Колдовские стёкла. Дочь Чёрного короля (СИ)

Колдовские стёкла. Дочь Чёрного короля (СИ)

Аннотация

    Кире 13, и ей предстоит поездка в «пансион благородных девиц». Да только вместо пансиона она попадает в школу магии Муравейник, где учат сражаться с тенями, открывать стеклянные порталы в другие миры и читать руны. Кира — та ещё воображала и недолго удивляется колдовству. А всё-таки сложно остаться хладнокровной, проложив портал в тёмный мир и узнав, что ты — дочь короля Теней…

Оглавление

Дарина Степанова Колдовские стёкла Дочь Чёрного короля

Тёмное слово. Тайный гость

    Самый страшный противник — тот, чьего лица не видишь, чьего имени не знаешь, кого коснуться не можешь.
    Тень.
    Я собралась с духом и открыла электронную почту. Откладывать было некуда.
    «Рит, привет! С походом в августе никак не получится, и в сентябре тоже. Помнишь, я рассказывала про новую школу, куда меня хотят запихнуть?..» — набрала я. Вернее, думала, что набрала: подняв глаза от клавиатуры, я увидела на экране одно-единственное слово. «Муравейник».
    Что ещё за муравейник? Может, не поставила курсор? Ерунда какая…
    Я зевнула, сделала свет поярче — ненавижу темноту! — стёрла надпись и начала набирать сообщение заново. «Рита, привет! Хочу сказать, что с походом ничего не вый…»
    Монитор мигнул. «Муравейник» — вновь замаячило на экране.
    — Да что такое!
    Удалила и попробовал опять. Но что бы я ни писала, на экране светилось одно и то же слово. «Муравейник».
    Я раздражённо оттолкнула ноутбук. Кривые лиловые буквы дрогнули и рассыпались сотней чёрных бабочек. Как только последняя упорхнула за край экрана, ноутбук погас.
    Пощёлкала мышкой — никакой реакции. Попробовала перезагрузить — безрезультатно. Что ж, на этот раз брату придётся самому объяснять родителям, на каких сайтах он лазил и где поймал вирус. Мне надоело! К тому же очень скоро меня здесь не будет.
    Я злорадно усмехнулась, отлепив от стола ярко-жёлтый стикер со списком дел. Что там осталось до отъезда?
    «Собрать документы», «мелки и нитки», «покормить пыхалку».
    Так-с, документы, мелки и нитки я взяла, пыхалку покормлю перед выходом из дома. Вроде всё… Я с улыбкой перечитала строчку «Покормить пыхалку» (пыхалкой я называю запасной аккумулятор от ноутбука), и вдруг, у меня на глазах, буквы расползлись по бумаге мелкими жирными каплями. А потом, словно паззл, сложились заново.
    На меня упорно глядело слово «Муравейник».
    Я внимательно всмотрелась сверкающее чёрными искрами слово, выискивая следы какого-то фокуса, и едва не подпрыгнула, когда хлопнула дверь.
    — Кира!
    Слово исчезло со стикера, словно стёртое влажной губкой. Я быстро смяла бумажку. В комнату влетел маленький вихрь — смесь сладостей в пёстрых обёртках, тетрадей в клетку, разодранных коленок и коллекции автомобильчиков — мой брат.
    — Сколько раз просила тебя так не врываться, Кирилл!
    — Кира! Смотри! — брат сунул мне блестящую и гладкую картонку. — Что это?
    — Что это? — эхом повторила я, чувствуя, как по рукам разбегаются противные мурашки.
    На иссиня-чёрном фоне серебряным и алым переливалась витиеватая надпись. Всё та же.
    Чья-то шутка? Розыгрыш? Мистика?..
    Мне вдруг показалось, что слово сходит с карточки, расширяется, сверкает, заполняет собой всю комнату и отчётливо звенит в ушах… Всё вокруг пришло в движение. Стены почернели и оплыли, как огромная свеча, а впереди, словно рулон ковра, развернулось полотно высокой травы, по которой пробегали ярко-голубые искры. От травы веяло холодом, будто она была изо льда, но пахло дымом, как от костра, и ещё почему-то — сладким яблоком. Бесконечное травяное поле упиралась в тонкую, как шнур, линию горизонта, над которой зависло багровое небо.
    — Кира? — донёсся до меня голос брата. Я опустила глаза и увидела, как Кирилл, весь красный, отчаянно дёргает меня за руку.
    — Эй? Ты чего!
    Он таращился на меня круглыми глазами и что-то говорил, но я никак не могла разобрать — слышала только картавый шёпот и звук, какой бывает, когда из шарика резко выпускают воздух.
    Потом над ухом звонко щёлкнуло, и всё вокруг встало на свои места: голос брата, наша привычная комната, мягкий свет лампы, мой раскрытый чемодан у окна…
    — Кира! — в голосе Кирилла звенели слёзы; я и сама перепугалась, не понимая, что это было. Галлюцинация? Может быть, я задремала?.. — Ты меня слышишь? Кира?
    — Слышу, — ответила я, чувствуя, как быстро колотится сердце. К щекам прилила краска; ноздри всё ещё щекотал лёгкий яблочный аромат, той странной травы. А ещё запах гари…
    Я облизала пересохшие губы и вцепилась брату в плечо:
    — Кирилл… Что ты видел? Что со мной было?
    — Ой! Жжёшься! — вскрикнул он, вырываясь из моих рук.
    — Прости! Прости! Я нечаянно!..
    Брат, с ужасом глядя на меня, пятился к двери.
    — Кирик… Не бойся… Ты что? — жалобно позвала я и осторожно сделала шаг к нему.
    Он молча бросился прочь.
    — Кирилл! Да что это такое! — я опустилась на стул перед ноутбуком и изо всей силы прижала ладонь ко лбу. Из тёмной глубины экрана на меня глядело собственное отражение: испуганное лицо, карие глаза, спутанные русые волосы… Сердце всё ещё колотилось, как после долгого бега.
    Я услышала шаги за дверью — наверное, Кирилл позвал маму. Я хотела подняться, но вместо этого взвизгнула не хуже брата и рухнула обратно на стул: на мгновенье вместо своего отражения я увидела чужое, бледное, как снег, лицо с пронзительным блестящим взглядом.
    Я зажмурилось и резко замотала головой, а когда открыла глаза — кто-то стоял за моим плечом, я отчётливо видела это в зеркале погасшего экрана.
    Мама? Нет. Кто-то тёмный. Кто-то чужой.
    Я почувствовала, как мгновенно вспотели ладони.
    — Это галлюцинация! Сон! Обман!
    Я моргнула, но кошмар не исчез. Я видела его всё отчётливей — проступающий из зеркальной глубины, укутанный плащом силуэт с синим обручем, парящим над головой. Я не могла оторвать глаз, не могла закричать — только смотрела, приклеившись к стулу, как пришелец улыбается из-под капюшона безгубым ртом. Он поманил меня пальцем, и над его ногтем вспыхнул синий огонь. А потом силуэт шагнул в сторону, и я увидела, как за его спиной вздымается огромный тёмный кристалл с алыми молниями по рёбрам…
    Страшный гость приглашающе взмахнул рукой и впился в меня глазами. В его зрачках светилось чёрное пламя.
    Я отчаянно замотала головой, чувствуя, как жжёт в горле и слабеют ноги. Экран вспыхнул пронзительным белым светом — хоть я и прикрыла ладонью глаза, но всё-таки успела заметить, как на нём вновь появились буквы — всё то же слово, «Муравейник»… Стало холодно, в комнате стремительно темнело, в ушах завывал ветер, и тысячи шепотков сливались в шипящий скрежещущий гул…
    И вдруг — всё пропало. Растаяла чёрная тень, исчез дворец-кристалл.
    Моё лицо обдало ледяным ветром; вспыхнув, с шипением погасла лампа. Со звоном треснуло высокое старое зеркало за моей спиной.

