на то, что он только что сказал, и, значит, по всей видимости, это была Коди – Коди, напугавшаяся настолько, что забыла о своей наигранной язвительности.
    – Снова? – сказала она. – Вы собираетесь снова сделать это со мной?
    «Наконец-то искренняя реакция!»
    – Я пока еще не принял окончательного решения. – Сердце Арментроута забилось быстрее, и губы самопроизвольно изогнулись в торжествующей улыбке. – Все станет ясно после собеседования, которое мы проведем ближе к вечеру.
    – Разе вам не нужно мое разрешение на это?…
    – Одна из вас его подписала, – ответил он, пожав плечами. Она, несомненно, поверит этому, даже если показать ей бумагу с поддельной подписью. – Сколько вас всего?
    – О, Иисус всемилостивейший, у меня в автобусе полно детворы, – сказала она и, откинувшись на подушки, закрыла глаза, – и все поют «Мы на лодочке гребем» и плачут, когда обдолбанный злодей наводит пушку на водителя.
    Арментроут сообразил, что она имела в виду: в финале фильма Клинта Иствуда «Грязный Гарри» загнанный в угол серийный убийца захватывает школьный автобус, полный детей.
    – Где сидит… «Бес Флибертиджиббет»?
    Глаза Пламтри оставались закрытыми – ее бледные веки походили на бумажную обертку, сорванную с пачки коктейльных соломинок и смятую в кулаке, но она умудрилась передать язвительное раздражение, мотнув головой.
    – Он несидит, – сказала она.
    И всхрапнула открытым ртом. Арментроут протянул руку и выключил лампу, а потом встал и открыл дверь в коридор.
    Ощущая в себе пустоту предвкушения, он прикрыл за собой дверь. «На сеансе психотерапии в три часа нам определенно предстоит оч-чень вкусная процедура», – радостно уверял он себя.

    Через час после ланча Кокрен стоял в огороженном дворике и курил – у него оставалось лишь две сигареты «Мальборо», – прикурив от зажигалки, которую крепко держала в кулаке дежурная медсестра, выпустившая пациентов на ежечасную прогулку. Послеполуденное солнце заливало ярким светом асфальт и пальмы, возвышавшиеся за решеткой, и Кокрен, прищурившись, рассматривал сквозь прутья двоих мужчин, копавшихся в моторе автомобиля на стоянке в попытке завести его, и завидовал их столь тривиальным трудностям.
    Лонг-Джон Бич стоял, прислонившись к изгороди, в паре ярдов справа от Кокрена, и осторожно почесывал уголок заплывшего глаза рядом с краем прилепленной к носу серебристой накладки. Кокрен вспомнил, что вчера вечером старик съел девять сигарет, и попытался сначала заставить себя возмутиться таким поведением, а затем порадоваться тому, что однорукий псих, похоже, не только не помнит, как ему сломали нос, но и не обращает внимания на свое состояние, но сумел отвлечься лишь слегка и ненадолго.
    Кокрен бросил окурок наземь и наступил на него.
    – Нина, – произнес он в сторону автостоянки, но достаточно громко, чтобы Лонг-Джон Бич услышал его, – ты меня слышишь?
    Старик вскинулся и, вытянув шею, уставился на двоих незнакомцев, полускрытых тенью поднятого капота.
    – Надо было крикнуть, – сказал он. – А что, я так сильно храпел, да? А когда проснулся, так кашлял, что всю душу выкашлял прямо на пол, как большую змею.
    Кокрен закрыл глаза.
    – Я обращался к моей жене. Она умерла. Вы можете… слышать ее? – И, выждав секунду-другую, поглядел на старика.
    – О… – Лонг-Джон Бич размашисто пожал плечами. – Возможно.
    Кокрен заставил себя сосредоточиться на ее исполненном горечи голосе, каким услышал его накануне вечером.
    – Нина. – Сейчас он отвечал ей, подбирая слова неловко, как католик, давным-давно не бывавший в церкви и неожиданно для самого себя оказавшийся в исповедальне; голова у него кружилась, он обливался потом и мог говорить, только уставя неподвижный взгляд сквозь прутья решетки на залитую солнцем стоянку. – Что бы ни случилось… я люблю тебя, и мне тебя ужасно не хватает. Посуди сама, черт побери: я из-за этого лишился рассудка! И… Господи, я прошу прощения. Конечно, ты была права насчет шардоне из «Пейс»… – Он теперь говорил торопливо, тряся головой: – …оно слишком резкое и выразительное, оно забивает вкус еды. Показушное вино, сделанное специально для слепых дегустаций, ты совершенно права. Прости, что я называл ваши фамильные вина водянистыми с чересчур заметным кремневым тоном. Прошу тебя, скажи, что дело не в том дурацком споре в новогоднюю ночь… Но если я виноват…
    Он умолк и посмотрел искоса на своего спутника, который внимательно прислушивался к его словам.
    Видимо, сообразив, что от него ждут какого-то ответа, Лонг-Джон Бич переступил с ноги на ногу и поморгал заплывшими глазами.
    – Ну… я никогда в винах не понимал, – сказал он виновато. – Я всего лишь ел дымки.
    Кокрен цеплялся за описание сумасшедших, которое однажды процитировал кто-то из друзей: «Приходит время, когда у них в головах перестает появляться что-то новое», – ведь в последнее время он сам определенно мог рассчитывать на несколько по меньшей мере ужасных откровений ежедневно.
    – «Считай, что не король тебя отринул, – сбивчиво проговорил он строки, которые застряли у него в горле накануне, – а ты его»[21].
    Лонг-Джон Бич открыл рот, но раздавшийся голос не принадлежал ни ему, ни Нине, и звучал он настолько сдавленно, что Кокрен не мог определить пол говорившего:
    – «Засохли все лавровые деревья, грозя созвездьям, блещут метеоры, – проговорил голос, явно тоже цитируя что-то. – А знаменья такие предвещают паденье или гибель королей»[22].
    – Кто ты? – прошептал Кокрен.
    – «Я и сам побочный сын, – зудел жуткий голос, видимо, отвечая на вопрос, – и люблю побочных. Я и зачат побочно, и воспитан побочно, и умен побочно, и храбр побочно: все, что во мне есть, незаконно»[23].
    У Кокрена закружилась голова, и внезапно, без всякого промежуточного перехода, солнечный свет сделался медно-янтарным, а воздух сгустился настолько, что с трудом проходил в горло.
    – Где моя жена? – прохрипел он.
    – «Ей Индия и ложе и отчизна, жемчужина бесценная она»[24].
    – Какая еще Индия? Вы… со мной говорите? Прошу, что вы… – Он осекся, осознав, что смотрит на Лонг-Джона Бича снизу вверх и у него ноет копчик. Он, сам того не заметив, тяжело сел на асфальт возле одного из столиков.
    Тут со стоянки раздался испуганный крик, провода, натянутые между столбами поодаль, закачались. Когда Кокрен вновь перевел взгляд на людей, возившихся с машиной, он увидел, что капот закрылся, стукнув одного из них по голове, и теперь пострадавший потирал голову и ворчал на своего компаньона, а тот заливался хохотом.
    – Во как! – воскликнул Лонг-Джон Бич, тоже рассмеявшись. – Ощутил? Или просто почувствовал себя как дома?
    До Кокрена дошло, что случилось землетрясение, и, еще раз взглянув на провода и листья бананов, росших во дворе, он понял, что оно уже закончилось. Солнце вновь ярко сияло, и ветерок, несший аромат жакаранды, холодил влажные от пота волосы.
    Он поднялся на ноги, отряхнул зад вельветовых штанов и сердито обратился к Лонг-Джону Бичу:
    – Полагаю, вам больше нечего сказать?…
    Однорукий пожал плечами:
    – Я же сказал: в винах я не разбираюсь.
    Медсестра от двери в здание махала рукой. По-видимому, перекур закончился.
    Кокрен повернулся и побрел туда, сказав напоследок своему спутнику:
    – Вы даже не знаете, что пропустили.
    – Доктор Арментроут хочет вас видеть, – сказала медсестра, когда они подошли к двери.
    – Вот и отлично, – стоически произнес Кокрен. – Я тоже хотел с ним поговорить.
    – Не вас, – ответила она, – его, – и кивнула в сторону однорукого.
    Лонг-Джон Бич закивал:
    – Это по поводу той девчонки, Пламтри. Он хочет посадить меня на трубу. Наподхват.
    – Обычное дело, – отозвалась медсестра и жестом поторопила их.

    В дверь трижды постучали. Арментроут точно знал, что это не Коди, потому что, посмотрев сквозь армированное стекло дверного окошка, увидел, что Пламтри пришла сама и стоит в непринужденной позе у двери. Коди потребовалось бы кресло-каталка, и он предупредил медсестер, чтобы те держали его наготове.
    Он отпер дверь, распахнул ее и сказал:
    – Заходите. Дженис?
    – Да.
    – Присаживайтесь. Вот сюда, на кушетку; вам хорошо бы расслабиться.
    Магнитофон в клетке Фарадея, установленной в столе, был включен, телефонная трубка лежала на столе, и Лонг-Джон Бич, запертый в переговорной комнате в противоположном конце клиники, слушал разговор – Арментроут был психически защищен, замаскирован. На столе, рядом с телефонной трубкой, располагались шкатулка, скрывавшая в себе двадцать карт Ломбардской нулевой колоды Таро, и пачка гвоздичных сигарет «Гуданг гарам», так что он был совершенно готов выделить и усвоить хотя бы парочку из сверхъестественных личностей Пламтри. «Вывести часть девочек из автобуса, – с нервической веселостью подумал он, – похитить у Белоснежки нескольких гномов. „Чтобы лучше тебя съесть, дитя мое“. А на тот случай, если Коди решит перехватить инициативу и прибегнуть к насилию, он положил в карман электрошокер на двести пятьдесят тысяч вольт. Тоже своего рода „эдисоновская медицина“».
    Как только она села на кушетку – на сей раз, чопорно выпрямившись и сдвинув колени, – он протянул ей стакан с водой, в которой заблаговременно растворил три миллиграмма порошка бензодиазепина.
    – Выпейте, – сказал он, улыбаясь.
    – Это… что такое?
    – Легкий релаксант. Вы ведь наверняка испытываете боли в суставах?
    – Только в одном кулаке.
    – Ну… Коди это понравится, можете мне поверить.
    Пламтри взяла у него стакан и внимательно посмотрела на воду.
    – Дайте-ка мне подумать минутку, – сказала она. – Вы нас всех взбаламутили.
    Арментроут повернулся к столу и протянул руку к телефону.
    – Можете думать, но, если откажетесь, я прикажу ввести его вам внутривенно.
    Блеф удался. Она вскинула ушибленную руку – «Подождите!» – и, держа стакан в другой, осушила его четырьмя глотками; настольная лампа в это время мигнула лишь раз, чуть заметно.
    Она даже облизала край, прежде чем, наклонившись, поставить стакан на ковер, и, глядя на него, села по-другому, подавшись вперед и наклонив голову так, что подбородок теперь почти касался пуговиц его рубашки над пряжкой ремня.
    – Весьма щекотливая ситуация, – сказала она. – Но, полагаю, здесь нас никто не увидит, правда?
    – Ну, – рассудительным тоном протянул Арментроут, взглянув на дверное окошко с таким видом, будто никогда прежде не думал об этом, – полагаю, что нет. – Наркотик еще не мог подействовать на нее.
    Она махнула правой рукой и подмигнула ему, а потом взяла левой его левую руку и прижала ко лбу.
    – Доктор, вам не кажется, что у меня жар?
    Она, закрыв глаза, водила его ладонью по своему лбу.
    Его сердце вдруг заколотилось. «Плыви по течению», – сказал он себе, мысленно пожав плечами. Не отрывая руки от лица женщины, он сел на кушетку слева от нее.
    – Существуют, – чуть слышно сказал он, – анатомические зоны, где гораздо удобнее проводить мануальное измерение температуры. Вернее, в которых.
    – Правда существуют? – спросила она, проводя его ладонью по своему носу и губам, и, переместив ладонь под подбородок, на горло, выдохнула: – Доктор, вы ведь скажете, где я теплей всего?
    Он едва успел прикоснуться пальцами к верхней пуговице ее блузки, как настольная лампа потемнела, и женщина резко отбросила его руку.
    – Разве при психиатрических процедурах не должна присутствовать медсестра? – быстро спросила она.
    Он выдохнул, попытавшись сделать это незаметно.
    – Дженис.
    – Да?
    – Кто… это был?
    – Судя по всему, Тиффани.
    – Тиффани… – Он покивал головой. – Что ж, мы с нею вели… э-э… весьма плодотворный диалог.
    – Валори заперла Тиффани в ее комнате.
    – В… домике гномов, да?
    Пламтри улыбнулась ему и постучала пальцем по своему виску.
    – Совершенно верно. – Она вдруг начала беспокойно принюхиваться, облизывать губы, а потом спросила: – Можно мне пойти принять душ?
    В этом замечании не имелось ни малейшего намека на заигрывание.
    – У вас еще волосы не высохли, – оборвал ее Арментроут. – Уверен, что вы после ланча уже успели помыться. И сможете помыться еще раз, когда мы закончим. – Он хлопнул ладонями по коленям, поднялся и подошел к столу. Трясущимися пальцами выудил гвоздичную сигарету и прикурил от одной из дешевых больничных зажигалок. Затянулся несколько раз, морщась от приторно-сладкого дыма, и резко открыл пурпурную бархатную шкатулку.
    – Так! – сказал он, выкладывая необычно большие карты Таро на столе картинками вверх, но не глядя на них в упор. – Я хочу расспросить вас о первом дне Нового года. По вашим собственным словам, вы убили человека. Короля, которого почему-то звали Летающей монахиней. Неделей позже мистер Кокрен увидел в Лос-Анджелесе человека, у которого была бычья голова. На Вигнс-стрит, что по-французски значит «виноград», ведь там, на месте железнодорожного вокзала, когда-то были виноградники. – Перебирая карты и поглядывая на них прищуренными глазами сквозь ресницы и клубы дыма, он сумел найти карту Солнце, на которой был нарисован миниатюрный херувим; херувим воспарил над изломанным краем скалы, поднимая гримасничающую отрубленную красную голову, от которой в разные стороны, как толстые прутья, расходились золотые лучи.