Пансион неблагородных девиц

    — Ну, заходи!
    Я приоткрыла дверь и… провались.
    Полёт был коротким, приземление — мягким, удар по самолюбию — тяжёлым. Я вскочила на ноги и вцепилась в рюкзак. Что за шуточки? Или здесь так проверяют новичков?
    Надо сказать, после вчерашнего вечера я резко стала нервной; внезапные сюрпризы больше не по мне. Но кто бы меня спросил…
    Секунду спустя сверху свалился мой чемодан; я едва успела отскочить. Чемодан раскрылся, платья, футболки, книги и пучок проводов разлетелись по полу, а прямо из полумрака передо мной возникла фигура девушки с пронзительно-алыми волосами, цветными ногтями и массой фенечек и браслетов. На вид она показалась мне ровесницей. Я моргнула, чтобы сфокусировать взгляд, и на миг перед глазами мелькнула яркая картинка: бархатные ирисы, вышивка крестиком, горькие шоколадки, фольга и цветные бусины. Не знаю, как это получается, но я всегда запоминаю человека с первого раза — только не в лицо, а по таким вот картинкам, которые вспыхивают в голове, стоит взглянуть на незнакомца.
    Улыбаясь, девушка протянула мне руку, и феньки дружно брякнули, пёстрой вереницей скользнув к запястью. Среди пёстрых цепочек я различила широкий ремешок часов с голубой подсветкой.
    — Вставай. Добро пожаловать в Муравейник!
    Муравейник? Снова?! Отпихнув тревожные предчувствия, я буркнула:
    — Неплохо у вас встречают.
    Отряхнулась, ощупала руки-ноги, проверила, целы ли кости, и обратилась к девице:
    — Могла бы предупредить. Я-то думала, у благородных девиц и нравы благородные.
    — Где ты нашла благородных девиц? — расхохоталась аловолосая. У неё и вправду были совершенно неподобающие благородной девице огненные косы и ногти пяти оттенков сиреневого — в тон платью. Классный цвет, кстати! Всегда хотела покрасить в такой волосы…
    Но вообще-то что это? Снова шутка? Или она местная бунтарка? Я чувствовала себя сбитой с толку. Ночь без сна, утомительная дорога и почти безрезультатные попытки убедить себя в том, что всё, произошедшее накануне, — плод воображения; совпадение; просто нервы — от волнения и страха перед новой школой.
    Снаружи, кстати, она оказалась ровно такой, каким я и представляла пансион благородных девиц: колонны, бежевая штукатурка, замысловатый герб, розарий и гранитный памятник какого-то просветителя перед фасадом.
    Но стоило шагнуть за ворота, как я наткнулась на эту аловолосую трещотку, которая сказала, что должна встретить меня и проводить на уроки. А потом, уже внутри — этот глупый розыгрыш с падением в темноту. Не очень-то приятно, особенно когда ты разбит трёхчасовой тряской в автобусе и мечтаешь только об ужине и отдыхе! Хорошо, кстати, что я приехала довольно рано — по крайней мере, не пришлось добираться впотьмах; стоило солнцу скрыться, как мне за каждым углом начинала мерещиться всякая жуть.
    — Идём, идём! — поторопила девушка, помогая мне запихать в чемодан рассыпанные вещички. — Оставишь сумки, переоденешься, и на занятия. Первый урок без пятнадцати полночь.
    — У вас уроки всегда ночью? — подозревая новый «сюрприз», мрачно спросила я. Настроение было отнюдь не шутливым: сегодня я впервые уехала из дома так надолго, а вчера до смерти испугала брата. К тому же мне предстояло пробыть в пансионе, как минимум, одну четверть — мы с родителями решили, что этого времени достаточно, чтобы точно понять, нравится мне здесь или нет.
    — Конечно, ночью, — без тени усмешки ответила девица, налегая на широкую массивную дверь. — Ночь — ведьмино время. А вот мальчишки учатся днём. Ночью, наоборот, спят, как цуцики.
    Я поперхнулась и едва не оступилась: вообще-то я думала, что отправляюсь в пансион для девочек! Выдавила:
    — И много у вас тут мальчиков?
    — В два раза больше, чем нас — в каждом отряде, кроме ведьмы, должны быть пилот и защитник.
    Пилот? Защитник? Ведьма?!
    Обстановку слегка разрядил грохот неподалёку. Мы синхронно обернулись: что-то обрушилось прямо на клубу, и какая-те девчонка, отряхиваясь, поднималась с колен.
    — А… Анка. Излом да вывих. Везде, где можно вляпаться, вляпается, споткнётся и упадёт. Горе-ведьма, хоть и старшая.
    — К-какая ведьма?
    — Горе-ведьма, — хихикнула аловолосая. — А вообще — разные бывают. У нас большинство — рунные, травницы и водные. Несколько солнечных есть тоже. Хорошо, кстати, травницам: у них зимой занятий нет, почти три месяца каникул.
    — Почему? — растерялась я.
    — Да потому что трава зимой не растёт! — Моя провожатая рассмеялась и предостерегла: — Смотри не тупи так на уроках. Особенно у Кодабры.
    — Кодабры?
    — Она ведёт колдовские стёкла у старших. А у нас, во время пикника, — лекции по профориентации.
    Я с силой прижала ладони к глазам и прислонилась к стене. Если эта девочка решила меня разыграть, надо объяснить, что со мной такие штучки не пройдут.
    В один прыжок я оказалась прямо перед ней и зловещим шёпотом произнесла:
    — Эй, ты! Запомни, со мной шутить не надо. Что ты тут плетёшь про колдовские уроки? Проводи меня в мою комнату — если уж тебе велели меня проводить, — и скажи, где посмотреть расписание. Уроки ночью. Нда. Ты реально думаешь, что я на это поведусь?
    — Так говорю же: ночь — ведьмино время! — воскликнула она, отступая. — За что ты на меня злишься?
    Я шагнула к ней и резко щёлкнула пальцами у самого носа. Аловолосая вздрогнула, как будто ждала, что с моей ладони сорвутся искры, взвизгнула и бросилась прочь. Я довольно усмехнулась и не торопясь пошла следом.
    И замерла, не донеся ногу до земли: вспомнила, как вчера, точно так же, от меня отшатнулся брат.
    Что происходит?! Ладно. Ладно. Я разберусь во всём этом, дайте срок. Но завтра. А сейчас — я слишком нервничаю и устала.
    За окном смеркалось — самое время принять душ, разобрать вещи, перекусить и устроиться в кровати. Может быть, немного поваляюсь с электронной книгой, а может, сразу усну. Хорошо бы выспаться перед первым учебным днём… Дома я была лучшей, и здесь тоже должна стать первой. Хотя, если здешние девчонки пугают друг дружку сказками про мётлы и ведьм… Это будет не слишком-то сложно.
* * *
    Коридор, устланный пёстрыми, восточно-узорчатыми коврами, кончился, и я оказалась у широкой арки, за которой виднелась просторная комната. В ней было полно узких белых дверей, но кроме них не было ничего — за исключением огромного окна во всю противоположную стену. Частый переплёт делил его на множество ячеек, и каждая золотилась так ярко, словно с другой стороны в стекло било ослепительное солнце.
    — Мощная подсветка, — пробормотала я, кое-как перетаскивая чемодан через высокий порог.
    Подойдя ближе, я разглядела сквозь одно из стёклышек розовый от закатного света луг, сквозь другое — бирюзово-лимонные волны с гребешками пены, сквозь третье — старинный город и кирпичную башню с часами и черепичной крышей…
    Волоча чемодан, я подошла к окну вплотную и зачарованно уставилась в самую крайнюю ячейку: за ней виднелась обыкновенная улочка, усыпанная осенней листвой. Над двухэтажным домом раскинулся старый тополь, а у ограды засыхал брошенный цветник, очень похожий на… на мой цветник! Тот самый, который я забросила из-за подготовки к экзаменам! Это была моя улица, мой дом, откуда я уехала только сегодня утром…
    В горле защекотало, и, не задумываясь, что делаю, я протянула руку и дотронулась до стекла. Но стоило пальцам коснуться прохладной поверхности, как стекло задрожало. По нему, как по луже, в которую капает дождь, побежали расплывчатые круги, а все картинки мгновенно заволокло серебристым густым туманом, ледяным и мокрым на ощупь.
    Я отшатнулась; в глубине вскипело недоброе предчувствие. Там, в тёплом цветном стекле, таилось что-то… Что-то… Я зябко повела плечами и прошептала:
    — Что это?..
    — Обычное колдовское стекло. Не трогай, пока не научишься им пользоваться, — произнёс серьёзный голос за моей спиной. Я обернулась и увидела девушку в форменном фиалковом платье. В отличие от моей провожатой, на ней был приталенный бордовый жилет — может быть, такой в пансионе носили старшие ученицы. Склонив голову, она рассматривала меня, как будто я была диковинной птичкой.
    Мне же она напомнила красивое фарфоровое блюдо с замороженными ягодами: подёрнутая инеем голубика, рассыпчатая малина, твёрдая клубника с мелкими зёрнышками по бокам. Надо сказать, у блюда с ягодами были очень острые края…
    — Нечего на меня так смотреть, — не слишком-то вежливо и одновременно с опаской бросила я.
    — Не нужно сердиться, — медленно улыбнулась девушка, протягивая мне руку. — И ссориться со мной тоже не советую, раз уж будем жить в одном доме.
    — Как тебя зовут? — разглядывая значок с гербом пансиона, приколотый к её жилету, поинтересовалась я.
    — Нора, — так же протяжно ответила она. — Иди, оставь вещи в комнате и поторопись на урок. В Муравейнике не любят опозданий.
    — Ещё одна, — процедила я, игнорируя её предупреждение. — Хватит меня разыгрывать! Что за шутки с Муравейников, с какими-то ведьмами… Вы все тут сумасшедшие, что ли?
    — Не серди меня, девочка, — негромко произнесла Нора. Она улыбнулась, пристально глянула мне в глаза, и я с ужасом поняла, что мой язык одеревенел.
    Я замычала, но не смогла произнести ни слова. И бросилась на неё с кулаками. Но добежать не смогла: Нора с усмешкой растаяла в воздухе, а через секунду появилась около одной из белых дверей.
    — Твоя комната здесь. За другой дверью живут два пилота. Третья дверь — моя. Не заходи туда, если не хочешь совсем разучиться разговаривать. А теперь иди. Первый урок у малышей — руны и узоры. Попросишь госпожу Ирину вернуть тебе речь.