    Повернувшись, он сунул эту карту картинкой ей под нос:
    – У вашего короля была бычья голова? – И сильно затянулся сигаретой.
    Пламтри отшатнулась и отвела взгляд. Арментроут же закашлялся, в равной степени и от едкого дыма, заполнившего легкие, и от отвращения, поскольку с дымом в его голову не проникло ничего живого, никакой сущности. Он не сумел перехватить личность Дженис: гештальт Пламтри отразил его попытку.
    – Что ж, доктор, – сказала Пламтри, – у нас с вами тут намечается свободная беседа, да? – Она несколько секунд смотрела на него, как будто мысленно воспроизводила только что сказанное. – Вы имеете в виду короля, которого мы убили? Послушайте, я постараюсь во всем пойти вам навстречу и отвечу на все ваши вопросы. Но (можете не сомневаться!) если вы еще раз устроите нам эти… эдисоновские штучки, никто из нас никогда и ничего вам не скажет. – Пока она говорила это, ее расправленные плечи ссутулились. – Нет, у него не было бычьей головы. Он был бос, с длинными волосами до плеч и с бородой, с какой обычно представляешь себе царя Соломона или Карла Великого. – Она потерла лицо ладонью, жутковато и, судя по всему, невольно пародируя свою игру с ладонью Арментроута. – Но я узнала его.
    Арментроут знал, что замаскированный и заэкранированный магнитофон должен записать все это, но постарался сосредоточиться на словах женщины. «Ты позволил игривой Тиффани взбудоражить тебя, – сказал он себе, – и ты не станешь есть личность Дженис; идиот, именно ее тебе нужно оставить в теле, чтобы показать, насколько успешной была интеграционная терапия. Тебе повезло, что ты не заманил ее на гвоздичный дым».
    – Вы… говорите, что узнали его, – сказал он, кивая, как гипсовая собачка за задним стеклом автомобиля. – Вы видели его раньше?
    – Во время игры в плавучем доме на озере Мид в 1990 году. Играли в «присвоение» – это разновидность покера. Он пришел на игру, переодевшись женщиной, и остальные игроки прозвали его Летающей монахиней. Наш ментальный шофер, Флибертиджиббет, пытался выиграть то же самое, к чему стремился Крейн, – статус короля, для чего и притащил нас туда, хотел, чтобы мы играли в эту кошмарную игру, но не добился успеха… Он начисто свихнулся в Великую субботу, когда Крейн выиграл… корону и трон.
    – Крейн?
    – Скотт Крейн. Я не знала его имени, пока мы все не поговорили между собой сегодня. Я думала, что «Летающая монахиня» – это перевод его имени с какого-нибудь языка. Он тогда был профессиональным покеристом.
    – Припоминаю еще одного человека, который хотел стать этим королем, – задумчиво сказал Арментроут. – Один местный по имени Нил Обстадт. Он погиб при том же самом взрыве, который повредил легкое Лонг-Джона Бича, через два с половиной года. А в девяностом Обстадт разыскивал этого самого Крейна… Большую награду за него объявил. – Он посмотрел на пациентку и улыбнулся. – Знаете, возможно, вы десять дней тому назад и в самом деле убили кого-то!
    – Какая приятная новость, – без выражения сказала она.
    – Ваш поступок – что бы вы в действительности ни сделали тогда, может быть причиной всех перемен, произошедших после Нового года. Я-то думал, что вы просто бредовая реакция, как у мистера Кокрена, у которого это почти наверняка галлюцинации. – Он поднял палец, как будто собирался подчеркнуть важный аргумент. – Но ведь вы смогли преодолеть всю оборону Крейна и, согласно вашим утверждениям, выманить не кого-нибудь, а его ребенка, не прибегая к могущественному колдовству, для которого потребовался бы, пожалуй, другой король. Как же это получилось?
    – Тут вы меня подловили.
    – Мы ведь, кажется, договорились, что вы будете честны со мной. А то ведь можно назначить следующую ЭСТ назавтра.
    – Я… я говорю совершенно честно. Я была одна. Я не знаю, кто все это задумал.
    – Значит, одна из вас могла действовать по чьему-то приказу, верно? Или чьей-то подробной инструкции. – Он теперь сидел на столе и возбужденно барабанил пальцами по пустой бархатной шкатулке. – Два года назад там еще мальчишку заметили, он живет где-то в Лонг-Биче. Он являлся чем-то вроде потенциального короля, насколько я помню. – Арментроут не на шутку жалел, что в свое время уделил тем событиям недостаточно внимания, но тогда в магическом ландшафте шли и другие войны, а он держался в сторонке и был вполне доволен возможностью досыта наедаться обломками душ своих пациентов. – Его звали Буги-Вуги Бананас, или как-то еще в этом роде. Вот он, пожалуй, мог бы убить короля или даже вернуть убитого к жизни, если бы захотел. Если соблюдать правила. Кто-то, не исключено, что этот ваш Крейн, в 1990 году ненадолго вернул к жизни гангстера Багси Сигела. Видели фильм «Багси» Уоррена Битти? Сигел был именно таким королем сверхъестественного в сороковых годах. Да, этому мальчику должно быть сейчас лет пятнадцать… Очень может быть, что убить Крейна вас послал именно он. Имя вроде Буги-Вуги Бананас ничего вам не напоминает?
    Пламтри, похоже, хотела сострить в ответ, ничего не придумала и лишь устало покачала головой:
    – Нет.
    – У его компашки был адвокат! Вам случалось в последнее время иметь дело с какими-нибудь юристами? У него тоже было претенциозное имя вроде Стрюб… допустим, Дж. Субфебрил Стрюб-третий.
    – Никогда не слышала ни о ком из них. – Пламтри была бледна, и на лбу у нее выступила испарина. «Но кто-то из нас приложил массу усилий, чтобы убить Крейна. Это несомненно».
    Арментроут поджал губы:
    – Вы что-нибудь говорили ему? Крейну?
    – В позапрошлое воскресенье? Да. Я не собиралась причинять вреда его сыну, малышу, которому, наверно, еще и пяти не было… Одному Богу известно, как я смогла выманить его из дома, но я повалила его навзничь на лужайке неподалеку от обрыва и приставила гарпун к его шейке. Думаю, Флибертиджиббет мог бы убить малыша! А когда оказалось, что я стою, выпрямившись, выпав из времени, передо мной был уже отец ребенка, Крейн, и я только и сказала, чуть не плача, оттого что увидела, в какой жуткой заварухе очутилась: «В этом прикупе для меня ничего нет». – Глаза Пламтри наполнились слезами, и по тому, с каким ожесточением она смахнула их, Арментроут понял, что перед ним снова Коди. – И Крейн, – хрипло продолжила она, – ответил: «В таком случае, пасуйте». Он наверняка боялся, но говорил вежливо, понимаете? Без ярости или гнева. Он еще сказал: «И забудем об этом».
    – И что вы ответили?
    – Я снова выпала из времени. А когда опять получила возможность воспринимать происходящее, Крейн лежал мертвый, и в горле у него торчал гарпун, проткнувший соломоновскую бороду, а Кути не было видно. – Пламтри, моргая, обвела взглядом столы, кушетку и окно, за которым зеленела листва. – Почему это Дженис вдруг сбежала? Вы заставили ее раздеться, ведь так? – Ее лицо разгладилось, но тут же снова помрачнело. – Она сидит на своем месте в автобусе и плачет! Что вы с ней сделали?
    Арментроут поднял карту.
    – Я всего лишь показал ей вот это.
    Но Пламтри отвела глаза. А когда заговорила, голос ее звучал столь ровно, что Арментроут подумал, не сменилась ли опять у нее личность:
    – Мы тут играем в покер на раздевание, что ли? – Она смотрела мимо карты, прямо ему в глаза, и Арментроут видел, что один из ее зрачков оставался, что было обычным для нее, крошечной точкой, а второй резко увеличился в приглушенном освещении кабинета. Разные глаза в сочетании с андрогинной мрачной улыбкой с опущенными уголками губ, которую она теперь продемонстрировала, заставили его вспомнить о рок-звезде Дэвиде Боуи. – Знаете, я ведь могу оказаться в единоличном выигрыше, – сказала она. – Я могу присвоить все, что вы набрали, или хотя бы выбросить это толпе. Покер на раздевание. И много… одежек удалось вам собрать?
    Арментроут с раздражением, но и некоторым интересом понял, что ему страшно.
    – Вы все еще Коди? – спросил он.
    – По большей части. – Пламтри с трудом поднялась на ноги, хотя от усилия пот покатился по ее лбу струйками, прошла на заплетающихся ногах несколько шагов и почти упала на стол. Вне всякого сомнения, это была Коди, получившая сегодня утром дозу сукцинилхолина и сеанс электросудорожной терапии. Арментроут поспешно отодвинул от нее бесценные старинные карты Таро.
    Она вытряхнула сигарету из пачки «Гуданг горам» и закурила.
    – Этот телефон – ваша маска, верно? – выдохнула она и, выпустив облако пряного дыма, схватила телефонную трубку. – Ваш склад масок? Как ваше полное имя? – Арментроут промолчал, но она прочла надпись на табличке, стоявшей на столе. – Алло! – сказала она в трубку. – Нельзя ли мне поговорить с матушкой Ричарда Пола Арментроута?
    Арментроут был обескуражен этой внезапной контратакой (она пыталась подчинить себе его собственную душу! Таким образом! Какая же из ее личностей могла знать, как это делается?), но он нисколько не сомневался, что Лонг-Джон Бич обладал в психическом смысле достаточно высокой дифракцией, чтобы отразить эту попытку и много других подобных.
    – У м-меня есть образец вашей крови, – поспешно сказал Арментроут, – я набрал ее, как только вас привезли сюда; я думал, что вам понадобится терапия карбонатом лития, и, чтобы определить дозировку, нужно было сделать общий анализ крови. Литий я вам не давал, но пробирка с кровью сохранилась. – Он мелко и часто дышал и чуть ли не пыхтел.
    – Да, это туз, – согласилась Пламтри, – но вы сейчас лишились одной одежки, а я потеряла только… о, ну, скажем, дурацкий колпак.
    Арментроут посмотрел на карты, которые прикрывал ладонью, и тут же ощутил в паху леденящий трепет, а через секунду – стремительно перемежающееся колотье под ребрами, потому что у него не оказалось возможности как-то повернуться и прищуриться и он взглянул на свое опасное оружие прямо. Он выхватил карту Колесо Фортуны, миниатюру, выполненную в стиле Возрождения, на которой были изображены фигуры четверых мужчин, привязанных к вертикально стоящему колесу (у верхней изо рта выплывал пузырь со словом «Regno», что в переводе с латыни означало «царствую», а у двух по бокам значилось «Regnabo» и «Regnavi» – «буду царствовать» и «царствовал»), и ткнул картинкой в лицо Пламтри, одновременно затянувшись сигаретой так, что щеки ввалились.
    Лампочка в настольной лампе лопнула, и осколки тонкого, как целлофан, стекла, негромко задребезжав, посыпались на стол; в комнате внезапно потемнело – теперь ее освещали только солнечные лучи, тянувшиеся золотыми полосами сквозь зеленые листья шеффлеры, затенявшие окно снаружи.
    Опять у Арментроута в груди не оказалось ничего, кроме пряного дыма с сильным запахом гвоздики. И перед ним теперь была не Коди. Пламтри отодвинула в сторону уязвимую, подверженную действию карт личность, прежде чем он успел подманить ее к горящему угольку ароматизированной сигареты, убрала ослабленную Коди на заднее сиденье своего метафорического автобуса, или в дальнюю комнату домика гномов, и выставила вперед свежую сущность.
    – Алло, – снова сказала Пламтри в телефонную трубку. – Я говорю от имени Ричарда Пола Арментроута; он сказал, что задолжал кому-то гро-мад-ное извинение. – Огонек сигареты пылал в полумраке, как обманный красный свет, который, согласно тибетской «Книге мертвых», заманивает бестелесные души в потусторонний мир.
    Арментроут выронил карту и полез в карман халата за электрошокером. «Пожалуй, пора кончать с этим, – думал он, – вывести из игры разрядом в двести пятьдесят киловольт и повторить попытку завтра, после еще одного сеанса ЭСТ, во время которого я всажу ей во внутричерепную жижу полноценные пятьсот джоулей. Если она действительно способна призвать через сотни миль гор и пустынь мою м… или любого из могущественных призраков, перед которыми я виновен, и провести их мимо масок Лонг-Джона Бича комне, они могут соединиться и обрушить мою растянутую линию жизни, даже убить меня. Пока что, видит Бог, их тут нет… меня, confiteor Dionyso[25], pagadebiti зинфандель никогда не привлекало».
    «Нет, – с яростью возразил он себе, – однорукий старик сделан из прочного кевлара и не порвется после каких-то двух выстрелов, и я возьму эту женщину!» Влажноватая кожа на его ладонях все еще хранила ощущение прикосновения к ее подбородку и горячему склону горла. «Доктор, вы ведь скажете, где я теплей всего?»
    Он наугад схватил одной рукой карту Таро, а другой зажигалку и чиркнул колесиком, прикрыв картой свои глаза от вспыхнувшего пламени; освещенная картинка была обращена к Пламтри, он же видел только темный прямоугольник с потрепанными краями. Чуть ли не давясь – и опять без толку, – он затянулся размякшей сигаретой; искры сыпались с нее на стол, как крохотные метеориты.
    – Дайте-ка я поговорю с вашей м-матушкой, – проговорил он, преодолевая одышку; он ведь знал, что подобные множества обычно включают среди прочего сброда и усвоенные дубликаты родителей-угнетателей. И искаженная версия матери Пламтри, несомненно, не сможет выстоять в этой схватке!
    Тело Пламтри сложилось вдвое и рухнуло со стола на ковер.
    – «Не делайте зла, – чуть слышно выдохнула она, – у меня есть дочери, которые не познали мужа». – Арментроут узнал фразу – из книги Бытия, когда Лот предложил своих дочерей толпе насильников, чтобы спасти ангелов, находившихся под его кровом. – Назови же, которую из них ты хочешь, Омар, – продолжала сдавленным голосом Пламтри, и это определенно не было цитатой, – и я кину ее тебе! Только не бери больше меня!
    Арментроут не сомневался, что сможет усвоить это трусливое создание, цитирующее Библию, – но ведь оно было лишь приблизительным представлением Пламтри о ее матери, а не реальной сущностью, и поэтому он сказал:
    – Дай мне… Тиффани.
    – Тиффани, – повторила женщина, лежавшая на полу.
    Пламтри снова встала на ноги, оперлась одной рукой о стол, откинув другой с потного лба прядь спутанных белокурых волос, и улыбнулась ему.
    – Доктор! – сказала она. – Какие же у вас кровавые руки!
    Арментроут опустил взгляд – он порезал руку осколком разбившейся лампы, нашаривая на столе зажигалку, и теперь кровь сбегала по его запястью на белый манжет.
    – Мисс Пламтри, – пропыхтел он, умудрившись изобразить улыбку, – покер на раздевание больше похож на флаг-футбол[26].
    «Я могу сейчас овладеть этой женщиной, – возбужденно думал он. – Несколько минут назад Дженис убрала от меня Тиффани, но Дженис плачет где-то на задворках гномьей лачуги, Коди я убрал с дороги, и ту, третью, тоже, а сущность матери прямо отдала мне Тиффани!»
    – Покер на раздевание? – воскликнула она. – О-о… – Она принялась расстегивать блузку. – Я повышаю!
    Гвоздичная сигарета в губах Арментроута совсем размякла, и он вынул окурок, сунул в пепельницу и сплюнул горькие, с резким парфюмерным вкусом крошки табака. Судя по всему, на этот раз ему не удастся усвоить ни одну из ее сущностей, но он сможет, по крайней мере, избавиться от невыносимого давления в чреслах.
    – Повысим банк, – согласился он и, вздернув подбородок, принялся распускать галстук.
    В тесном кабинете пахло дымом гвоздичных сигарет и перевозбужденной плотью, и кожа на его ладонях и лице зудела, как поверхность полностью заряженного конденсатора. В ходе психического сражения он переполнился возбуждением и знал, что результата этого противостояния ждать совсем не долго.
    Она подняла руку, отодвинула его порезанную ладонь от воротника и снова провела ею по своему лбу, носу и губам – ее глаза были закрыты, и он не видел, одинаковые ли в них зрачки или разные…
    А потом она втянула его порезанный палец в рот и укусила и в тот же миг схватилась ушибленной рукой за его взбугрившуюся ширинку брюк и сжала.

    Арментроут резко выдохнул, трижды быстро стукнул пяткой по боковине стола и сжал в кулак свободную руку.

    – Вот и готово, доктор, – прозвучал из уст Пламтри невыразительный мужской голос. – Я попробовал на вкус вашу кровь и знаю запах вашего семени. С точки зрения вуду, это означает, что в моем распоряжении полный комплект ваших «документов».
    Пламтри изящно отступила от стола и теперь смотрела на Арментроута с брезгливым удивлением, вытирая ладони о джинсы.
    Когда Арментроуту наконец удалось перевести дух, он сказал:
    – Полагаю, вы… Бес Флибертиджиббет, верно?
    Пламтри нахмурилась.
    – Да, так я велел девчонкам меня называть. Ты ведь только что говорил с их мамашей, да? Играл в «кто за дамой».
    – Ваше имя – Омар, – сказал Арментроут. – А какая у вас фамилия? – Он все так же сидел на столе, но уже расправил белый халат и профессионально нахмурился. – Я ведь могу и заставить, – добавил он. – Например, с помощью ЭСТ и скополамина.
    – Согласен, можешь. Вот только я нисколько не боюсь тебя, престарелый извращенец. Меня зовут Омар Салвой. – Оба зрачка Пламтри были теперь одинаково широкими. Она взяла со стола телефонную трубку и с улыбкой поднесла ее к лицу доктора.
    Арментроут услышал из наушника слабый голос: «Ричи, дорогой, позволь мне встать! Выдерни затычку!» Хрипло взвизгнув, он схватил трубку и с силой опустил ее на рычаг, а потом открыл вторую бархатную шкатулку, но Пламтри уже обогнула стол и присела за креслом.
    – В этой коробке у тебя пистолет, верно? – игриво осведомилась личность Савлоя, в то время как Пламтри запустила руку под стол. – Подумай хорошенько, сынок… или дедуля? Ну, убьешь ты нас – и в задницу тебе вцепится толпа озлобленных призраков, у нас ведь теперь есть твой номер, и тебя уже не скроет от нас никакая маска. Можешь позвонить своей мамаше и спросить ее, правду ли я тебе сказал.
    Сердце в груди Арментроута колотилось, как отбойный молоток в самолетном ангаре, и он не мог понять, не смертельный ли это захват. «Нет, – сказал он себе, вспомнив о том, что нужно дышать. – Нет, она не могла… точно настроиться на меня за этот короткий миг; да еще и Лонг-Джон Бич рассеивал исходивший от меня сигнал».
    После секундного раздумья Арментроут выпустил «Дерринджер» и закрыл шкатулку. И кого же он собирался убить: Пламтри или себя?
    – А вот э-эта кнопочка, зуб даю, – продолжала Пламтри, держа руку под столом, – сигнал тревоги, верно?
    И через мгновение спертый воздух сотрясло резкое металлическое безостановочное «бр-р-а-анг».
    К не успевшему оправиться от потрясения Арментроуту еще не вернулся дар речи, и поэтому он просто встал со стола, извлек из кармана ключи, отпер замок и распахнул дверь. По коридору уже бежали охранники; он махнул им окровавленной рукой и отступил в сторону.

Глава 5

    Никакая битва не могла быть ужаснее этой пляски.
Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»
    – Этот малыш мог смотреть, как я убивала его, – чуть слышно, напряженным голосом сказала Пламтри.
    Большой стол в телевизионном фойе был застелен клеенкой с изображениями Гамби и Поки, и Пламтри с Кокреном стояли в очереди, держа в руках мисочки из блестящего картона и пластмассовые ложки, к которым резинкой были прицеплены салфетки.
    – Его убили не вы, – убежденно прошептал Кокрен. – Это сделала Коди. – Он нервно оглянулся на соседей, но и старуха, стоявшая перед Пламтри, и мрачный юноша за Кокреном, не отрываясь, жадно смотрели вперед, туда, где раздавали мороженое.
    Пламтри снова поместили в «тихую комнату», сразу после собеседования с доктором Арментроутом, и оставили там на час; разыскав после этого Кокрена, она рассказала ему о столь дорого обошедшемся ей открытии ее множественных личностей, «гномов из домика Белоснежки». Он слушал ее с мрачным сочувствием, воздерживаясь от каких-либо оценок, но воспринимая этот рассказ как по меньшей мере трогательное извинение за случайные вспышки грубости, которые, по-видимому, были присущи личности Коди, обладавшей дурным характером. И опять же, по-видимому, она и была той самой Коди – соседкой по квартире.
    Ужасная вещь: непреложный факт, при мысли о котором на лбу у него всякий раз выступала испарина, состоял в том, что она действительно перенесла этим утром процедуру шоковой терапии; он цеплялся за ее уверенность в том, что это было запланировано для нее задолго до того, как Лонг-Джону Бичу сломали нос, и он радовался тому, что они говорили на темы, не имевшие никакого отношения к больнице, поскольку он еще не нашел возможности рассказать Арментроуту, что на самом деле произошло накануне вечером.
    – Ну, – возразила Пламтри, – Коди тоже не убивала его; во всяком случае не напрямую. Но все мы знали, что едем в Лейкадию, чтобы сделать там с кем-то что-то дурное. Старина Флибертиджиббет повторял, что мы, дескать, только пропорем кому-то ногу гарпуном. Но все мы знали, что он может сделать, что он, возможно, сделает, и все содействовали ему. Нам и дела не было. – Она испустила дрожащий вздох. – Мы делаем все, что он захочет, с тех пор как позволили ему… убитьчеловека в восемьдесят девятом году.
    Кокрен не хотел верить этому утверждению и был практически уверен, что она никого не убивала в новогодний день, тем более что, будь это правдой, она сейчас или находилась бы в тюрьме, или, по крайней мере, психиатры относились бы к ее истории более серьезно.
    Но она-то твердо верила во все это и очень переживала (и Арментроут устроил ей шоковую терапию не далее как сегодня утром!), и поэтому он сказал с искренним сочувствием:
    – Бедная Дженис! И как же все это произошло?
    Тут подошла их очередь, и медсестра положила в тарелку Пламтри шарик ванильного мороженого и пристроила рядом пластинку вафли. Пламтри подождала, пока обслужат Кокрена, и они направились к столу, обращенному к окну, безмолвно согласившись держаться подальше от противоположного конца комнаты, где, непрерывно моргая и облизывая ложку, восседал Лонг-Джон Бич. За их спинами, за армированным оконным стеклом, над черными силуэтами пальм, росших за оградой, сиял полумесяц.
    – Мы сидели в баре в Окленде, – тихо сказала она, когда они уселись прямо на линолеум у стены, тянувшейся к сестринскому посту, – и Коди напилась в стельку. Мне было двадцать два; Коди тогда пила без меры, ну а я оставалась трезвой и вела машину, когда нужно было возвращаться домой. И мы выпали из времени (или, возможно, у Коди случилось алкогольное помутнение сознания!), в общем, когда я вновь стала воспринимать происходящее, оказалось, что я лежу на полу микроавтобуса, загнанного в глухой переулок, и парень, с которым я была в баре, сдирает с меня одежду. Коди вырубилась, и он решил, что с пьяной до бесчувствия женщиной можно делать что угодно. Времени тогда было… пять минут пятого, верно? На другом берегу залива вы как раз должны были подхватить свою будущую жену, падающую с лесенки в винном подвале. В общем, парень поставил мне синяк под глазом, но я сумела отбиться от него, потому что он никак не ожидал, что я… проснусь. Я выбралась из машины, хоть он и пытался удержать меня, но бежать не могла, потому что все мои одежки были расхлюстаны. И все равно я наверняка могла спокойно уйти от него, и, думаю, он сам уже пожалел о своей затее и готов был просить прощения, но я так… озверела… как только сообразила, что он мог сделать со мной что угодно, пока я была в отключке, что мысленно, как говорится, спустила на него всех собак, понимаете? Допустим, есть у тебя питбуль, жутко злобная зверюга, но твой. Я теперь понимаю, что позвали его все мы, включая пьяную Коди. Мы никогда прежде так не злились. И ведь знали, что это очень плохо и что это нам здорово откликнется, но все равно звали. И разбудили Флибертиджиббета.
    Кокрен сразу сообразил, что это была еще одна из ее предполагаемых личностей, на сей раз мужского пола. Дженис уже сказала ему, что мало знает о том, как проходил сегодняшний сеанс психотерапии с Арментроутом (она сказала, что у нее «выпало много времени», после того как доктор показал ей какую-то картинку-миниатюру, на которую было невыносимо смотреть), но что она не сомневается – там участвовал Флибертиджиббет. Вероятно, именно Флибертиджиббет разбил лампу в кабинете Арментроута и укусил его за палец (о чем говорили санитары), и из-за этого Пламтри снова оказалась «на вязках» в «тихой комнате». Она добавила, что остается лишь радоваться тому, что Флибертиджиббет не устроил чего-нибудь похуже.
    – И… Флибертиджиббет… – Кокрен с трудом выговорил это дурацкое имя, – убил парня?
    Она поежилась.
    – Уверена в этом. Но как раз в тот момент разразилось большое землетрясение, и, наверно, копы решили, что его голову размозжило падающими кирпичами. В газетах потом не было ни слова об убитом молодом человеке. Я добежала до своей машины, а потом потратила два часа, чтобы проехать десять миль до дома. Никто из соседей в моем многоквартирном доме – в том, что от него осталось, – не обратил внимания на то, что я была вымазана кровью: в тот день окровавленные люди попадались то и дело.
    – Помню…
    Тот толчок несильно встряхнул францисканские сланцы гор Сан-Бруно, и в подвалах винодельни «Пейс» упала и взорвалась лишь пара бочек, заливших каменный пол подвала сотнями галлонов похожего на артериальную кровь молодого «зинфанделя», которое Кокрену потом предстояло вычерпывать и вытирать, но в тот день он и еще двое работников винодельни сразу же выбрались на одном из пикапов винодельни на 280-е шоссе и обнаружили, что оно перегорожено брошенными автомобилями, порой стоявшими даже поперек движения; в расположенном неподалеку городишке-некрополе Колме оползнем засыпало одно из бесчисленных кладбищ, и множество мужчин и женщин стояли в отупении на усыпанных битым стеклом тротуарах, многие были в окровавленных одеждах и с пропитанными кровью повязками на головах. Машин «Скорой помощи» было очень мало; они еле ползли, и Кокрен довез нескольких раненых до местной больницы в крытом кузове своего грузовичка. Гостья из Франции, юная мадемуазель Нина Жестен Леон, поневоле застряла на винодельне, и они, как он запомнил, за поздним унылым обедом выпили невесть сколько бутылок «зинфанделя» позднего сбора шестьдесят восьмого года, из Риджа и Майякамаса; ночь, казалось, требовала резкого красного вина с неправдоподобно высоким содержанием натурального алкоголя и настолько острым – как у чайного листа – таниновым привкусом; Кокрен еще подумал, что виноделы, вероятно, оставили выжимку в перебродившей мезге.
    – Когда той ночью я отправился спать, моя одежда была залита кровью и вином, – сказал он сейчас.
    – Коди больше по части водки, – ответила Дженис и, откинувшись на стенку, пропела: – «Если девчонка любит водчонку…»
    – Это мелодия старинной рекламы шампуня «Гало», – сказал Кокрен. – Ты ведь не застала то время, правда? Даже я не помню толком этой песенки.