Добро пожаловать в Муравейник!

    Я просочилась за дверь в ужасе от происходящего. Что со мной происходит? Куда я попала? Что эта Нора сделала с моим языком?
    Судорожно соображая, я забаррикадировала проход массивным разлапистым стулом, отбежала в противоположный угол и схватилась за голову.
    Муравейник. Вчерашние галлюцинации. Паника брата. Пилоты, ведьмы, колдовское стекло и снова этот Муравейник! Что происходит?
    Я хотела заплакать, но язык распух. Мне казалось, что он занимает весь рот, им было совершенно невозможно пошевелить. А вдруг я задохнусь? Взвизгнув от страха, я перепрыгнула через кровать и украдкой выглянула в «холл» с чудесным окном. Норы там уже не было, зато переминалась с ноги на ногу та самая аловолосая девочка, на которую я набросилась в коридоре. Она стояла ко мне спиной и была поглощена выделыванием странных пасов. Как бы я ни переживала из-за своего распухшего языка, отвести взгляд было не в моих силах.
    Повинуясь жестам аловолосой, пространство шло лёгкой рябью. Тут и там, откуда ни возьмись, выплывали разные предметы. Вдоль стен, как причудливый деревянный вьюнок, вырастали высокие стеллажи, на полках возникали пухлые тома с цветными корешками, пол из обыкновенного белого линолеума превращался в расшитый звёздами ковёр… С потолка девушка выволокла зелёную планетку — та зависла в воздухе и засветилась мягким лимонным сиянием.
    Напоследок моя недавняя провожатая обвела комнату широким жестом, нарисовав всем появившимся предметам чёткий контур. После этого воздух перестал рябить, и всё улеглось — только уголок белого холла, над которым она поработала, стал светящимся и пёстрым. Я хотела восхититься, открыла было рот… И вспомнила о наведённом Норой безголосии, о котором успела напрочь забыть за какие-то секунды.
    Вновь ощутив весь ужас случившегося, я кинулась к девушке, как к старой знакомой: тронула её за плечо и жестами попыталась извиниться и объяснить, что произошло. Она сощурилась, но не рассмеялась, а только сочувственно встряхнула своими гремучими фенечками на запястьях:
    — Это же Нора, да? Не попадайся ей под горячую руку. Лучше вообще не попадайся Норе на глаза, новенькая… Пошли к госпожа Ирине. Она тебя расколдует.
    «Расколдует». Оставшись без голоса по щелчку пальцев Норы и увидав, что творит эта аловолосая, очень сложно не верить в магию. Но только всё-таки — как меня сюда занесло? И что это за место?..
    Я мычанием привлекла внимание девушки, обвела рукой мрачноватый коридор, в который мы вышли из холла, и вопросительно округлила глаза. На этот раз она поняла меня не совсем верно:
    — Это Сухотравье. В этом коридоре сушат травы и цветы, поэтому так мрачно: некоторые корни можно сушить только в темноте и на холоде. Дальше швейная мастерская и потом класс рун и узоров. Ты не переживай, госпожа Ирина быстро тебя расколдует. Главное, не попасться по пути на глаза Кодабре.
    Я благодарно кивнула, решив отложить прочие вопросы до тех пор, пока ко мне не вернётся речь. Тем более и без разговоров было на что посмотреть: в прохладном и сумрачном коридоре повсюду — на стенах, на потолке, на крючках и на стеклянных полках — были развешаны и разложены травы, коренья, пучки, брикеты и целые сухие букеты. За пушистыми метёлками ломких стеблей проглядывали какие-то таблицы, картины и рамки. Если бы не знакомство с Норой и не её фокус с моим голосом (а ещё не разукрашенный как по волшебству уголок холла), я бы с лёгкостью решила, что этот коридор — лаборантская кабинета географии или биологии, полная гербариев и образцов.
    Наконец Сухотравье кончилось, и мы нырнули в яркий зеленовато-серебристый свет — словно оказались в аквариуме. Я зажмурилась — так непривычен был резкий свет после долгого сумрака, — но чуть погодя разглядела: это был вовсе не аквариум, а просторная комната, полная танцующих бликов, отражений, блеска, перезвона и какого-то мелодичного постоянного перестука: ток-ток-ток-ток-ток…
    — Швейная мастерская, — объяснила аловолосая. — Тут ставят метки на одежду — ну, такие вышивки с инициалами владельца.
    Что ж, это вязалось с пансионом благородных девиц гораздо лучше, чем мётлы, пилоты, Нора, некая госпожа Кодабра и всё остальное. Хотя сама комната мало располагала к чинному рукоделию: посредине стоял длинный стол, заваленный грудами полотна, которое вращалось, дрожало, переливалось разными оттенками и совершенно не желало лежать спокойно, как положено обыкновенному ситцу или шёлку. По обе стороны от стола, тут и там, в плетёных креслах, на диванчиках и на табуретках сидели ученицы, судя по росту — и старшие, и младшие, все в форменных платьях. Но шили отнюдь не все: некоторые читали, некоторые, точно как моя провожатая несколько минут назад, вытягивали из воздуха разные предметы. Над столом потрескивали оранжевыми и синими искрами низкие висячие лампы, а у дальней стены мастерской такими же искрами бурлило широкое устье огромной разрисованной печи. Я сощурилась и различила на белых боках руны вперемешку со схемами, рожицами и вездесущими надписями вроде «П+Д= ♡».
    — Ты же слышала про нити магии? Первым делом учат вышивать защитные метки. Потом уже всякие другие. У старших есть факультатив по приворотным меткам, прикинь? Но они, по идее, уже всё проходят к выпускному классу и на уроках в основном шьют себе настоящие мантии, — в её голосе прозвучала зависть и лёгкое сожаление. — Ну а нам никаких мантий не полагается, пока не дорастём до тренировочной деревни. Плюс сейчас так много народу, потому что все готовятся к пикнику.
    Что за пикник? Что за тренировочная деревня? Почему туда нужны мантии? Какие ещё нити магии?
    — Представь, ты вплела в ткань своего платья колдовские нити — защитную, например. И любовную, — хихикнула аловолосая. — В таком платье все будут от тебя без ума, и никакое заклятье так запросто не подействует. В мастерскую, кстати, лучше приходить на сытый желудок. И выспавшейся. Потому что шить так ску-у-учно… Едва иглой ковыряешь.
    Пока она болтала, я глазела по сторонам, приумножая в голове хаос впечатлений. Мы шагали довольно быстро, да и мастерская, хоть и казалась просторной, вовсе не была громадной — по крайней мере, на вид. Однако дверь на другом конце приближалась подозрительно, подозрительно медленно…
    — Сейчас в этом классе занятий нет, вот и собрались все, кто свободны. Тут обычно теплее всего. Хотя печка не столько тепло даёт, сколько колдовство. Ткань должна быть тёплой, так в неё проще вплетать колдовские нити — они по разогретому полотну не скользят. Старшие — вон в том углу у печки, видишь? В длинных платьях с жилетками? — как раз мантии довышивают. Сегодня вечером у них первый выход.
    Будь мы в обычной школе, я бы назвала этот класс кабинетом труда или технологии. Но колдовская печка, и дребезжащий перезвон, и летающие по воздуху клубки ниток, и высокая темноволосая девушка, которая, привстав, взглядом накинула расшитый платок на одну из ламп, и та засияла сквозь цветные узоры, как блестящий шар…
    Куда я попала?!
    Наконец мы добрались до кабинета рун и узоров. Его двойные стеклянные двери были разрисованы какой-то прозрачной краской, очень умелой рукой: были выписаны чёткие, совсем не знакомые мне буквы, символы, какие-то знаки, похожие то ли на иероглифы, то ли на пиктограммы.
    — Идём, — аловолосая толкнула створку дверей и осторожно протиснулась в кабинет. — Давай, давай. Не стесняйся.
    Но я всё равно стеснялась. И робела. Потому что была совершенно выбита из колеи. Может быть, всё это снится? Уж слишком обыденным здесь было колдовство, встречавшееся ну просто на каждом шагу…
* * *
    Класс оказался небольшим и уютным — почти как в обычной школе. Парты, доска, шкафы вдоль стен… После пестроты и трескотни швейной мастерской здесь было тихо и приятно-сумрачно.
    Мой взгляд автоматически остановился на стене над доской: там висело очень много картин — большие и маленькие, в массивных багетах и без рамок, овальные, квадратные, прямоугольные… Я с удовольствием отметила, что знаю, как минимум, пять, и перевела взгляд ниже, на длинные невысокие шкафы. За стеклами, разукрашенными той же прозрачной краской, что и дверь, были свалены кучи книг. Они лежали неаккуратными стопками, некоторые были втиснуты кое-как, какие-то — даже не закрыты, а просто засунуты или брошены там, где было место. Вперемешку с книгами на полках стояли крохотные горшочки с кактусами и фиалками, а ещё валялись пачки обыкновенных школьных мелков и одинаково-потрёпанные картонные коробочки, на каждой из которых были нарисованы всё те же непонятные знаки. В общем, это был сущий бардак, но что-то в нём так и притягивало взгляд. Я так увлеклась рассматриванием, что голос, раздавшийся откуда-то от окна, заставил вздрогнуть.
    Я резко обернулась.
    — Здравствуй, Надея, — с улыбкой произнесла женщина, одетая в платье, похожее на те, что были у Норы и у стайки учениц в углу мастерской. Но её наряд был сшит из более тёмной, лиловой ткани и оторочен кружевом по воротнику и манжетам. Женщина показалась мне невероятно красивой: её мраморная кожа выглядела совсем белой по сравнению с тёмным платьем, волосами и колдовскими, чёрными, как оперение грача, глазами. «Словно ведьма», — мгновенно пришло на ум. В голове вспыхнул образ статуэтки из орехового дерева: изящной, с чёткими гранями, завёрнутой в кусок искрящегося чёрного шёлка.
    — Здравствуйте, госпожа Ирина! — поздоровалась со «статуэткой» моя спутница, которую, как выяснилось, зовут Надея. — До сих пор никого нет? Разве сейчас у нас не ваш урок?
    — Нет. Я ухожу в деревню, подготовить к приходу старших. Вместо рун и узоров у вас сегодня листьемагия на поляне.
    — Вау! — воскликнула Надея и обернулась ко мне: — Вот это тебе повезло! Первый день в Муравейнике — и сразу попадёшь на поляну.
    Женщина наконец заметила меня — до этого я пряталась за спиной Надеи.
    Вообще-то это на меня не похоже, я не из робкого десятка. Но уж слишком много всего произошло в этот вечер, и на этот раз я решилась поостеречься. Но госпожа Ирина, кажется, сразу всё поняла. Она встала, и её чёрные блестящие волосы, заструившись по спине, упали почти до самого пола. Мы с Надеей дружно и восхищённо вздохнули. Ну, вернее Надея ахнула, а я что-то промычала. Госпожа Ирина прищурилась и подошла ко мне.
    — Помогите, пожалуйста, — тихонько попросила Надея. — Она новенькая… Кто-то из старших её заколдовал.
    Преподавательница рун и узоров встала передо мной и заглянула в глаза.
    — До сих пор не веришь, что попала в школу волшебства, верно?
    — Это действительно правда? — пришибленно спросила я и тут же бросилась ощупывать горло: голос вернулся! Как она это сделала? Ни щёлканья пальцами, ни заклинаний, ни волшебной палочки…
    — Да. Ты в школе магии Муравейник. Каждый попадает сюда по-своему, кое-кто, как ты, долго не верят, что это истинное волшебство. Но тебе, пожалуй, доказательств достаточно. Хотя, если хочешь ещё одно, лично от меня…
    Она снова улыбнулась, а я почувствовала, как в ладони образовался гладкий и тёплый прямоугольный предмет. Опустила глаза и увидела шоколадку. Обыкновенную шоколадку, какие продаются в магазине рядом с нашим домом. Возникшую из ниоткуда.
    — Спасибо, госпожа Ирина, — поблагодарила Надея: видимо, шоколадка досталась и ей.
    — Идите. Вас ждут на заднем дворе, — выглядывая в окно, велела Ирина. — И, Кира, — не дразни старших, пока не научишься защищаться.
    — Хорошо, госпожа Ирина, — тихо ответила я, пристально разглядывая молочную шоколаду в такой знакомой обёртке. — Скажите… Я смогу вернуться домой?.. На каникулы, например…
    — Сможешь вернуться, когда пожелаешь. В твоей комнате уже должно быть стекло с твоим миром. Разве нет?
    — Да… — прошептала я, вспомнив ячейку, в которой видела тополь, нашу улицу и дом. — Но как мне…
    — Узнаешь в своё время, Кира. Разве тебе не интересно здесь? Освоишься, заведёшь подруг, станешь, как и в своей школе, первой ученицей, — она вдруг подмигнула Надее и рассмеялась: — А пока торопитесь-ка на поляну. Судя по часам, все уже на месте; ждут только вас.
    Она распахнула окно, до самой фрамуги изрисованное странными знаками, и Надея тут же вскочила на подоконник.
    Я осторожно выглянула следом и обнаружила, что во дворе под окнами собрались в кружок не меньше двадцати девчонок. В кабинет доносился их смех и возбуждённые, любопытные голоса; пахло прелой листвой, свежим прохладным воздухом и далёким лесом: сладкими ягодами, елью, мокрыми грибами…
    — Ну? Чего ждёшь? — спросила Надея, свешивая ноги на улицу. — Пойдём!
    — Надея! — У меня от ужаса округлились глаза. — Что ты делаешь? Это же опасно!
    — Надея — ведьма воздуха. Он никогда не подведёт её и не допустит, чтобы она ушиблась, — пояснила госпожа Ирина. — Она — и её друзья.
    Надея лукаво улыбнулась, и я, сморщившись, взобралась на подоконник следом за ней.
    — Только не забывайте: не все учителя разрешают использовать свои подоконники как взлётные площадки, — предостерегла госпожа Ирина.
    Моя новая знакомая, аловолосая, бесстрашная и, судя по всему, довольно безбашенная, кивнула и взяла меня за руку. Я вцепилась в её пальцы, и…
    Ой, что я делаю… ой, что я делаю! Мама!
    …и во второй раз за этот вечер провалилась, но на этот раз очутилась не в тёмном коридоре, а на залитой вечерним светом лужайке, где гомонило два десятка девчонок-ведьм.