    – Не geber мне zeitgeber, – огрызнулась она и посмотрела на соседей. Несчастный старичок Регеши в десяти шагах от них ел свое мороженое руками. Затем чуть слышно она сказала: – Нам нужно бежать отсюда.
    – Думаю, что лучше будет освободиться отсюда, – энергично возразил Кокрен. – Думаю, что нам это удастся. У меня есть адвокат в округе Сан-Матео…
    – Который ничего не сможет сделать до завтрашнего утра, так? А завтра утром Арментроут намерен устроить мне еще один сеанс шокотерапии – это точно, мне велели не есть ничего после десяти вечера. Он сказал, что выбрал меня, Дженис, в качестве доминантной личности в этой тесной голове, а Коди он собирается… вывести, как бородавку.
    Кокрен открыл рот, не зная, что сказать, и в конце концов выговорил:
    – Она тебе нравится?
    – Коди? Нет. Она… она сука; извини за выражение, но иного слова не подберешь. Она считает, что я свихнулась, потому… в общем, ты ей совершенно не нравишься. А в ее россказни о том, что она работает по ночам где-то в охране, я совершенно не верю – я думаю, что она воровка.
    – Ну… надеюсь, что нет. Но если она тебе не нравится, то почему бы не позволить Арментроуту это сделать?… – Он почувствовал, что его щеки краснеют. – Я имею в виду, он же доктор, а тебе определенно не нужно…
    – Костыль, она же реальная личность, точно такая же, как и я сама. Пусть я и не люблю ее, но не могу же я отвернуться и позволить, чтобы убили еще иее. – Она плотно сжала губы и нахмурилась. – Потому что это будет смертная казнь для нее – без суда и следствия, без присяжных и тому подобного. Ты понимаешь, о чем я?
    Кокрен сомневался, что Коди более реальна, чем пресловутый товарищ по играм, которого выдумывает себе ребенок, и, уж конечно, не настолько реальна, как Дженис, но попытался оправдаться.
    – Понимаю твою логику, – сказал он, тщательно подбирая слова, но тут же добавил, набравшись решимости: – Мне самому стыдно, что я сейчас сказал: пусть Арментроут… Мне больно даже подумать, что над тобой снова будут издеваться.
    – Я уверена: он что-то и для тебя готовит, – продолжала она. – Ты, я и Лонг-Джон Бич… Он ни за что не упустит такие «деликатесы».
    Кокрен все еще надеялся, что ему удастся отыскать какой-нибудь рациональный выход из положения.
    – Мой адвокат…
    – Кто? Адвокат? Думаешь, у старика Фокситроута нет адвокатов? Он подсыплет тебе в пищу какой-нибудь порошок, после которого ты сделаешься образцово-показательным психом, будешь бегать голышом и считать себя Иисусом или кем-нибудь еще в этом роде, или, что еще проще, покажет тебе несколько карт Таро, и ты действительно свихнешься. – Она оглянулась по сторонам, потом вновь посмотрела на Кокрена, заметила надпись на его футболке и уставилась на нее. – «Цветочек из Коннектикута»? Невероятно! Невероятно! Черт возьми, для тебя ему достаточно будет показать инструкцию к картам. – Она подергала подбородком и поморщилась. – Зубы болят. Не хватало еще, чтобы кровь из носа пошла.
    Одна из медсестер принесла портативную магнитолу, поставила ее на стол и теперь пыталась заставить всех пациентов хором спеть детскую песню «Пыхни, сказочный дракон». Пламтри гудела себе под нос что-то, совершенно непохожее, и, прислушавшись, Кокрен разобрал, что это было «Мы на лодочке гребем».
    – Послушай, – неожиданно сказала она. – Что нам необходимо сделать, так это… убежать прямо этой ночью.
    Кокрен все еще питал уверенность, что адвокат сможет добиться его освобождения и, возможно, вытащить отсюда и Дженис при помощи каких-нибудь отработанных юридических процедур, и даже добиться отмены предстоящего сеанса шоковой терапии, если получится до него дозвониться. Он похлопал по карманам своих расклешенных брюк и с удовлетворением нащупал там монеты.
    – Пойду звонить адвокату, – сказал он и напрягся, чтобы подняться.
    Пламтри здоровой рукой схватила его выше локтя.
    – Ничего не выйдет, надо бежать…
    – Дженис, – возразил он, пытаясь сдержать раздражение, – мы несможем. Ты видела эти двери и замки? И обращала внимание, как быстро появляется охрана, если подается сигнал тревоги? Разве что снова объявится этот твой Флибертиджиббет и устроит еще одно землетрясение…
    Она резко отдернула руку и уставилась на него, раскрыв рот:
    – Он… звонил тебе?
    Импровизированный хор уже отбивался от рук медсестры – Лонг-Джон Бич во всю силу легких орал нескладные, на ходу сочиненные стишки, остальные пациенты несли какую-то свою чепуху, и сестра, выключив музыку, теперь пыталась утихомирить всех, но Кокрен изумленно смотрел на Пламтри.
    – Кто? – осведомился он, повысив голос из-за песенной какофонии и собственного тревожного недоумения. – Флибертиджиббет? Нет, ты сама рассказала мне о том, как семнадцатого октября оказалась в оклендском баре…
    – Я никогда не говорила ничего подобного, и о том свидании, и никто из нас не стал бы! – Ее трясло. – С какой бы стати?
    – Пото… Дженис, господи, потому что я рассказал тебе, как в тот самый день познакомился с женой: когда началось землетрясение, она упала с лесенки, и я поймал ее. А в чем?…
    – Боже мой, только нетак! – Она быстро заморгала, и Кокрен увидел, что из внутренних уголков ее глаз действительно потекли слезы. Зрачки сделались крохотными, еле различимыми. – Зачем ты его упомянул, чертов кретин! Я сама могу справиться с замками… во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Ха-ха-ха, цветочек-фигочек! Желаю тебе оказаться на его пути.
    Кокрен уже не слушал ее – он встал во весь рост и, нагнувшись, поднял на ноги Пламтри.
    – Приготовься к побегу, – сказал он. – Мне кажется, сейчас начнется беспорядок.
    Лонг-Джон Бич и два-три других пациента схватились за край стола, приподняли его и, продолжая нестройно вопить, принялись поднимать дальше; миски и ложки посыпались, цветастая клеенка поползла вниз, а потом стол с грохотом рухнул столешницей вниз.
    – Пиратский корабль лозами расцветет… – распевал однорукий, – Как только Он имя свое назовет!
    – Зеленый код! – завизжала медсестра. – Сигнал тревоги!
    Кокрен теперь слышал рокот – тяжелый басовый звук, который, казалось, исходил от пола, от самой почвы под фундаментом из бетонных блоков. Ему пришлось поспешно расставить ноги, чтобы удержать равновесие.
    – Повторный толчок, – чуть слышно сказал он, – после того, что случился сегодня днем. – Он взглянул на Пламтри и покрепче стиснул ее предплечье, потому что ее лицо побелело, исказилось от нескрываемого ужаса, и он испугался, что она сорвется с места и побежит, не разбирая дороги. – Держись рядом со мной, – громко сказал он.
    Люминесцентные лампы под потолком замигали.
    – Зеленый код! – вопила медсестра, отступая к двери в коридор. – Зеленый, черт!
    Здание тряслось, и со стороны сестринского поста и конференц-зала доносился гулкий грохот падающих шкафов и всякого оборудования.
    – …Волшебная склянка, – ревел Лонг-Джон Бич, размахивая клеенкой, как тореадор плащом, – живет у моря в Икарии, и там резвится-веселится в туманах Аттики родимой!
    И тут свет внезапно погас. Где-то в здании, за мечущимися тенями, смутно различимыми в пробивавшемся в комнату лунном свете, звенело бьющееся стекло, но Кокрен рванулся к окну, сделанному из армированного стекла, волоча за собой ничего не видящую Пламтри.
    Окно блестело, как поверхность моря, потому что по нему, как морозные узоры, разбегались серебристые трещины, сиявшие пойманным лунным светом; в дальнем углу клубилась пыль от обвалившейся штукатурки.
    – Поймайте Кокрена и Пламтри! – прорезал весь этот шум голос Арментроута. – Электрошокер и «Ативан»!
    Кокрен оглянулся на дверь, ведущую в коридор. Пухленький седовласый доктор стоял прямо у порога и наугад водил по комнате лучом карманного фонаря, в котором мелькали руки со скрюченными пальцами, дергающиеся головы и вертикальные столбы пыли от осыпавшейся штукатурки; двое мужчин, которых Кокрен никогда прежде не видел, прижимались к нему с обеих сторон, обхватив за плечи, и единственным упорядоченным во всей этой хаотичной, безумной сцене было полное совпадение движений, которыми эти двое качали головами с пустыми лицами и помахивали свободными руками, пусть неуклюже, но зато синхронно, как участники танцевальной группы, и от этого зрелища у Кокрена похолодело в животе.
    Кокрен наклонился и крикнул в ухо Пламтри:
    – Не двигайся, стой здесь – сейчас мы отсюда выберемся! – И, выпустив ее руку, схватил обеими руками кресло в чехле.
    Пол под ногами все еще качался, но Кокрен сделал два торопливых шага к дальнему углу окна, широко размахнулся креслом и, извернувшись всем телом, не думая о равновесии, обрушил кресло на стекло.
    Армированное стекло выгнулось, как треснувшая фанера, и его край выскочил из рамы.
    – Но как-то темной ночью, – ревел где-то позади голос Лонг-Джона Бича, – Паки-насмешник домой не пришел…
    Кокрен по инерции врезался головой в стекло, еще сильнее вырвав его из рамы, и упал на пол, но тут же вскочил и рысью метнулся туда, где стояла Пламтри, смутно различимая в подсвеченном мятущимся лучом фонаря пыльном мраке, и потащил ее к окну.
    – Вдвоем выбьем стекло плечами, – тяжело дыша, проговорил он, – и мы выскочим. Только лицо береги.
    Но тут правую руку Кокрена стиснула чья-то еще рука, и он резко дернулся, пытаясь вырваться из толстых жестких пальцев, обхвативших его кисть. Он оглянулся – и вскрикнул, потому что рядом никого не оказалось. А потом, когда луч фонаря в очередной раз мелькнул поблизости, он разглядел, что стоящий в дюжине футов Лонг-Джон Бич пристально смотрит на него, протянув к нему обрубок руки.
    Кокрен дернулся сильнее, и ощущение хватки исчезло; Лонг-Джон Бич резко отшатнулся в толпу.
    Часть пациентов подняли стол над головами, как макет лодки на торжественном шествии; пели уже все, и Кокрену с Пламтри удалось отлепиться от стены и разбежаться в сторону выскочившего стекла.
    От удара плечами угол стеклянного полотна с резким скрипом выгнулся наружу, Кокрен и Пламтри перевалились через подоконник и рухнули на холодную цементированную отмостку под стеной. Пламтри успела сгруппироваться и ловко приземлилась на твердую дорожку, а Кокрен ушиб колено о подоконник, согнулся, выпал из окна головой вниз и рухнул, больно ударившись выставленными руками и макушкой; когда же его ноги выскользнули из пролома, он фактически стоял на голове и еще успел подумать, что его спина вот-вот сломается.
    Но в следующий миг он упал, Пламтри помогла ему встать, и он, преодолевая головокружение, захромал через темный двор (прожектора там тоже выключились), волоча ее за собой, а Пламтри все время шептала, что совсем ничего не видит, хотя Кокрену мутного света полумесяца хватало, чтобы не натыкаться на врытые в землю столики, и он довел ее до забора, за которым находилась автостоянка, туда, где шесть часов назад стояли и разговаривали он и Лонг-Джон Бич.
    – Листья винограда сыплются дождем… – догнал их вопль, прорвавшийся сквозь разбитое окно.
    Запах воздуха зимней ночи показался Кокрену резким, как дым сигарет с ментолом, но благодаря ему в голове у него более-менее просветлело, и он смог подтащить и крепко установить у забора из острых пик одну из скамеек; тут на стоянке появились двое охранников на велосипедах, мчавшихся сломя голову от главного здания больницы (вероятно, к воротам на территорию), но ни один из них ничего не крикнул и не посветил фонарем на Кокрена, который помогал Пламтри взобраться по круто стоящей скамейке.
    Пальцы ее здоровой руки уцепились за верхнюю тонкую перекладину, она быстро подтянулась и спрыгнула, а когда ее подошвы стукнули о землю, Кокрен уже карабкался по скамейке вслед за своей спутницей. Он тоже спрыгнул, чуть не шлепнулся носом, но тут же выпрямился и вскинулся бежать.
    Но Пламтри поймала его за плечо.
    – Не подавай виду, что убегаешь, – почти беззвучно сказала она и взяла его под руку, поморщившись, когда задела разбитыми костяшками его локоть. – Очень удачно, что мы мужчина и женщина. Просто веди себя, как обычный парень, гуляющий с девушкой около дурдома, понял?
    – Понял. – Просунув свободную руку между прутьями ограды, он оттолкнул скамейку; грохот, с которым она упала на бетонное покрытие двора, пропал в оглушительной какофонии, лившейся из разбитого окна. – И как же зовут мою девушку? – спросил он, когда они в тени деревьев направились довольно быстрым шагом, несмотря на совет, вдоль ограды в сторону переулка, выходящего на Роузкранс-бульвар.
    – Я снова Дженис. Коди только что примчалась назад, будто ею из пушки выстрелили, так что не рассказывай мне, что случилось, ладно? А не то окажетесь на пару с Валори. Мне достаточно знать, что ты согласился сбежать и что это нам удалось. – Она взглянула на него с напряженной улыбкой. – А теперь давай сделаем вид, будто нас тут никогда не было.
    Кокрен кивнул; его дыхание немного подуспокоилось, но сердце продолжало отчаянно колотиться.
    – Как говорится, вали-вали, да только не в штаны, – рассеянно откликнулся он. Впереди он видел угол забора, и у него едва хватало выдержки на то, чтобы еще больше не прибавить шагу. – Да, я в конце концов согласился.
    Он вспомнил ботинки, которые купила ему Нина, отличные прогулочные ботинки из натуральной кожи. Они были всего на одну восьмую дюйма шире его обычной обуви, но, надевая их, он то и дело задевал мебель, цеплялся за закраины ступенек, поднимаясь по лестницам, и спотыкался о предметы, которых вроде бы вовсе не было на его пути, и ему пришло в голову, что в привычных старых туфлях, в которых он ходил каждый день, он, должно быть, с каждым бездумным шагом неуловимым образом избегал столкновений.
    «Какой же величины башмаки я обул сейчас? – с наигранной бравадой спрашивал он себя. – Сейчас я иду, как обычно, но совсем недавно столкнулся с мужиком, способным разговаривать голосом моей умершей жены и дотянуться до меня рукой, которой у него вовсе нет, через всю комнату и схватить ею, и я самым дерзким образом сбежал от доктора, который хочет запереть меня в дурдоме и лечить электрошоком женщину, которая… которая мне очень симпатична, и она утверждает, что на самом деле в ней несколько разных личностей, одной из которых я не нравлюсь, а еще одна, по ее словам, мужчина…»
    Он с содроганием втянул в себя воздух и покрепче прижал локтем руку женщины, потому что испугался, что может выпустить ее и броситься бежать – уже от своей спутницы.
    «И который, похоже, способен, – продолжал он, заканчивая мысль, – вызвать по своей воле настоящее землетрясение».
    «Может быть, – думал он, – на мне сейчас, фигурально выражаясь, вовсе нет обуви. Пальцы на ногах по большей части расшибают те, кто ходит босиком».
    – Ты тоже видела все это, да?… – мягко спросил он. – Призраков… И… – Она не желает сейчас ничего слышать о землетрясении. – …Сверхъестественные явления. – Он говорил сбивчиво, даже удивляясь тому, что заговорил о самой сердцевине безумия, но ему позарез нужно было убедиться, что в этом жутком новом мире у него действительно есть спутник.
    – Костыль, не вынуждай меня выпадать из времени.
    – Прости. – От этой резкой реплики в его лице всплеснулся жар, и он постарался не дать ноткам обиды пробиться в голосе. – Не обращай внимания. – «Ни в коем случае нетревожить ее, – с горечью сказал он себе, – разговорами на неприятные для нее темы, которые могут быть важными для тебя: например, о своем душевном здоровье».
    – Извини, Костыль, – тут же сказала она, пожав его локоть и склонив голову ему на плечо. – Я испугалась, что ты скажешь что-нибудь еще (что-нибудь эдакое!), из-за чего я могла бы сбежать от тебя. Нам с тобой нельзя допускать недопонимания! Да… мне определенно случалось видеть такое. Бывает, что мне трудно объяснить, потому что даже нормальные вещи… меняются, стоит отвести от них взгляд. Я никогда не перехожу улицу на зеленый, потому что может пройти час – даже неделя – между тем моментом, когда я увижу знак «идите», и тем, когда переступлю с тротуара на мостовую; я всегда иду с людьми, иногда даже держусь за чью-то одежду. Когда мне было двенадцать, мать взяла меня на похороны своей сестры, и на середине церемонии я выяснила, что это похороны ее матери, а мне – четырнадцать! Думаю, что, если бы она не привела меня на другие похороны на том же самом кладбище, которое я смогла узнать, я до нынешнего дня не нашла бы обратной дороги!
    Она невесело рассмеялась.
    – Но и призраков я тоже видела, это точно. Я привлекаю их, они частенько приходят ко мне, рыдая, жалуются, что заблудились, и просят помочь отыскать их матерей; эти прозрачные… целлофановые пакетики, вроде сигаретных оберток! Или они… заигрывают и шепчут мне в ухо непристойности, будто способны сделать что-то из того, о чем говорят. Но они не могут схватить меня, я всегда лишь выпадаю из времени. У Коди и Валори не те даты рождения, что у меня, поэтому каждая из нас, когда выходит на первый план, всегда представляет собой свежую картинку, и призраки соскальзывают, им не за что ухватиться. – Он через руку, которой она держала его под локоть, почувствовал, что она вздрогнула. – Я думаю, что они, если бы смогли ухватиться за меня, сделали бы мне что-нибудь дурное, убили бы меня.
    Кокрен поцеловал ее в темя.
    – Но почему же их тянет к тебе?
    – Потому что у меня «открыт путь к самым тайникам души, как стол накрытый». Не спрашивай меня об этом, – поспешно добавила она, – или тебе придется чмокать в макушку Валори. – Она облизала губы. – Жалко, что я не взяла полоскание. – Они свернули за угол забора и теперь шли по ярко освещенному тротуару. Мимо проезжали автомобили, и Кокрен уже видел всего в сотне ярдов светофор на перекрестке с бульваром Роузкранс.
    – Думаю, теперь самое время позвонить адвокату, – сказал он, – как только найдем кафешку, где можно будет присесть и найдется телефон-автомат. У меня есть мелочь для телефона, и, думаю, я смогу изложить все дело так, чтобы убедить его перевести нам денег, а потом законным образом освободить нас от власти Арментроута.
    – Кафешка была бы кстати, – согласилась Пламтри. – У меня в ботинке двадцатка, и одному только Ра известно, когда я ела в последний раз. Но юрист тебе не понадобится – Коди добудет нам и денег, и место, где остановиться. И нам нужно… кое-что сделать, кое с кем здесь увидеться.
    Кокрен желал лишь одного – как можно скорее добраться до своего дома в Саут-Дейли-Сити.
    – Кое-кого увидеть? – переспросил он. – Родственников?
    – Нет. Я скажу тебе, когда перед нами поставят выпивку. Спиртное подают во всех «Денни»?
    – Даже и не знаю, – ответил Кокрен, которому внезапно пришлась очень по душе мысль выпить теплого «Вайлд теки» и запить ледяным «Курз». – Зато в большинстве баров подают еду.

Глава 6

    – А скажи-ка, сколько нужно времени, чтобы подготовить землетрясение?
    – Должно быть, много, – сказал Дефарж.
    – Но, назрев, оно разом обнаруживается и все уничтожает вконец. А пока назревает, подземная работа все время подвигается, хоть ничего не видать и не слыхать. Тем и утешайся. Подожди.
Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»
    – Ты представляешь себе, что значит «искупить вину»? – спросила Пламтри, увлекая его через темную автостоянку к сияющему ярким белым светом фасаду кафе-мороженого под громким названием «Замороженный гигант». Кокрен заметил, что в ее голосе звучит тревога.
    – Наверно, да, – ответил он, поспевая за ней и прикидывая, скоро ли им удастся выпить и поговорить. Ночью сильно похолодало, и он жалел, что в момент побега из психбольницы на нем не было куртки, и намеревался связаться с кем-нибудь в округе Сан-Матео, кто смог бы немедленно перевести ему денег или, по крайней мере, дать номер кредитной карты, чтобы снять комнату в мотеле. Все это определенно можно было бы каким-нибудь образом устроить. – Возместить ущерб, – сказал он. – Признать свою вину, если это действительно так, вернуть людям то, что ты выманила у них обманом, признать свою злонамеренность и попросить прощения. – Он улыбнулся. – А что, тот парень в «Сэвен-Илэвен» дал тебе лишнюю сдачу?
    В магазине, находящемся в трех кварталах отсюда, они ничего не купили, но Пламтри уговорила продавца разменять смятую двадцатку, которую она прятала в кроссовке, на семнадцать бумажек по доллару и две горсти мелочи. Когда они вышли из магазина, она забрала у Кокрена и четыре четвертака, бывшие у него в кармане.
    – Нет. Дело в том, что искупление вины… оно… идет на благо собственной душе, верно?
    Он пожал плечами:
    – Конечно.
    – Но, прежде чем сделать это, нужно кого-нибудь облапошить.
    – Ко… – он расхохотался, – конечно. Как говорится: не согрешишь – не покаешься.
    – Не согрешишь… – Она вскинула пустой усталый взгляд на его лицо, озаренное белым сиянием вывески. – Не разговаривай там, ладно? Ты знаешь какой-нибудь иностранный язык, кроме старого доброго мексиканского?
    – Oui, mademoiselle, je parle Français, un peu[27].
    – Это французский, да? Клево, будешь французом. Они решат, будто ты не понимаешь, что написано на твоей дурацкой футболке.
    Она толкнула стеклянную дверь «Замороженного гиганта», и порыв вырвавшегося оттуда теплого, отдающего ванилью воздуха шевельнул волосы Кокрена.
    В ярко освещенном зале имелся лишь один посетитель, женщина в свитере с эмблемой «Рейдерс», устроившаяся в кабинке у дальнего окна. Пламтри направилась прямо к кассе и со смущенным смехом высыпала кучу бумажек и мелочи на белый пластик.
    – Нельзя ли попросить вас о большой любезности? – обратилась она к юноше-кассиру. – Мой друг вернул мне двадцать долларов, которые был должен, но он ничего не понимает в американских деньгах – все это просто не поместится ко мне в карманы! Не согласились бы вы поменять мне все это на одну двадцатидолларовую бумажку?
    – Э-э… вряд ли, леди. – Юный кассир нервно улыбнулся. – А почему бы вам не избавиться хотя бы от части, купив мороженое?
    В дальней кабинке что-то негромко хрустнуло, и женщина в свитере раздраженно воскликнула:
    – Черт возьми! Неужели у вас нет ни одной нормальной ложки?
    Пламтри с сочувствием улыбнулась молодому человеку, который достал из-за стойки пластиковую ложечку и поспешил к посетительнице.
    – Я вас отлично понимаю, – сказала Пламтри, когда он вернулся на свое место, – и мы завтра, возможно, и впрямь зайдем и купим у вас мороженое. Но вот этот мой друг совершенно не говорит по-английски и считает всех американцев глупыми – и меня в первую очередь. Я пообещала ему, что смогу поменять эти деньги на одну купюру, и если вы мне не поможете, он снова назовет меня haricot vert, то есть чертовой дурой. Вы только посмотрите на него – он ведь уже так думает. – Она махнула рукой Кокрену: – Momentito, Pierre![28]
    – Ce n’etait pas ma faute, – не без труда выговорил Кокрен. – Cet imbecile m’est rentre dedans. – Это была одна из немногих фраз, которые он запомнил из разговорника Берлица: «Я не виноват, этот имбецил сам врезался в меня».
    На бейджике, пристегнутом к рубашке кассира, было написано «Карен», и Кокрен, воспринимая его как такую же, как он сам, жертву нелепой мужской одежды, с сочувствием думал о том, как поведет себя этот юноша, когда обнаружит, что нацепил на себя бирку с женским именем.
    – Ну, – сказал тот, – пожалуй, можно пойти вам навстречу. Мелочь нам в любом случае пригодится.
    – О, я вам чрезвычайно признательна, – сказала Пламтри и принялась поспешно выкладывать купюры на стойку, чтобы парню было удобнее считать. А тот открыл кассу, достал двадцатидолларовую купюру и протянул ей, не сводя глаз с кучи, лежавшей на стойке.
    – Что вы мне такое даете? – тут же спросила Пламтри.
    В протянутой руке она держала однодолларовую бумажку.
    Парень воззрился на нее в неподдельной растерянности.
    – Я дал вам вот это?
    – Ну да. Я же просила двадцатку. У вас, наверно, это случайно попало в отделение с двадцатками.
    – Я… не может быть, чтобы я дал вам такую купюру.
    – Вы, значит, хотите все мои деньги забрать, а мне всучить всего доллар? – жалобно проскулила Пламтри.
    У женщины в свитере «Рейдерс» снова сломалась ложка.
    – Эй, безмозглый! – рявкнула она. – За те деньги, на которые ты добрых людей разводишь, мог бы хотя бы ложки приличные завести.
    После напряженной паузы юноша забрал доллар, вынул из ящика двадцатку, пристально посмотрел на купюру и лишь после этого поднял голову.
    – Очень надеюсь, – чуть слышно сказал он, отдавая ее, – что у нас потом не окажется недостачи. Вы выглядите симпатичной.
    Кокрен стиснул зубы и почувствовал, что его лицо залилось горячей краской. Это было омерзительно. Он знал, что следовало бы заставить Пламтри вернуть вторую двадцатку, которую она ловко спрятала, но думать мог только о том, как выбраться отсюда.
    – Ух-х! – выдохнул он, ощущая, как по ребрам течет струйка пота. – Merde[29].
    – Завтра я вернусь, и мы проверим, все ли в порядке, – сказала Пламтри, быстро отступая от стойки и на ходу пряча купюру в карман. Снова взяв Кокрена под руку, она развернула его к выходу. – Еще раз спасибо!
    Кокрен растерянно понял, что способен поддерживать ее развеселый тон. Когда они снова оказались на улице, он попытался было заговорить, но она махнула рукой, и он лишь сжал губы. Дурацкая футболка пропиталась потом, и его знобило на холодном ветру.
    Прервала молчание она лишь после того, как они покинули полукруг света, расходившегося от «Замороженного гиганта».
    – Вот, у нас есть двадцатка специально на еду и выпивку. – Она тяжело дышала и цеплялась за его руку, как будто разговор в кафе-мороженом совершенно вымотал ее.
    – Мальчонка прав, – с трудом выговорил он. – Ты казалась симпатичной. Он, наверно, вылетит с работы.
    – Он может вылететь с работы, – равнодушно сказала она, по-видимому, соглашаясь с Кокреном. – Я пойму (и отнесусь с уважением!), если ты решишь, что не станешь есть ничего из того, что мы купим на эти деньги. – Она хмуро посмотрела на него: – Ты это имел в виду?
    – Нет. Дело сделано…
    – Я могу вернуться. – Она выпрямилась и выпустила руку Кокрена, хотя все еще выглядела слабой и нетвердо держалась на ногах. – Хочешь, чтобы я возвратила их ему?