Листьемагия и барбарисовый костёр

    Мы приземлились очень мягко, но сердце всё равно грохотало так, что я удивлялась, как это никто не слышит. В ногах была жуткая слабость, как будто я пробежала не один километр; к счастью, Надея по-прежнему крепко держала меня за руку.
    Ведьмочки, надо полагать, заметили наше планирование из окна, но никто не счёл его чем-то удивительным. Я-то думала, они восхитятся, будут охать и ахать, но, кажется, куда больше полёта их интересовала я — новенькая.
    — Привет, — поздоровалась полненькая, отчаянно рыжая девчонка с кудрявыми волосами и фиалковыми глазами, которые проглядывали сквозь веснушки, как ягоды голубики сквозь лесную жёлтую малину. — Я Сашка.
    — Привет, — настороженно ответила я, помня знакомство с Норой и опасаясь выказывать лишнее дружелюбие. Мысленно я уже видела Сашку в образе лимонно-жёлтого подсолнухом с серебристым стеблем, по которому ползла оранжевая божья коровка.
    — Я Кира, — ответила я и вдруг вспомнила слова госпожа Ирины: «И, Кира, — не дразни старших, пока не научишься защищаться». Откуда она узнала моё имя? Ведь Сашка — первая, кому я здесь представилась…
    — Привет, Надея, — тем временем поздоровалась ведьма и продолжила меня разглядывать: — Лучше бы ты выбрала для листьемагии другой наряд… Этот наверняка изгваздаешь в лесу. Хотя, конечно, — добавила она, смущённо пожав плечами, — каждый сам выбирает. У тебя, наверное, защитная нить?
    — Нет, — ответила я. Сашино смущение вдруг совершенно меня отрезвило. Мало ли какая Нора попалась мне на дороге! Я — здесь, я — это я, Кира, и нечего бояться! Ну, попала в школу колдовства, — с кем не бывает. Даже если это какой-то хитрый сон, не грех чему-нибудь поучиться.
    Я улыбнулась Сашке и выпустила руку Надеи.
    — Нет у меня в этом наряде никаких особых нитей. Я не знала, что у нас будет… как её… листомагия?..
    — Листьемагия, — поправила Надея, стягивая с запястья феньки. — Волшебная ботаника.
    — Ну, переодеться ты в любом случае не успеешь. Скоро придёт мастер Клёён, и двинем в лес. Если опоздаешь, нас не найдёшь, он всегда сам заметает тропинки. Так что иди как есть. А потом, если что, сходишь в мастерскую, подлатаешь. Как у тебя с шитьём-то? Айда! — подвела черту Сашка и махнула остальным ведьмам, сгрудившимся в стороне. — Девочки, это Кира!
    — Не глухие, — хмыкнула очень симпатичная ведьмочка в зелёном комбинезоне и жёлтой рубашке. — Сами слышали. Кира, ты много с Сашкой и Надеей не якшайся: у одной в голове ветер, у другой солнце. Все в курсе, что воздушные и солнечные ведьмы самые беспутные.
    — Не особо дружеская рекомендация, — поморщилась Саша.
    Сощурившись, я оглядела красотку в комбинезоне — яркий рюкзачок, наверняка набитый кремами в пёстрых тюбиках, флакончиками духов, аккуратными пачками салфеток, а ещё — зеркальцем в круглом пластмассовом футляре и, конечно, модным блокнотом с прицепленной к нему гелиевой ручкой. Да уж, эта стройная наманикюренная девчонка не чета круглолицей Сашке… Мне никогда не нравились такие самоуверенные малолетки.
    — С кем решу, с тем и буду общаться.
    Но потом я припомнила, что примерно в том же тоне начинался разговор с Норой, и исправилась:
    — Расскажи лучше про листьемагию — что это такое?
    Кажется, наивная попытка восстановить нейтралитет никого не обманула. Я лихорадочно соображала, как бы выкрутиться, но, к счастью, на помощь пришёл зычный, сочный голос, раздавшийся из-за спины:
    — Про листьемагию у этих малышек не спрашивай, Кира Ольха. Про листьемагию тебе лучше расскажу я.
    Над моим плечом раздался смех, я обернулась и увидела высокого, худого и загорелого мужчину с ало-золотыми волосами до самых плеч. Его правое веко было подведено золотистой краской, а одет он был в джинсовый комбинезон — точь-в-точь как у симпатичной ведьмочки, — поверх которого трепетал на ветру расстёгнутый тёмный пиджак с рыжим узором.
    «Садовые ножницы, ящик с цветущими маргаритками, а ещё стеклянный шар, полный хвойных иголок», — мгновенно определила я.
    В длинных пальцах мужчина держал глубокую плетёную корзину, из которой выглядывали палочки, баночки, бумажные свёртки и металлические кружки с отколотым краями.
    — Мастер Клёён, — шепнула Надея.
    Клёён, похожий на гибкое осеннее дерево, поклонился и улыбнулся:
    — Доброго вечера, класс Б. Сегодня у нас листьемагия! Поляна ждёт!
* * *
    Минуту спустя мы уже бодро шагали по узкой тропинке под сводами зелёной, коричневой и розовой листвы. Солнце садилось, и абрикосовые лучи зажигали в листве драгоценные камни: в ветвях мелькали рубины, янтарь и змеевик, а в тени тревожно искрились чёрные антрациты…
    Мастер Клёён шёл последним и «заметал тропу»: на языке, похожем на шелест трав, просил лес не сердиться, что мы топчем стежки и пугаем птиц — по крайней мере, так мне объяснила Надея. Ну а лес соглашался и покорно забывал, как только что по зелёному коридору прошла целая вереница ведьм…
    — Почему он назвал нас «класс Б»? — тихонько спросила я. — И что у него в корзине?
    — Может быть, полночник для нас? — засмеялась Надея. — Не знаю, Кира, что у него в корзине. А классом Б он нас зовёт, потому что говорит, что мы…
    — Болтушки! Ну-ка, тсс! Потерпите, пока не придём на поляну, не тревожьте лес!
    «Всё ясно», — усмехнулась я и, во все глаза глядя по сторонам, поспешила дальше.
    Когда мы вышли на поляну, солнце уже совсем село, и из-под кустов, нагоняя одна другую, катились волны холодного, щекочущего тумана. Во рту стоял вкус поздней земляники, было немного зябко, радостно-тревожно…
    Кто-то из учениц попробовал разжечь огонь: жёлтая вспышка на миг отогнала наступающую темноту, но тени и туман тотчас вернулись, кольцом сжавшись вокруг поляны. Тогда мастер Клёён вышел на середину, хлопнул в ладони и одной своей улыбкой разжёг огромный костёр, огороженный прозрачным куполом. Костёр грел, но не обжигал, отгонял туман, но почти не рассеивал сумерки над поляной. Несмотря на прозрачный колпак, дым от пламени взвивался высоко вверх, отпугивая позднюю осеннюю мошкару. Спирали, сплетаясь, поднимались в лиловое, чёрносмородиновое небо…
    — Далеко от поляны не отходите, класс Б, — велел мастер Клёён. — Сегодня будем собирать ягоды. Ну-ка, кто расскажет, какие ягоды знает?
    Я подняла руку раньше, чем успела сообразить, в чём подвох. Что поделать, рефлекс.
    — Давай, Кира, — кивнул он, и я пошла тараторить:
    — Брусника, снежноягодник, крыжовник, арбуз, золотарник…
    Я старалась припомнить самые необычные ягоды, о каких слышала. И хорошо! Если бы назвала малину там, или клубнику, или иргу, лес бы, пожалуй, вообще рухнул от хохота одноклассниц.
    Мне казалось, надо мной смеются так, что ветви трещат. Я отчаянно и непонимающе озиралась по сторонам, чувствуя, как пылают щёки. И снова меня выручил мастер Клёён…
    — Ну-ка, болтуньи, притихли! Кира, ты назвала обыкновенные ягоды, какие можно найти в саду или простом лесу. А знаешь ли ты какие-нибудь колдовские? Тайные?..
    — Бузина, — выдавила я. — Огнецвет… искроглазка…
    Увы, это были всё, что я сумела припомнить из прочитанных фэнтезийных книг. Продолжила за меня та сама ведьма, которая не советовала мне водиться с воздушными и солнечными колдуньями.
    — Древесное яблоко, звёздное яблоко, смоковница, калина и костянка, волчьеягодник, — выпалила она. Следом азартно вступила Сашка:
    — Падубник, воронец, бирючина!
    Посыпались и другие названия… Кажется, каждая назвала хоть одну ягоду. А я стояла среди поляны красная, растерянная и опозоренная. Поторопилась ответить, сморозила ерунду…
    Видимо, мастер Клёён пожалел меня и произнёс:
    — Всё верно, болтушки. Но и те ягоды, о которых сказала Кира, могут стать волшебными. Вспомните, как вы вплетаете в полотна колдовские нити на уроках рукоделия.
    При упоминании рукоделия ведьмы дружно сморщились, и кто-то громко шепнул: «фуу!» Но мастер Клёён и бровью не повёл:
    — Точно так же можно добавить колдовство к ягоде, к любой другой вещи и даже к человеку. Наверняка вам говорили об этом на сказках: вспомните шаманов, которые по-особому близки к природе, или злых колдунов, которые очаровывают своих жертв, примешивая к их разуму магию и тени…
    На поляне становилось всё прохладней; навалился сумрак, зашипели из-за кустов тени, будто откликаясь на тёмное слово. Девчонки жались друг к дружке, подбираясь ближе к огню, а мастер Клёён продолжал плести словесное колдовство…
    — Но сегодня мы будем собирать ягоды с доброй начинкой. Ну-ка, разбирайте чашки-плошки!
    Он щёлкнул пальцами и с весёлым грохотом опустил на землю свою плетёную корзину. Разом потеплело, отхлынули тени, и ведьмы кинулись доставать те самые металлические кружки. Кроме них внутри оказались и другие ёмкости: разномастные мисочки, чашки и коробки, баночки и пиалы… Удостоверившись, что каждой досталось по посудине, мастер Клёён снова хлопнул в ладони, и дымные спирали над костром из серых вдруг стали ярко-алыми и сплелись в рисунок крупной, продолговатой и блестящей ягоды.
    — Это барбарис! — выкрикнула я и прикусила язык. Мало того, что и так сморозила глупость, так ещё и сейчас мастер Клёён наверняка сделает замечание: мол, надо было поднимать руку! Но он только удивлённо кивнул:
    — Верно, Кира. Кто-то ещё слышал об этой ягоде? Ну-ка?
    Девчонки молчали. Я довольно улыбнулась, но под взглядом учителя мгновенно увяла и покраснела не хуже барбариса. И удивилась, если честно: как так никто не знает о барбарисе?
    — Барбарисовые бусы носят, когда душу печёт печаль. Барбарисовые ягоды кладут в лечебные снадобья, а сухие листья барбариса отгоняют тени, — нараспев произнёс Клёён и вынул из-за пазухи плотный пакет, полный маленьких полотняных мешочков. — Собирайте ягоды в плошки, а листья — в мешочки. Будьте осторожны, листва к закату лета хрупкая, ломкая, неверно тронешь — рассыплется. Ну, начали! Ищите барбарис, да от костра далеко не отходите, болтушки.
    И мы разбрелись по поляне.
    Я всё ещё была во власти слов о колдовских ягодах, тенях и шаманах и думала скорее об этом, чем о сборе. А вот остальные принялись за дело сноровисто и слаженно: искали барбарис ловко, в полной тишине, разве что изредка хрустела ветка или вскрикивала вспугнутая вечерняя птица.
    Не знаю, сколько прошло времени в этом таинственном полумраке, размываемом узорами костра. В ладонь, одна за другой, ложились тёплые блестящие ягоды, пахло влажной землёй, соснами, шиповником и поздними травами. На минуту отвлёкшись, я загляделась на усыпанное звёздными жемчужинами небо и увидела, как из-за облаков, покачиваясь, поднялся золотистый месяц.
    Словно дождавшись его, издалека донеслась тихая песня; это было, словно пели эльфы: весело и вместе с тем тревожно, будто впереди — долгая дорога…
    — О! Старшие идут в деревню, — улыбнулся мастер Клёён.
    Он сидел у костра, собирая в склянку барбарисовый порошок, а при первых звуках пения поднял голову и вгляделся вдаль:
    — Попросите их зажечь вам огни. Скоро полночь, выйдут лесные тени. Лучше не бродить по лесу без своего огонька.
    Песня звучала всё ближе, и наконец на поляну, с пением и смехом, вышли старшие ученицы в тёмных мантиях до пят и остроконечных шляпах. Глаза их блестели, а от ладоней исходило серебряное сияние, словно они опустили руки в жидкий туманный шёлк. Из-за шляп и искрящегося света их лиц было не разобрать, и всё-таки, как я ни выглядывала, Нору среди них не нашла. И, к своему стыду, вздохнула с большим облегчением…
    — Доброй ночи вам, старшие, — приветствовал их мастер Клёён. — И удачной дороги! А по пути, коли случились здесь, помогите малышам — зажгите огни. Да не смейтесь над ними, не смейтесь. Ой как время идёт — недавно и сами возились на поляне, собирали колдовской веретенник…
    Девушки в мантиях остановились, примолкли. Может быть, и вправду вспомнили, как сами бегали на эту поляну ученицами-первогодками. А теперь идут мимо молодыми ведьмами, идут в первую серьёзную дорогу, в путь — может быть, до самого света… Интересно, эта Анка, которая свалилась на клумбу у входа, тоже с ними?
    Одна за другой старшие раскрывали ладони, в которых из серебристого тумана рождались цветные огни. У озёрных ведьм огоньки были зелёными, у речных — голубыми, у солнечных — рыжими, рубиновыми, румяными… Вот бы и мне научиться зажигать такой же. Хорошая бы вышла экономия электричества. Мама постоянно ворчит, но я не гашу ночник — но что делать, если иначе я просто не усну, так и продрожу до рассвета? Помню, как однажды у нас отключили электричество, и света не было почти сутки. Пришлось всю ночь сидеть у постели брата — Кирик мирно спал, а я тряслась, вцепившись в его высунувшуюся из-под одеяла руку.
    …Цветные огни соскальзывали с ладоней ведьм и повисали в воздухе. Как только последний огонёк спрыгнул из рук крайней ученицы, они возобновили песню и двинулись дальше. Он, этот последний огонь, был самым ярким, да не одноцветным, как прочие, а переливчатым, сине-лиловым с золотой искрой. Ведьма, зажёгшая его, была чуть выше остальных, а по спине её струились тёмные, пышные косы…
    Пока я заглядывалась на старших, мои одноклассницы вовсю разбирали оставленные огоньки: протягивали руки, и огни, словно белки, соскакивали на ладони. Я бросилась к тому лиловому огню, что оставила госпожа Ирина, но меня опередила другая ведьма. Ловко посадив огонёк на левую руку, правую она, как ни в чём не бывало, с улыбкой подала мне:
    — Алина. Будем знакомы! Не бери пока сильный огонь, Кира. Возьми тот, что послабее. С сильным можно не справиться с первого раза. Нора Нерида — знаешь её? она из старших? — говорят, в первом классе так чуть не сожгла лес. Хотя, конечно, если ты водная ведьма, с огнём управляться сложно…
    — Спасибо, — настороженно и недоверчиво поблагодарила я и не без трепета подставила ладонь под соседний малиновый огонёк. Ощущение было, словно тёплый шар лёг в ладонь и согрел кожу. Словно держишь мягкий клубок ниток…
    — Пойдём к тем кустам, — позвала Алина; она показалась мне похожей на набор для рукоделия: нитки и ленты, маленькие ножницы, катушки и кружева. — Я видела, там целая пригоршня чуть подальше. Ты, кстати, когда ягоды перечисляла, и мою фамилию назвала.
    — Правда? — опешила я. Вот уж не думала, что у кого-то фамилия — ягода. Хотя…
    — Меня звать Алина Бузина. А ты Кира Ольха, верно? Тоже из лесных ведьм?
    — Да, наверное… не знаю. Я только сегодня о том, что ведьма, и узнала…
    — Понять проще всего по фамилии. Надея вот тоже лесная — она Рута. Саша — солнечная, её Александрой Посолонь зовут, она из древнего ведьмовского рода.
    — Интересно… Скажи, а что за пилоты и защитники? Кто-то сегодня мне говорил об этом…
    — Это те, кто летает вместе с ведьмой. Не всюду ведь доберёшься на дракозде или через колдовские стёкла. В некоторые места, особенно наколдованные, — только на метле. Чтобы поднять метлу, нужна ведьма. Управлять ей помогает пилот. Ну а защитник охраняет от теней.
    — А сама ведьма что делает? — не вполне понимая, о чём она, уточнила я.
    — Ведьма — колдует, — невозмутимо ответила Алина. В свете лилового огонька госпожи Ирины её волосы отливали медно-синим. Она показалась мне гораздо старше остальных одноклассниц и лицом чем-то похожей на Нору. Я решила не расспрашивать больше, а подождать, пока останусь наедине с Надеей, и выведать обо всём у неё.