    Кокрен зябко поежился, сунул замерзшие руки в карманы брюк и подумал о том, насколько энергично полиция может разыскивать его и Пламтри и легко ли на самом деле будет получить в это время деньги, которые ему переведут из Сан-Франциско. Где их можно будет получить? Не потребуется ли для этого водительское удостоверение или какой-нибудь другой документ? К тому же он чертовски проголодался, чертовски хотел передохнуть в тепле и уже с удовольствием предвкушал пару стаканчиков бурбона…
    – Нет. В смысле: что сделано, то сделано…
    – Все верно, – сухо перебила она. – Ты точно такой же, как Дженис.
    – Я слышал, что ты, на самом деле, не охранница, – сказал он довольно рассеянным тоном, потому что увидел впереди, на своей стороне Роузкранс, красную неоновую вывеску «МАУНТ-САБУ – КОКТЕЙЛИ». – Говорят, ты на самом деле воровка.
    – Она успела разболтать тебе все на свете, да?

    Над танцплощадкой «Маунт-Сабу», под самым потолком, крутился дискотечный зеркальный шар, но никто из присутствовавших в баре не танцевал – возможно, потому, что каменный пол был посыпан песком, как для представления «мягкой чечетки». Даже в дальнем конце длинного зала, возле входной двери, провожая Пламтри в пустую кабинку под лампой в углу, Кокрен ощущал хруст песка под ногами. Теплый воздух пах свечным воском и бараниной.
    – Привет, Костыль, – сказала Пламтри, как только они уселись. – Мы собрались выпить? Что?… – Она оборвала фразу и уставилась на его футболку. – Встань-ка на минуточку, ладно?
    Он поднялся, выбрался из-за стола, и она закатилась хохотом.
    – «Цветочек из Коннектикута в… штанах короля Артура»! – с трудом проговорила она. – Изумительно! Это, полагаю, из Марки «Чу-чу» Твенки, да?
    Кокрен не без труда делано улыбнулся в ответ и сел на место; он был потрясен этой явно спонтанной реакцией спутницы на свою футболку.
    – Ты… это… любишь танцевать? – спросил он, чтобы уточнить свое впечатление.
    – Конечно! – радостно воскликнула она. – Мы ведь для этого сюда пришли, да?
    – Нет. – Он вздохнул. – Нет, и мне совершенно не хочется танцевать, если честно. Пожалуйста, мне по одной «Вайлд теки» и «Курз», – сказал он брюнетке, подошедшей к кабинке с подносом в руке. – И?… – Он взглянул на Пламтри.
    – «Манхэттен», пожалуйста, – сказала она.
    – И два меню, – добавил Кокрен.
    Официантка кивнула, грохнула на стол чистую пепельницу с какой-то надписью, напечатанной по кругу, и зашагала к бару, шурша по песку на полу длинной юбкой. Двое мужчин в жеваных деловых костюмах играли в барные кости на оплату выпивки, вытряхивая кубики из начищенного стакана на мокрое полированное дерево.
    – Что пьет Коди, – поинтересовался Кокрен, – кроме водки?
    – «Будвайзер». – Она улыбнулась ему. – Забавно! Коди позволила мне сидеть и болтать с тобой. Обычно мне остается только бегать в туалет и даже порой блевать там, пока она точит лясы с мужчиной (а она никогда не позволяла себе просто встать и уйти от него).
    – Ну, ты же сама сказала, что я ей не нравлюсь. И, – добавил он, все еще не отойдя после потрясения от подмеченного, – она показалась мне чрезвычайно усталой. Она точно не захотела бы танцевать.
    Пламтри кивнула:
    – Та процедура, которую ей устроили утром, очень тяжело ей далась. Она наверняка будет рада выпить рюмку-другую, прежде чем мы уйдем отсюда.
    Кокрену пришло было в голову поинтересоваться, как они будут расплачиваться за выпивку и еду, которую сейчас закажут, но он решил не портить радужного настроения Дженис.
    Неожиданно послышалось негромкое электронное бибиканье, и он вспомнил, что ее часы издавали такой же звук, когда она уговаривала продавца в «Сэвен-Илэвен» разменять ей двадцатку бумажками по доллару и мелочью.
    – Зачем ты настроила сигнал? – спросил он.
    – О, эта дурацкая штука… У тебя же есть часы, да? Эти я, наверно, брошу здесь. Их дал мне один из докторов, они вроде бы должны были помогать мне оставаться сейчас, а не в прошлом… или будущем. – Говоря это, она расстегнула ремешок часов и подняла их за кончик, как дохлую мышь. – Это последнее, что связывает меня с этой дурацкой больницей. Зуб даю, если я развяжусь с ней, от меня отстанет и вся эта депрессивно-маниакальная чушь. Там, в больнице, они хотят, чтобы мы были больны. Поручиться могу, что вне этого заведения мне и старый кошмар не будет так часто сниться.
    – В котором солнце падает с неба? – немного неожиданно для себя спросил Кокрен.
    – Ага, прямо на меня. – Она резко тряхнула головой. – Заполняет все небо, а потом размазывает меня по асфальту. Я, еще двух лет от роду, лежала в больнице, и, наверно, в моей палате не было окон, потому что я с чего-то решила, будто солнце умерло. Примерно тогда умер мой отец, а я была слишком мала, для того чтобы понять, что же происходит. – Она хмуро уставилась на собственные ногти. – Я до сих пор скучаю по нему, сильно… Хоть мне было всего два годика, когда его не стало.
    Вернулась официантка, поставила на стол заказанную выпивку и вручила Кокрену и Пламтри меню в кожаном переплете.
    – Можно у вас попросить ручку? – обратился к ней Кокрен. Когда он поднял руку и сделал несколько характерных движений в воздухе, она улыбнулась и вручила ему шариковую ручку «Бик», лежавшую на подносе. Кокрен успел лишь кивнуть в знак благодарности, а она уже отвернулась и помчалась к бару.
    – «Прассопита», – выговорила Пламтри, разглядывая меню. – «Доматосупа». Это греческий ресторан, что ли? – Она отхлебнула из бокала, звучно прополоскала напитком рот и лишь потом проглотила.
    – О… – Кокрен вспомнил, как Лонг-Джон Бич пел «резвится-веселится в туманах Аттики», но тут же сообразил, что Дженис не присутствовала при этой части вечеринки. – Думаю, ничего страшного. – Он открыл свое меню, уставился на незнакомые названия и отхлебнул теплого ароматного бурбона. А потом в упор взглянул на Пламтри: – Кстати, я тебе верю.
    – Насколько я понимаю, мы сейчас говорим не о меню, да?
    – Совершенно верно. Я имел в виду: верю, что в тебе действительно обитает множество разных личностей. – Он сделал несколько больших глотков холодного пива. – Фу-ух! Совершенно ясно, что ты впервые увидела мою дурацкую футболку всего несколько минут назад, а Коди видела ее еще в больнице, но она не врубилась, что это шутка на тему книги Марка Твена.
    – Можешь не сомневаться, это чистая правда. Думаю, что Коди не очень-то любит читать. А вот мне нравится, особенно о короле Артуре, хотя «Пролетая над гнездом кукушки» я так и не смогла осилить. – Она закатила глаза. – Ты привел на обед целую толпу девушек!
    Кокрен решил не спрашивать, как, по ее мнению, книга «Пролетая над гнездом кукушки» связана с королем Артуром. К обложке меню был приколот скрепкой листок с перечнем блюд дня; он отцепил листок, положил чистой стороной вверх и взял авторучку.
    – И кто же вы все такие? Просто… чтобы знать вас по именам, когда нужно будет писать поздравительные открытки.
    – О, Коди платит за обед, так? Не хочу ничего об этом слышать. Так, со мной и с ней ты уже знаком… А еще есть Тиффани. – Она умолкла, давая Кокрену возможность записать имя, а потом добавила: – И Валори.
    Он записал имя так, как его обычно произносят, но она наклонилась и постучала пальцем по бумаге. – Правильнее будет через «о» – Валори[30].
    Кокрен ухмыльнулся – его позабавила эта скрупулезность.
    – Вроде как в «калория». Если в тебе есть еще и обжора, можно называть ее Калори, и они будут двойняшками.
    Пламтри оскалилась в безрадостной улыбке.
    – Валори никому не двойняшка. – Она посмотрела на список. – И еще он. Просто напиши «он», ладно? Мне не хотелось бы ни слышать его имя, ни даже видеть его написанным на бумаге.
    За мгновение, потребовавшееся для того, чтобы написать две буквы, Кокрену пришло в голову, что этот пресловутый Флибертиджиббет, судя по всему, столь же реален, как Коди и Дженис, и вполне мог убить человека в Окленде пять с небольшим лет назад.
    А потом его мысль перескочила к королю, которого, как уверяла Пламтри, она убила десять дней тому назад.
    – Это ведь не татуировка, – сказала Пламтри, – а родинка, да?
    Кокрен положил авторучку на стол, согнул правую руку, и темное пятно в форме листка плюща пошло морщинами.
    – И не то, и не другое. Это скорее… вроде порохового ожога или шрама. Этакая ржавчина под кожей или даже порошок раздробленной коры. Когда мне было семь лет, я сунул руку, чтобы прикрыть наплыв от большого секатора, которым орудовал рабочий. Решил, что похожий на лицо наплыв это настоящая стариковская голова, и попытался помешать рабочему ее отрезать.
    Пламтри нахмурила лоб, глядя на него поверх бокала:
    – Что?…
    Кокрен улыбнулся:
    – Прости. Сразу видно, что ты выросла не в винодельческих краях. Это же старо, как «Божья коровка, улети на небо», или Лунный человечек. Фруассар называл это «Le Visage dans la Vigne» – Лик виноградной лозы. Видишь ли, бывает, что зимой, когда приходит время подрезать лозы, на некоторых давно подстриженных черенках появляются наплывы, похожие на лицо старика – лоб, скулы, нос, подбородок… В средневековой Франции это стало предметом серьезного суеверия – там лозы с самыми выразительными наплывами-лицами выкапывали и сжигали на вершине горы. Среди зимы, чтобы весна пришла быстрее. Старику пора умереть.
    «Выкинуть короля-самоубийцу», – мысленно добавил он.
    – «И доколь ты не поймешь: смерть для жизни новой, хмурым гостем ты живешь на земле суровой», – продекламировала Пламтри, несомненно, цитируя кого-то. – Только не спрашивай, чьи это слова; я даже не знаю, кто из нас это читал. Ты никогда не думал свести это пятно? Уверена, врачи сейчас это могут.
    – Нет, – ответил Кокрен, сжимая кулак, чтобы пятно было видно четче. – Я им, пожалуй, даже горжусь – это мой отличительный знак винодела, почетный боевой шрам.
    Пламтри улыбнулась и покачала головой:
    – Пожалуй, я возьму вот эту «Арни карама». Надеюсь, ее можно будет разжевать.
    Кокрен посмотрел в меню.
    – Баранина, тушенная с сахаром и корицей? Ну-ну… А я, пожалуй, закажу «Москхари псито». По крайней мере, если верить написанному, это говядина. Жаль, что у них нет старого доброго чизбургера.
    – Что да, то да. Время у нас ограничено. Ты все еще настроен звонить своему адвокату? И что же ты попросишь его сделать?
    Тут вернулась официантка, и они сделали заказы. Кокрен попросил еще бурбон и пиво, а Пламтри – второй «Манхэттен».
    – Я попрошу адвоката, – сказал он, как только официантка отошла, – перевести мне немного денег… чтобы я смог добраться домой. И я… – он взглянул прямо в крошечные точки ее зрачков, – надеюсь, Дженис, что ты поедешь со мной. Адвокат сможет гораздо толковее работать на тебя, если пообщается с тобой лично, а для тебя будет лучше убраться подальше от Арментроута.
    – «Я верну тебя домой, Кэтлин…» – пропела Пламтри и вздохнула. – Что за спешка с возвращением домой?
    Кокрен, моргая, уставился на нее:
    – Если не ошибаюсь, эта песня – об умирающей девушке?
    – Ой, я и забыла. Так к чему спешка-то?
    Кокрен всплеснул руками.
    – А как же заработок?…
    – Какая работа может быть в январе в виноградниках?
    Он резко, коротко хохотнул, дважды, и снова согнул правую руку.
    – Ну, как же! Подрезка. Ею как раз зимой и занимаются. Проследить, чтобы рабочие обрезали каждую лозу, оставив два побега с двумя почками на каждом, и сохранили ближе к штамбу «козий прутик», как мы его называем, – сучок замещения, на котором грозди появятся через два года, а потом объехать виноградники, у которых мы покупаем урожай, и посмотреть, как провели подрезку они. Если кто-то оставляет три или четыре побега с множеством почек, рассчитывая на обильный полив и такой же урожай, я делаю пометку, что у этих покупать не будем. – Он посмотрел на серое пятно в форме листа плюща на тыльной стороне своей кисти, не имеющей никаких других повреждений, вспомнил яркую галлюцинацию, сопутствовавшую шоку от этой полученной в детстве раны, и понял, что не хочется связываться с подрезкой – во всяком случае в этом году. «Виноградные листья опадают дождем…» – А что у тебя на уме?
    Пламтри подняла свой бокал с напитком цвета кока-колы, свет над головами мигнул, а девушка подняла руку и помахала официантке.
    – Нельзя ли подать «Будвайзер»! – крикнула она. – Сразу две, пожалуйста.
    Кокрен не расслышал ответа за грохотом игральных костей.
    Выждав несколько секунд, он вновь заговорил:
    – Дженис предупредила, что ты можешь захотеть выпить стаканчик-другой, – произнес он почти ровным голосом и с раздражением заметил, что рука, которой он взял стакан с пивом, дрожала. Он заставил себя пристальнее посмотреть на свою спутницу, и по коже на его предплечьях пробежали мурашки, когда он осознал, что теперь видит разницу – рот девушки сделался шире, а глаза, напротив, сузились.
    – У меня на уме вот что, – сказала Коди. – Мне необходимо разыскать другого адвоката. Его зовут Стрюб. Он может помочь мне найти подростка, которому сейчас лет пятнадцать. Это законный претендент в короли, и зовут его вроде бы Буги-Вуги Бананас, или как-то в этом роде.
    Кокрен вскинул брови, отхлебнул пива, проглотил жидкость и поставил стакан на стол.