    — У защитников и пилотов, кстати, тоже колдовство можно по фамилии определить, — добавила Алина, раздвигая податливые ветви и углубляясь в заросли. — Ой, вон, вон, смотри, красным-красно!
    Пока она держала ветки, я быстро и осторожно срывала крупный, мягкий и гладкий барбарис, который так и норовил выскользнуть из пальцев. Ягод на кусте оказалась не одна пригоршня, и мы почти наполнили обе наши коробки.
    — Осталось только листьев собрать, — деловито кивнула Алина. — Но тут все уже облетели, барбарис рано опадает. Давай чуть впереди соберём. Вроде там ещё много…
    Меня тревожило, что мы всё время удаляемся от костра, но тихие разговоры одноклассниц были слышны совсем рядом, да и мастер Клёён, насвистывая, словно все ночные птицы разом, то и дело переходил от одной ученицы к другой, проверяя, всё ли в порядке. Кроме того, за спиной полыхал искристый костёр, а на ладони каждая держала свой огонёк. Наверное, ничего страшного, если мы отойдём ещё немного…
    — У нас только один пилот есть с «неправильной» фамилией, рыжий ещё хуже Сашки. Он вроде бы из иландского клана, поэтому и колдовать умеет почти наравне с ведьмами, хотя точно не знаю, — рассказывала Алина, углубляясь в заросли и обрывая листья. — А то ведь обычно у пилотов и защитников колдовство совсем слабое. Зато они меткие, и глаз у них острый. Фамилия у него, кстати, воздушная, Арьян, но сам он — солнечный колдун. Хотя, говорят, от солнечной магии до колдовства теней — один шаг.
    И снова про тени! Я поёжилась, сорвала очередной пахучий и гладкий листик и предложила:
    — Пойдём назад. Уже почти всё собрали.
    — Пойдём, — согласилась одноклассница. Я с облегчением повернулась лицом к костру и, раздвигая кусты, двинулась вперёд, но зацепилась за какой-то сучок. Он хрустнул и натянул подол юбки. Я дёрнула плотную материю, но отпускать меня сучок не спешил. Блин. Чувствую себя той самой Анкой, горе-ведьмой.
    — Подержи, пожалуйста, — попросила я, отдавая Алине свою коробку, переполненную барбарисом, и мешочек с листьями. А сама наклонилась, чтобы освободить подол габардиновой клетчатой юбки, которую я надела с утра ещё дома — явиться в новую школу во всей красе…
    Пока я распутывала зацепившуюся ткань, руки успели замёрзнуть: давно выпала ночная осенняя роса, и от земли шёл белёсый туман. Я ковырялась озябшими пальцами, как вдруг что-то с резким шорохом, словно наждачной бумагой, прошлось по руке.
    Я вздрогнула, заорала не своим голосом, но не услышала крика. Не смогла отнять от тумана рук. Застыла, не в силах пошевелиться… А тени от земли наползали, вытекая из-под кустов, сочась из самой почвы, ледяные, жемчужные и чернильные… Они колыхались на ветру и поднимались, клочьями оседая на ветвях, на руках, на юбке… Я изо всех сил пыталась вырваться из оглушающего кокона, но не могла даже позвать на помощь. Как сквозь вату я услышала зов Алины:
    — Кира! Ты что там застряла?
    Неужели она ничего не видит?!
    Сердце громыхало в груди, перед глазами крутилась серая мгла, мне вдруг разом стало так холодно, словно я в ноябре окунулась в ледяное озеро за нашим домом…
    А потом удушливый туман поднялся почти до плеч и проглотил мой слабый огонёк. Вот если бы мне достался огонь госпожи Ирины, он бы меня защитил… Он сильнее… Мысли текли, как обрывки, я цепенела, замороженная, немая… Он сильнее… ярче… Стоп! Почему я сама не могу сделать свой огонёк сильней?
    «Наверное, потому, что ты ещё вообще ничего не понимаешь в колдовстве! — ехидно прошептал внутренний голос. — А ещё потому, что тебя уже с головой поглотил этот туманище…»
    Ну уж нет! Сквозь пелену страха, вытирая слезящиеся глаза и слыша, как колотится о рёбра сердце, я изо всех сил пожелала, представила, как огонёк разгорается в тумане у меня над плечом, отгоняет липкие тени, спускается к самой земле…
    Вспышка вышла такой неожиданной и такой яркой, что я на мгновение ослепла. Когда открыла глаза и проморгалась — никаких теней уже не было и в помине. В мир вокруг вернулись звуки, за спиной затрещали ветви, послышались встревоженные голоса, а в мои плечи вцепились чьи-то худенькие руки, и кто-то потащил меня прочь…
    — Кира! Кира, бежим отсюда, быстрее!
    Что она так переполошилась? Раньше надо было за меня волноваться, а теперь я и сама справи… Вот так справилась! Передо мной был не мой разросшийся огонёк, а пылающий куст! А за ним стояла стена горящего леса! Аааа!
    Я опрометью бросилась к нашему костру на поляне, не соображая, что делать. Тушить огонь, прекращать колдовство? Неет, какое там! В ту минуту я была так напугана, что думала лишь о том, как бы унести ноги!
    С другой стороны поляны навстречу уже летел мастер Клёён, за его спиной верещали остальные. Он схватил нас с Алиной — перепачканных сажей, с обожжёнными ресницами и бровями, — в охапку и одним прыжком отволок от горящих кустов.
    — Молчать! — грянул он остальным ведьмам. — Молчать и никуда не уходить, заплутаете!
    Осенний барбарис горел с треском и искрами, огонь перекидывался с одного куста на другой и уже облизывал нижние ветви деревьев на краю поляны. Как прежде туман и тени, огненные языки взяли нас в кольцо.
    Не обращая внимания на жар, мастер Клёён стоял у самой стены огня и шептал что-то, но теперь звуки были похожи не на шелест трав, а на шипение и журчание воды. Ему удалось отогнать огонь от поляны, и он уже начал отвоёвывать у пламени тропинку к Муравейнику, когда с неба, миновав алое огненное кольцо еловых вершин, спустилась ещё одна ведьма — высокая, полная, с развевающимися чёрными волосами, в которых отчётливо виднелась седина.
    Ослепительная молния, голубой электрический разряд.
    С её появлением костёр под прозрачным колпаком, который до сих пор светился среди поляны, потух, огонь, жадно пожирающий лес, утих, дым рассеялся, а последние клочья тумана разлетелись, не оставив следа, — и всё это ещё до того, как она коснулась туфлями травы. Ну а когда она ступила на землю, ведьмы, как одна, съёжились, опустили головы и отступили назад. Только одна ученица замешкалась и оказалась перед лицом страшной пришелицы.
    Угадайте, кто? Верно.
    — Тебе повезло, Кира Ольха, — тихо произнесла ведьма. — Запомни раз и навсегда, если хочешь остаться колдуньей: не отходи от костра, не иди в тень без огня! А устроила огонь — умей погасить. Это урок для каждой! Смелость не в том, чтобы призвать колдовство, а в том, чтобы совладать со страхом. Сила не в том, чтобы зажечь огонь, а в том, чтобы колдовать с холодной головой! А теперь в школу все — живо!
    Не успел никто оглянуться, как весь класс оказался на той самой лужайке, с которой мы уходили в лес. Сам лес темнел поодаль, за прозрачной защитой вроде той, что мастер Клёён соорудил для костра. Да только эта защита охраняла не маленький костерок, а весь Муравейник…
    — Кто эта женщина? — севшим голосом спросила я, не чая, что отделалась одним грозным предупреждением. Алина, которая всё ещё была рядом, так же тихо ответила:
    — Госпожа Кодабра. Главная среди учителей. Она ведёт у старших колдовские стёкла, говорят, её побаивается даже ректор. Ты видела, как она одним взмахом погасила лес?
    Я оглянулась на мрачную стену деревьев. Где-то в глубине над вершинами вился едва различимый дым. А может быть, мне только показалось…
    Конечно, колдовство госпожи Кодабры было впечатляюще мощным. Но куда больше того, как она потушила лес, меня интересовало, кто эти тени, к которым она предостерегла ходить без огня…