    – И?…
    – Этот парень, судя по всему, знает, как вернуть к жизни умершего короля. Что ты пьешь?
    – «Вайлд теки» и «Курз».
    – «Курз». Все равно что трахаться в каноэ. А, ладно. – Она протянула руку, взяла его стакан и осушила одним продолжительным глотком. – И еще два «Курз»! – крикнула она, не отводя взгляда от Кокрена.
    – Можешь себе позволить, – согласился он.
    – На хер! – выкрикнула женщина в кабинке около двери; в первую секунду Кокрен решил, что она орет на него, и у него даже лицо похолодело. Но тут мужчина в той же кабинке забормотал визгливым обиженным тоном, и, оглянувшись, Кокрен увидел блондинку, которая продолжала что-то бессвязно выкрикивать, мотая головой и заливаясь слезами.
    – Все понятно, – прокомментировала Пламтри.
    Если бы дурацкая пародия на детскую песенку о драконе, которую распевал Лонг-Джон Бич, не продолжала звучать в голове Кокрена, если бы Бич не вцепился в Кокрена несуществующей рукой, если бы постоянное громыхание игральных костей не подчеркивало тот факт, что, пока женщина не закричала, все присутствующие разговаривали приглушенными голосами, Кокрен ни за что не додумался бы до того, что сказал сейчас; а если бы он не хватил бурбона на пустой желудок, то не решился бы и заговорить об этом, но…
    – Ты выплеснула ее, да? – удивленно спросил он Пламтри. – Свою злость? Получается, ее нельзя искусственно вызвать или погасить, но можно переадресовать. – В сыром воздухе, сквозь запахи баранины, мяты и спиртного, вдруг остро почувствовалась резкая нота привядшей порубленной зелени, наводившая на мысли о расчистке джунглей и тяжелых мачете. – Это, наверно, часть твоего диссоциативного расстройства – способность сохранять спокойствие, переводя свой гнев кому-нибудь из окружающих? Та леди в кафе-мороженом, которая все время ломала ложки и бранилась, пока ты уговаривала этого юношу поменять тебе мелочь на двадцатку… И мистер Регеши, который вчера бросился душить Мьюра, когда Арментроут вывел тебя из себя. – У него путались мысли, и он не мог дождаться официантки со следующим пивом.
    – Какое ты имеешь право!.. – зашлась женщина у двери.
    Кокрен выдохнул и неуверенно, немного виновато улыбнулся Пламтри:
    – Полагаю, никакого.
    – У тебя остались еще четвертаки? – с величайшим спокойствием спросила Пламтри.
    Кокрен пощупал карман под столом.
    – Один точно найдется.
    – Давай-ка позвоним.
    Они выбрались из-за стола и прошли к телефону-автомату, находившемуся возле туалетов в дальнем конце помещения. Пламтри взяла с полки под аппаратом белую телефонную книгу, пролистала тонкие странички и сказала:
    – Никакого Стрюба. В Лос-Анджелесе – ни одного.
    Кокрен посмотрел ей через плечо на разворот «СТР».
    – А вот… «Стрюби, клоун», – сказал он. – Упомянут дважды, еще как «Стрюби, детские праздники».
    Она кивнула:
    – Серьезный прикуп. Вполне имеет смысл позвонить. Давай сюда четвертак.
    Кокрен извлек монету, протянул Пламтри; она сунула ее в щель и набрала номер. Подержав несколько секунд трубку около уха, она сказала:
    – Автоответчик. Послушай.
    Она немного откинула голову и повернула трубку, и Кокрен, прижавшись подбородком к ее щеке, прослушал сообщение. Сердце отчаянно колотилось, и он позволил себе положить ладонь на плечо Пламтри, будто бы опираясь.
    «…и не могу сейчас подойти к телефону, – провозгласил в трубке бодрый голос. – Но продиктуйте ваше имя и номер телефона, и Стрюби непременно перезвонит вам!» Затем раздался гудок, Пламтри повесила трубку и, дернув плечом, сбросила руку Кокрена.
    – Похоже, его нет дома, – сказал Кокрен, пытаясь скрыть неловкость, когда они возвращались в свою кабинку. Пока они ходили, официантка принесла обед – на скатерти появились две тарелки с мясом и овощами, источавшие пар и запахи чеснока, баранины, лука и корицы, а также еще один «Манхэттен», стаканчик с бурбоном и пять больших стаканов пива.
    – Конечно, без тебя никто об этом не догадался бы, – язвительно бросила Пламтри, проскальзывая в кабинку.
    Кокрен промолчал, сел и сразу энергично принялся за жаркое из мелко нарезанной телятины, помидоров и лука, поглядывая в сторону бара и на других посетителей, но не на Пламтри. Он надеялся, что она вскоре снова превратится в Дженис, и настроился поймать этот момент, если она вдруг встанет и отправится в дамскую комнату.
    За стойкой бара тоже стояла женщина, и, когда Кокрен взглянул на нее, она придвинула наполненный стакан пива одному из игроков в кости. Тот вынул из кармана пиджака маленький мешочек вроде кисета и вытряхнул на стойку немного желтовато-коричневого порошка или крупы. Бармен смела его миниатюрной щеточкой и стряхнула куда-то за стойку.
    «Золотой песок? – гадал Кокрен с полупьяным любопытством. – Героин или кокаин, смешанный с манной крупой?» В любом случае кучка казалась слишком большой для оплаты всего одного пива.
    Теперь к выходу из бара упорно ковылял чернокожий карлик на костылях, и, когда он распахнул дверь и выставил наружу один из них, Кокрен уловил в воздухе резкий запах моря, который ворвался в зал и колыхнул свет ламп за мгновение до того, как дверь с грохотом закрылась за крохотным человечком. И сквозь возобновившееся тарахтение костей он слышал теперь медленный глухой рокот, как будто в каком-нибудь соседнем каменном здании вращалось мельничное колесо.
    Тут он заметил, что покончил с едой, почти допил бурбон и большую часть пива и что Пламтри держит во рту сигарету и приготовилась чиркнуть спичкой. Сигареты Кокрена так и остались в дурдоме.
    Когда она бросила спичку в пепельницу, там вдруг вспыхнуло пламя, которое через миг погасло, оставив лишь струйку дыма и запах, как от бекона.
    – Бренди в пепельнице? – воскликнул Кокрен игривым тоном, пытаясь скрыть, что чуть не подскочил от неожиданности. – Что там на ней написано? Не курить рядом с пепельницей?
    Пламтри тоже испугалась и очень осторожным движением придвинула предмет к себе.
    – Там написано… по-латыни, наверно… «Roma, tibi subito motibus ibit amor». Что это значит?
    – Дай-ка взгляну. – Кокрен потянул теплую пепельницу. – М-м… Как романтично… покорно… принять в автобусе… чуточку… любви!..
    – Ты все врешь! – Она, похоже, действительно испугалась той чуши, которую он наплел. – Там ведь ничего этого не сказано, да? Насчет автобуса? Ну ты и здоров врать!
    Кокрен засмеялся и успокаивающе прикоснулся к ее руке.
    – Нет, конечно. Я не знаю, что там написано. – Он отхлебнул пива из стакана и, чтобы сменить тему, спросил: – Почему ты сказала, что «Курз» – то же самое, что трахаться в каноэ?
    – Потому что это, черт, почти что вода. Хо-хо. Давай-ка отчаливать отсюда. Клоун Стрюби, наверно, уже вернулся домой. Сейчас я перепишу из книги адрес и вызову такси. – Не успел он возразить, как она выскользнула из кабинки и зашагала к телефону.
    – Стрюби, мать его, клоун… – пробормотал он себе под нос. – Не может это быть тот самый юрист, который тебе нужен. Нынче ночью?…
    Он едва успел допить бурбон и пиво, как она вернулась, схватила его за руку и потащила к выходу, но, подойдя к двери и распахнув ее – теперь в сквозняке совсем не ощущался запах моря, – она поспешно вернулась и подсела к той блондинке, что ранее кричала, но теперь уже напилась и тихонько плакала.
    Вернувшись, Пламтри сразу же потащила его к краю тротуара и принялась нетерпеливо смотреть по сторонам, пробормотав сквозь зубы:
    – Надеюсь, такси быстро приедет.
    – Черт возьми, я тоже, – сказал Кокрен, заметив, что она прижимает к себе сумочку.
    Клоун Стрюби жил в маленьком одноэтажном бунгало 1920-х годов близ перекрестка бульваров Дель-Амо и Авалон в районе Карсон, на юге Лос-Анджелеса, и, выбравшись из такси, Кокрен с Пламтри направились от залитой огнями магистрали по двухполосному проезду к темному крыльцу.
    Света в доме вроде бы не было, но Пламтри постучала в дверь. Постояв несколько секунд и не дождавшись ответа, Кокрен принялся разглядывать крыльцо.
    С балки под крышей свешивались на двух цепях деревянные качели; Кокрен споткнулся о коврик из искусственной травы, попытался опереться о них, – и тут же один из крюков вырвался из балки, и сиденье с гулким стуком ударилось торцом о доски крыльца.
    – Христосе! – выдохнула Пламтри, попятилась, наткнулась на керамическую вазу, стоявшую на перилах, та упала и с глухим треском разбилась в траве. Кокрен упал; свалившаяся цепь обмоталась вокруг его руки, и он несколько секунд сдирал ее. Эта мелкая авария всерьез напугала его. На лице выступил холодный пот, рот наполнился соленой слюной. Возле двери стоял широкий пластмассовый лоток с песком, перемешанным с кошачьим калом; Кокрен на четвереньках подполз к нему, и его начало рвать туда (оставалось только стараться, чтобы это было негромко).
    – Ты спятил! – воскликнула Пламтри. – Мы же так его дом сломаем!
    Тут Кокрен услышал, что к тротуару подъехала машина. Передача переключилась на нейтральную, мотор немного поработал вхолостую и стих, а затем скрипнула открывающаяся дверца, и защелкнулся замок.
    – Вот он и дома! – сердито прошептала Пламтри. – Прекрати! И встань!
    Кокрен уже только отплевывался, наконец смог подтянуть ноги и встать, опираясь на стену.
    – Прости, – обиженно пробормотал он, уставившись на окрашенные доски. – Прости засранца… – Он вытащил подол футболки из брюк, вытер рот и, повернувшись, оперся спиной на стену.
    – Кто здесь? – раздался из темноты испуганный мужской голос.
    – Ох, – пробормотала Пламтри. – Нет у меня времени расклад подбирать. – И она повернулась к ступенькам. – Мистер Стрюб? – бодро произнесла она. – Нам с другом позарез нужна ваша помощь.
    – Кто вы такие?
    Кокрен отбросил со лба влажные волосы и всмотрелся в темноту. На фоне уличных фонарей вырисовывалась фигура в мешковатых штанах, короткой облегающей курточке, с волосами, разделенными на два пучка, которые торчали, как рога, по сторонам головы. На ногах у этого человека были туфли, громадные, как баскетбольные мячи.
    – Мистер Стрюб, мы попали в беду, – сказала Пламтри. – Нам необходимо найти подростка, которого зовут… как-то вроде Буги-Вуги Бананас. Он в состоянии помочь нам.
    – Я… Никого я не знаю с таким именем… И даже более-менее похожим. – Клоун неуверенно поднялся по ступенькам, и его взгляд перебежал от Пламтри к Кокрену, а от него на сломанные качели. – Он что, клоун? Я вроде бы знаю всех местных клоунов, и…
    – Нет, – перебила его Пламтри. – Он… он король, или своего рода претендент на трон… Это, откровенно говоря, из области сверхъестественных явлений…
    Стрюби, принюхиваясь, задергал носом с круглой резиновой нашлепкой.
    – Вы тут что, наблевали? Вы пьяны? Я вынужден попросить вас уйти. Я занят в бизнесе развлечений, и у меня все расписано…
    И тут Кокрен снова дернулся, потому что изо рта Пламтри вдруг прозвучал мужской голос, скрипучий, хриплый баритон:
    – Фрэнк, у тебя ведь есть приятель, связанный с шоу-бизнесом! – дружелюбно проворчал голос. – Ники Брэдшоу его звать. Хочешь, я шепну ему, где ты живешь?
    Кокрен в полной растерянности уставился на Пламтри. Он помнил, что когда-то на телевидении блистал актер по имени Ники Брэдшоу (в пятидесятых он успешно играл в комедийных сериалах). И чей же это был голос? Неужели Флибертиджиббета? Кокрен пребывал в полной уверенности, что этот самый Флибертиджиббет давным-давно умер.
    – Брэдшоу не… винит меня, – чуть слышно ответил клоун, – в своей смерти.
    И снова изо рта Пламтри прогремел мужской голос:
    – Значит, ты не будешь возражать, если я скажу ему, где ты живешь?
    Клоун тяжело, неровно вздохнул.
    – Не делай ничего. – Он медленно поднялся по ступенькам, извлек из кармана мешковатых штанов связку ключей и отпер дверь. – Раз уж у вас такой разговор, заходите.
    Пламтри шагнула за клоуном в темный дом, вспыхнул свет, и Кокрен последовал за ними, закрыв за собой дверь.
    В застеленной зеленым ковром гостиной не было никакой мебели, если не считать нескольких белых пластмассовых садовых кресел и длинного приземистого канцелярского комода-креденции красного дерева у дальней стены, увешанной плакатами с изображениями в импрессионистском стиле парусных яхт и неумелыми масляными портретами клоунов, словно Стрюби однажды решил быстро и без особых расходов заполнить пустое пространство на замызганной штукатурке.
    Пламтри села в одно из пластиковых кресел и скрестила ноги. Джинсы на ней были в обтяжку, и у Кокрена голова шла кругом, когда он смотрел на эти ноги и одновременно вспоминал голос, которым она только что говорила.
    В свете лампы, стоявшей на креденции, вид у клоуна был устрашающим: белый грим, густо покрывавший лицо, рассекали тревожные морщины, а благодаря оранжевому цвету торчавших над ушами из лысого парика густо намазанных клеем волос было еще лучше заметно, что глаза его налились кровью от усталости.