Тёмные сказки

    После всех эти событий я так проголодалась, что, вспомнив о шоколадке, подаренной госпожой Ириной, проглотила её в один укус.
    — Неудивительно, — кивнула Надея, когда мы отмывали лица и руки от копоти и барбарисового сока. — Даже не представляю, сколько колдовства ты потратила, зажигая куст! Хочешь, съешь и мою шоколадку.
    — Спасибо! — с чувством произнесла я, приканчивая вторую плитку и виновато припоминая, как напала на одноклассницу всего несколько часов назад. Увы, сладкое ещё больше раззадорило аппетит. В последний раз я ела по дороге в Муравейник — вернее, в пансион, как я тогда думала. Мама положила с собой бутерброды и печенье, но от них остались одни крошки в синем квадратном контейнере, и я с надеждой поинтересовалась:
    — Надей, скажи, а когда тут кормят? Бывает обед? Завтрак?..
    — И обед, и завтрак, — весело откликнулась Надея, которая, как я заметила, умела удивительно быстро переключаться с тревожных мыслей на приятные. — А после сказок будет полночник. Это самое вкусное!
    — Что такое полночник? — спросила я, вспомнив её слова о том, что в корзине мастера Клёёна «может быть, полночник для нас».
    — Это как полдник, только не днём, а ночью, — объяснила она, разглядывая себя в зеркало и выдавливая крошечный прыщик на подбородке. Не знаю, как ей удалось так быстро умыться: едкий барбарисовый сок совершенно не желал оттираться. В конце концов я ограничилась тем, что просто как следует вымыла руки горячей водой с бруском пахучего коричневого мыла. И, озираясь в поисках полотенца, уточнила:
    — А сказки что такое?
    — Сказки — это предмет. Следующий урок. Рассказывают про всякие сказания и обычаи. Чтобы случайно не нарушить какие-то древние правила, мы должны хорошо знать все обряды, а большинство из них описаны именно в сказках. Поэтому и предмет так называется. Хотя, конечно, мы не всегда разбираем сказки — иногда читаем другие книги, учебники. Как-то раз Валерьянка приносила берестяные грамоты…
    — Валерьянка?.. Это учительница?
    — Да. Ну, это мы её так называем.
    — Почему?
    — Она спокойная, как удав. Никто никогда не слышал, чтобы она ругалась или кричала. К тому же её зовут Валерия Валериановна.
    — Совпадение, однако! Слушай, Надей, тут вообще, похоже, хорошие учителя. И госпожа Ирина, и мастер Клёён, и эта Валерьянка…
    — Ага. Это ты к Кодабре не попадала. Или к Химику. Вот уж у кого на уроках реально страшно! Зато профессор Корица — она полёты на метле ведёт — очень классная, это точно. И Ирина, конечно, — Надея слегка покраснела, и я заподозрила, что она у госпожи Ирины ходит в любимчиках.
    — Ладно. Пойдём. Ещё успеешь со всеми познакомиться, а пока пошли на сказки. Нам в другое крыло, через зверинец.
    — Ого! Тут есть зверинец?
    — А ты как думала? Разумеется! Но сейчас все ещё спят. Если хочешь, сходим после уроков. Да хватит искать, нет тут полотенца! — Надея взмахнула рукой, и от её жеста меня обдало резким тёплым ветром. — Учись сама сушиться! Пошли!
    И мы пошли на урок сказок.
* * *
    В первую минуту меня по-настоящему насмешило то, с какой серьёзностью Валерьянка и остальные ученицы относятся к обыкновенным детским сказкам.
    По стенам кабинета были развешаны картины с сюжетам из сказочных историй, на учительском столе толпилась масса вылепленных из глины персонажей, и даже учебниками в этом классе были не обычные сборники вроде «Математика» или «География, седьмой класс», а хрестоматии братьев Гримм! Да такую даже Кирилл уже прочитал!
    Из-за всей это сказочности урок вовсе не воспринимался как урок. Тем более что в первой половине занятия мы обсуждали — ну надо же! — девичьи колдовские предметы вроде клубочка, который выведет куда нужно, зеркальца, которому можно похвастаться своей красотой, и золотого гребешка, который делает волосы блестящими и густыми. Девчонки постоянно хихикали, особенно когда речь зашла о приворотных бусах и браслетах, причём по партам то и дело пролетали шепотки о каком-то пикнике.
    Ах, точно! Надея тоже говорила что-то такое насчёт пикника — мол, в мастерской полной народу, потому что все готовятся…
    Честно говоря, на этом месте я совсем перестала слушать и задумалась, а где и чему в этой школе учатся мальчишки. Что-то я пока не видела ни одного. Хотя Нора же сказала, они учатся днём. Или это сказала Надея? В голове уже всё перепуталось. Дорога в пансион, бутерброды в контейнере, потом это огромное здание с колоннами, холл, откуда-то выскакивает красноволосая Надея, потом длинный коридор, спор с Норой, потом я осталась без голоса… Шоколадка, руны, полёт из окна, толстенькая Сашка, медлительная Алина, барбарис, пожар, госпожа Кодабра… Всё спуталось и сплелось, и вот бутерброды оказались в корзине мастера Клёёна, Кодабра отвела меня на урок сказок, а Валерьянка вместе с неведомым бородатым Химиком взмыла на метле в самое небо, крича: сила озёрных ведьм в тине и тишине!
    А потом всё заволокли густые серые тени, мелькнул алый дворец, мне стало страшно, я вдруг не смогла вдохнуть и… проснулась.
    — Эй, эй, — шипела Надея, тряся меня за плечо. — Не спи! Скоро пойдём полуночничать!
    Но я всё равно неудержимо проваливалась в сон, и, как ни старалась не спать, речь Валерьянки доносилась сквозь густую, тёплую, как парное молоко, дремоту…
    — Защитный круг выкладывают камнями, а лучше — чертят остриём прямо по земле: ножом, палкой. Скальные и каменные ведьмы, не имея под рукой палки, могут начертить круг даже ногтем или носком сапога. Если в контуре будет даже крохотная щель, тень сможет просочиться и замкнуть круг изнутри — и тогда вам несдобровать.
    Некоторые тени не удержишь заклинанием, на помощь приходят волшебные зеркала. А вы, девочки, думали, что зеркальце только чтобы на себя глядеться нужно? Нет. Если загнать тень, например, в зеркальную коробку, ей не вырваться, какой бы сильной она ни была. Именно поэтому в мире теней нет ни зеркал, ни отражений, а слабые тени можно отогнать одним словом «амальгама». Клубочек, кстати, который мы с вами обсуждали, тоже годится не только для того, чтоб указывать дорогу. С помощью шерстяной или шёлковой нити можно выложить защитный круг, но здесь придётся потрудиться, чтобы ниточка нигде не зацепилась и шла ровно, а лучше бы — в два-три ряда…
    — А гребень? Золотой гребешок — вы тоже не случайно о нём в начале урока спрашивали? Его тоже можно применить для защиты? — спросил кто-то; кажется, Сашка.
    — Конечно, — ответила Валерьянка. — В волосах заключены сила и защита. Раньше в некоторых мирах плели специальные обереги — правда, из конского волоса, не из человечьего. Да и теперь это не редкость. Чем длиннее волосы, тем сильнее колдовство.
    — Это распространяется только на ведьм или на мальчиков тоже действует?
    Ведьмы захихикали. Кто-то отчётливо прошептал: «ингвар». Что за ингвар такой? Тоже какая-то сказочная вещица?