    Он не стал садиться.
    – Кто вы? – спросил он, стаскивая перчатки с заметно дрожавших рук.
    – Это не столь важно, – ответил мужской голос из уст Пламтри. От сардонической ухмылки эти скулы и подбородок казались шире, и Кокрену пришлось напомнить себе, что лицо было женским.
    Стрюби кашлянул, прочищая горло.
    – В таком случае кто ваш друг? – спросил он, кивнув в сторону Кокрена, который, испугавшись такого внимания, тоже поспешил сесть.
    – Откровенно говоря, не знаю. – Пламтри повернулась к Кокрену и окинула его взглядом; зрачки у нее были просто огромными. – Он мне совсем не нравится. Впрочем, пусть поцелует мне руку, если хочет.
    Кокрен мотнул головой и облизал капельки пота, выступившие на верхней губе.
    Стрюби снова тяжело вздохнул и, к величайшему изумлению Кокрена, ухватился обеими руками за собственную голову позади ушей, сдвинул белый скальп вместе с волосяными рогами вперед, а потом и вовсе стянул его с головы.
    – Кто такой этот банановый мальчик, – устало осведомился клоун, – и как он может помочь вам в тех бедах, в которые вы вляпались? – Он бросил белый лысый парик в угол, прямо на дощатый пол. Под париком оказались изрядно поредевшие свалявшиеся седеющие волосы, под которыми на лбу оставалась полоса не покрытой гримом кожи цвета овсянки.
    Свет пригас на мгновение и тут же ярко вспыхнул.
    И когда Пламтри снова заговорила, голос у нее был женским.
    – Не говорите ему, – сказала она. – Вы же еще не сказали ему, да?
    Кокрен быстро взглянул на нее, но не смог определить, с какой из личностей имеет дело.
    – Кому не сказал? – спросил клоун. – Чего?
    – Че… тому человеку, который говорил через меня, – пояснила она. – Сейчас Валори заблокировала его. Вы не рассказали ему, как найти подростка?
    – Нет, – сказал Стрюби.
    – Отлично. Я уйду, и вы больше никогда не услышите… об этом человеке. Или обо мне. – Кокрен решил, что это, по всей вероятности, говорила Коди. – Скажите, как его отыскать, и клянусь, с ним не случится ничего плохого.
    Стрюби негромко рассмеялся, показав желтые зубы, резко выделявшиеся на набеленном лице.
    – Я в свое время был адвокатом по бракоразводным делам, – сказал он, – и сделал много плохого множеству детей. Сейчас я пытаюсь… доставить им хоть немного радости, пусть даже таким примитивным и кратковременным способом. Это все, что я могу сделать. Откуда мне знать, что вы на самом деле не собираетесь навредить ему или вовсе его убить?
    Пламтри развела руками.
    – Мне нужно отыскать его, потому что он может вернуть к жизни мертвого короля. Я убила… или, вернее, тот мужчина, которого вы только что слышали, убил короля, а я помогала ему, и теперь я должна все исправить.
    – Короля… – повторил Стрюби. – А если я ничего не скажу?
    – Тогда я прилипну к вам. Вернусь завтра. Злодей так или иначе вытрясет из вас то, что ему нужно, и для этого он устроит вам кошмарную жизнь. Всем устроит.
    – Бог помогает всем, – смиренно произнес Стрюби.
    Он запустил руку под отворот своего миниатюрного пиджачка и вытащил из внутреннего кармана плоскую полупинтовую бутылочку виски «Фор розес», открутил крышку, сделал хороший глоток коричневой жидкости и долго, чуть ли не со свистом, выдыхал.
    – Мальчика зовут Кут Хуми Парганас, – хрипло произнес он. – Его родителей убили перед самым Хеллоуином в 1992 году, потому что они мешали добраться до него. У младшего Парганаса в голове обитала еще одна личность (вы, конечно, в состоянии понять и оценить это!), которой стремилось завладеть, а вернее, которую стремилось включить в себя множество безжалостных людей. А добиться своей цели они могли бы, только убив мальчика.
    Он опустился на приземистую креденцию и закрыл лицо руками.
    – Когда я в последний раз слышал о нем, – сдавленно проговорил он, – он жил в доходном доме где-то на Лонг-Бич. Адрес забыл, помню лишь, что это было большое обшарпанное трехэтажное здание на северо-западном углу Оушен и Двадцать первой, с длинным рядом почтовых ящиков по фасаду. Мальчика усыновили мужчина по имени Питер Салливан и женщина, которую звали Анжелика Элизелд. – Он поднял голову и содрал накладной нос; настоящий нос под ним оказался пористым и испещренным красными капиллярами. – Дом принадлежал Николасу Брэдшоу, тому самому, который некогда играл Жуть в телесериале «Призрачный шанс»; он купил дом под именем Соломона Шэдроу и передал все права своей гражданской жене, носящей какую-то мексиканскую фамилию.
    – Валори все это запомнила, – сказала Пламтри. – Вы должны этому самому Куту Хуми какие-нибудь деньги?
    – Должен?… – повторил, нахмурившись, Стрюби. – Вряд ли. Э-э… точно нет. Честно говоря, мое вознаграждение за то, что я привел туда плохих парней, зажали: они обещали награду тому, кто сможет найти Брэдшоу, якобы в связи с историей роли Жути, а я работал у Брэдшоу, когда тот ушел из актеров и стал юристом, так что мне удалось отыскать его следы. Я так и не…
    – Судя по вашим словам, вы своим поступком изрядно осложнили жизнь Кута Хуми, – перебила Пламтри. – Вы не хотели бы передать ему со мной немного денег? Так сказать, в знак возмещения.
    Клоун поставил бутылочку и уставился на нее красными слезящимися глазами.
    – Не смогу, – напряженным голосом выговорил он в конце концов, – дать вам больше ста долларов. Клянусь, это…
    – Думаю, этого хватит, – сказала Пламтри.
    Клоун еще несколько секунд смотрел на нее, потом устало поднялся и, шаркая по полу своими несуразными башмаками, поплелся вон из комнаты. Кокрен слышал, как он протопал по не застеленному ковром полу прихожей, как скрипнула и захлопнулась входная дверь.
    Кокрен выдохнул сквозь стиснутые зубы.
    – Коди, что ты творишь? – прошептал он. – Этому убогому не по карману твое… вымогательство, или покровительство, или как там еще это назвать. Черт возьми, уверен, что и даме из бара было очень болезненно лишиться сумочки! Я обязательно, при первой же возможности, возмещу этим людям…
    – Весьма достойные речи, это факт! – перебила его Пламтри. – Дженис оценила бы. А я сама за все расплачусь, как всегда. А пока что обойдусь без твоих оценок того, во что обойдется воскрешение мертвого короля. – Она скривила губы в улыбке. – Без обид, цветочек, ладно?
    Кокрен помотал головой:
    – Дженис совершенно права насчет тебя. Ты хоть знаешь, что она сбежала, чтобы спасти твою жизнь?
    – Естественно. Но я нужна ей гораздо больше, чем она мне.
    Дверь снова скрипнула, и через несколько секунд появился клоун с пачкой мятых купюр в руке.
    – Я плачу за то, чтобы никогда больше не встречаться с вами, – сказал он.
    – Мы позаботимся, чтобы ваши деньги не пропали впустую, – ответила Пламтри и, поднявшись, взяла пачку. Она даже пересчитала деньги; Кокрен видел, что там были не только двадцатки, но и несколько пятерок.
    Стрюби нагнулся, крякнув от усилия, и поднял с пола свой латексный лысый парик, потом выпрямился, натянул его поверх волос, взял резиновый нос с креденции, куда недавно положил его, и тщательно прилепил на место.
    – Вы нынче растревожили старых призраков, – хрипло проговорил он, – так что я буду спать в полной маскировке.
    – Ради Христа, давай уйдем, – сказал Кокрен, не без труда поднимаясь на ноги.
    Пламтри убрала деньги в недавно обретенную сумочку и шагнула к двери.
    Когда они с Кокреном сошли с оскверненного старого крыльца и нерешительно направились по темной подъездной дорожке к уличному фонарю, окруженному ярким гало, Кокрен оглянулся и, хотя после всего случившегося сегодня его трудно было чем-то удивить, подскочил от неожиданности, увидев пять (или шесть?) худеньких девочек в истрепанных белых платьях, которые, как больные какаду, сидели на обращенном к улице краю крыши, обхватив тощими ручонками согнутые колени. Они как будто следили за ним и Пламтри, но не кивали и не махали руками.
    – Смотри на меня! – громким шепотом приказала Пламтри. Кокрен резко повернул голову к ней, и она пояснила: – Не смотри им в глаза, идиот. Или хочешь таскать с собой еще и толпу мертвых детей? Тыведь даже безмаски! Ты просто свалишься здесь и сдохнешь. Кем бы они ни были в свое время, это дела Стрюби, а не наши.
    В голове у Кокрена зазвенел недоверчивый протест, но оглядываться на девочек, сидевших на крыше, он не стал.
    Пламтри вышла на улицу и поплелась в сторону автозаправки и вывески винного магазина на бульваре Беллфлауэр, и он брел за ней, съежившись и засунув руки в карманы вельветовых штанов.
    Кокрен заставил себя забыть о девочках в ветхих платьях и сосредоточиться на Пламтри и себе.
    – У нас хватит денег на мотель, – сказал он и поспешно добавил: – Чтобы поспать.
    – Может быть, мы сегодня и завихримся в мотель, – согласилась Пламтри, – но только в Лонг-Биче. Нужно снова взять такси.
    Кокрен вздохнул, но прибавил шагу, чтобы поравняться с ней. Возможно, по ассоциации с безумным экспромтом Лонг-Джона Бича на мотив «Пыхни, сказочный дракон» у него в голове тоже крутилась какая-то чушь вместо полузнакомой роковой песенки, и он еле сдерживался, чтобы не запеть вслух:
У золотой пикши
Было много дел.
Пусть запомнит каждый:
Какаду сидел.
Хулиган мохнатый…

    Пламтри вызвала такси по телефону-автомату с круглосуточной автозаправки «Тексако» на Атлантик, и, как только желтый седан, кашляя и скрипя, вкатился на затененную площадку рядом с пультами накачки шин и водяными кранами, возле которых находился телефон, Кокрен и Пламтри поспешили к машине и забрались на заднее сиденье. Остановившись, водитель переключил скорость на нейтральную, но не выключил мотор, однако он заглох, как только Пламтри закрыла дверь; таксист выключил свет, запустил стартер, дождался, пока мотор завелся, снова включил фары, перебросил рукоять на первую передачу и выехал на бульвар, прежде чем кто-либо из пассажиров успел заговорить.
    – Лонг-Бич, – сухо сказала Пламтри. – Угол Оушен и Двадцать первой. – Она подняла руки к лицу и осторожно потерла нижнюю челюсть с обеих сторон.
    – Недешево обойдется, – радостно отозвался водитель. Кокрен разглядел, что у него окладистая курчавая борода. – Туда далее-о-конько ехать-то.
    – У нее денег хватит, – буркнул Кокрен, чувствуя, что ему хочется поругаться. Он глубоко вздохнул; в машине сильно пахло розовым ароматизатором, и он боялся, что его снова затошнит.
    – О! – хохотнул водитель. – В ваших возможностях я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в своих. – Голос у него был странно хриплым, и слова звучали не очень внятно; сквозь розовый ароматизатор Кокрен уловил запах очень дешевого сухого вина, отдававшего йодом и мокрыми улицами. Таксист определенно был пьян.
    – Что, – раздраженно бросил Кокрен, – у вас горючки мало?
    – Что есть горючка? – философски провозгласил водитель. – То, что горит. Водород, метан… По крайней мере, не закись азота. Альтернативное топливо? Но это электрический автомобиль – я езжу на чем-то вроде катушек индуктивности.
    – Вот черт, – буркнул Кокрен и взглянул на Пламтри, сидевшую за спиной водителя, но та смотрела в окно и прижимала к носу бумажный платочек. «Упустила возможность поязвить», – подумал Кокрен. – Но хотя бы найти Лонг-Бич вы сможете?
    – Легко. Как со стула упасть.
    Пламтри сидела, все так же напряженно выпрямившись, и смотрела на пальмы и многоэтажные дома, словно изо всех сил старалась запомнить маршрут; Кокрен обмяк на сиденье и закрыл глаза. Шины жужжали и почавкивали в неровном ритме, и он пробормотал сонным голосом:
    – У вас шины спущены.
    Водитель снова расхохотался:
    – Это экспериментальные шины, индийская резина. Держатся на глубоком вакууме. Если вакуум обмелеет, я сгорю.
    Чушь, которую нес таксист, напомнила Кокрену о фразе, которую днем он услышал от Лонг-Джона Бича: «Ей Индия и ложе, и отчизна, жемчужина бесценная она». Кокрен нахмурился, не открывая глаз, и решил промолчать. Уже через несколько секунд он заснул.

Глава 7

    Все мои полномочия, памятные записки и рекомендательные письма заключаются в одной строке: «Возвращен к жизни»…
Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»
    В переулках и темных дворах Лонг-Бича выли собаки, и, если только звенящий воздух не был совершенно перекручен, что, по мнению Кути Хуми, вполне могло случиться, они выли и на песке пляжа – возможно, спутав электрическое зарево миллионов огней «Куин Мэри», стоявшей у другого берега гавани, с луной или близко пролетающей кометой.
    Кути сошел с крыльца парадного подъезда и плотно прикрыл за собой дверь. «Или, – подумал он, когда ночной ветерок пронес эхо усиленного плача со стороны автостоянки старого дома, – может быть, собаки устали от нашей музыки. Арендаторы из соседних кварталов, несомненно, явились бы с жалобами неделю назад, если бы смогли найти источник шума».
    Вот уже десять суток ночью и днем хоть кто-нибудь танцевал на автостоянке «Солвилля»; клиенты Элизелд ни с того ни с сего задумали этот эксцентричный обряд и горячо взялись за него, многие прогуливали работу ради своих индивидуальных четырехчасовых смен, и солидный бизнесмен, или татуированный cholo[31], или пышн