    — Это распространяется на всех, — строго ответила Валерьянка и продолжила лекцию о применении магических предметов самозащиты. После более-менее оживлённого отрывка о магическом круге её рассказ стал совсем усыпляющим. Я уже задрёмывала, когда меня снова дёрнула Надея:
    — Кир! Будешь скидываться на тушь?
    — Какую ещё тушь? — тупо спросила я, подпирая кулаком отяжелевшую голову. Ощущение было — словно у меня на макушке чугунная шапка: так и давит, так и тянет вниз…
    — Для ресниц. Чёрная и малиновая. Будешь?
    — На что мне малиновая тушь? — слегка обалдела я. — Да и чёрная вроде не особо нужна.
    — Ну, как знаешь, — шёпотом ответила Надея. — А другое?
    — Что — другое?
    Надейка пригнулась, чтобы её не было видно за спинами сидящих впереди ведьм, и принялась копаться в красном замшевом рюкзачке. Через полминуты она вытащила оттуда деревянную коробку, щедро украшенную росписью и бисером. Коробка была довольно объёмной, величиной с нехилый том энциклопедии — и как Надея умудрилась запихнуть её в рюкзак? Хотя о чём я говорю… Какое-нибудь пятое измерение или сплющивание пространства…
    В коробке оказалась косметика. Самая обыкновенная косметика, какой пользовались моя мама, бабушка и даже некоторые девчонки из прежней школы: пудра, румяна, палетки теней, карандаши, тональный крем… Был даже светло-зелёный флакончик туалетной воды. Правда, уж очень всё было яркое. Цветное. Слишком цветное, скорее напоминавшее клоунский грим.
    — Это для чего? — изумлённо поинтересовалась я.
    — Для пикника, — сообщила Надея, щёлкая потайным замочком и откидывая маленькое круглое зеркальце в крышке коробки. — Мы собираемся заказать вот эти румяна, блеск для губ и ещё обязательно основу под лак. Кое-кто из старших тоже скидывается.
    — И где же вы будете это покупать?
    — Через Хаусиху, конечно. Кодабра таких вещей не одобряет…
    — А почему всё такое пёстрое? — спросила я, помимо воли перебирая тюбики и флаконы. Я не особая любительница косметики, но от этих разноцветных сокровищ было не отвести глаз — они светились, как горстка драгоценных камушков, и так и манили рассмотреть, потрогать и попробовать…
    — Это побочный эффект, — объяснила Надея. — На косметику накладывают чары, которые позволяют хранить её куда дольше обыкновенной. Но в результате она выглядит… ну да, немного ярко. Но это только в упаковке. Ты попробуй!
    Она протянула мне небольшой бежевый карандаш с мятным колпачком.
    — Что это?
    — Пробуй!
    — Так я даже не знаю, что с ним делать…
    И всё-таки я открутила колпачок и провела широким ворсистым грифелем по запястью. Ощущение было — волшебное: будто самым мягким пёрышком по коже…
    — Ну?..
    — Баранки гну! Сама гляди!
    Я внимательней вгляделась в след от карандаша. Там, где её коснулся грифель, кожа мягко сияла и чуточку золотилась — но в меру, без всякого перебора. И — ого! Этот карандаш даже закрасил родинку!
    — Это какой-то магический корректор?
    — Вроде того, — возбуждённо прошептала Надея. — А вон, смотри, бальзам с лёгким приворотом…
    Я не выдержала и прыснула в кулак. Валерьянка посмотрела на меня укоризненно, но ничего не сказала. Пока я, красная и устыжённая, сдавленно извинялась, неугомонная соседка уже пихала мне в руки что-то другое — длинное, гладкое, прохладное…
    — Моя любимая цитрусовая палетка! Смотри — грейпфрутовые тени, лимонные, мандариновые, лайм… Все оттенки цитрусов!
    На что ей такие кричащие тени, я так и не поняла: в одно ухо мне влетал шёпот Надеи, в другое — лекция Валерьянки, и в итоге слова об обведении и отведении глаз слились в одно. Скорей бы кончился урок. Как же спать хочется…
    Несмотря на все попытки Надеи меня растормошить, я всё-таки неодолимо проваливалась в блаженное забытьё. Напоследок отчего-то вспомнила костёр мастера Клёёна и естественный плотный круг, который образовывали кусты по краям поляны. Старшие, кажется, в своё время собирали ягоды на той же поляне… А вдруг это не случайно, и это тоже защитный круг? Что ж, может быть, Валерьянка болтает не такую уж ерунду…
    На этом я окончательно уснула. А когда очнулась — в классе было темно и пусто. Догорал толстый широкий огонёк на учительском столе, по картинам с изображениями серебряных волков и старых за́мков прыгали причудливые тени, а в окна глядел самый чёрный ночной час.
    Низко скрипнула дверь. Мгновенно припомнились серые тени в лесу, вчерашний силуэт в зеркале… Запоздалый страх, о котором я позабыла за удивлением и стремительностью событий, поджидал меня, как добрый друг — стоило скрипнуть дверным петлям, как воображение разыгралось вовсю, под каждой партой мне мерещился ужас… Не помня себя, я вскочила и ринулась к учительскому столу, над котором теплился огонь. Срывающимся голосом крикнула:
    — Кто там? Выходи! Ну!
    — Это я! — прошептала Надея, протискиваясь в класс. — Так и знала, что ты здесь застряла… Давай скорее, пропустишь всё самое вкусное на полуночнике!
    Плохо соображая со сна, увлекаемая верной Надеей, я помчалась вслед за ней через зверинец, мастерскую, длинную кладовую и холл обратно к жилым комнатам, рядом с которыми находилась столовая. Но сумасшедший бег, её приглушённый хохот, а главное, запахи какао, кофе, сахарной пудры и печёных яблок, нёсшиеся из столовой, разбудили меня окончательно. Чернота осталась позади; страх притупился.
    — Я заняла место вон там, с краю, давай, давай, шевели батонами, — протискиваясь между жующих и болтающих учениц и таща меня за собой, подгоняла она. — Вот оставь тебя, так голодной соней и будешь…
    Я даже не обиделась на соню — так хотелось есть. Только мимоходом подумала — а не вырубилась бы на моём месте сама Надейка? Она-то наверняка днём сладко спала, а не тряслась, как я, в междугороднем автобусе!
    Мы втиснулись на скамью, и я наконец окинула взглядом громадную полутёмную столовую, полную учениц и, самое главное, стол, полный еды и сладостей, над которым парили всё те же разноцветные огоньки, созданные ведьмочками и учителями.
    Я сразу потянулась к блюду с печёными, начинёнными орехом яблоками, исходившими медовым соком.
    — Ты ешь нормально, — наливая себе пахнущего малиной чаю, велела Надея. — Следующий урок — полёты, надо подкрепиться.
    — Полёты на метле? — заторможенно уточнила я. — А как же спать?
    — А спать будешь потом, — рассмеялась Сашка, которая, как оказалось, сидела напротив и вовсю уминала пирожки с голубикой и зелёные палочки черемши. — После полётов. Пока ешь!
    Я подумала, что после еды меня наверняка окончательно развезёт, представила, как усну прямо на метле, и впилась зубами в восхитительную копчёную куриную ножку. Но не успела прожевать и куска, как посреди столовой раздался жуткий, дребезг, графин с морсом взвился под самый полоток и прямо там разлетелся на сотню кусочков, окропив девчонок клюквенным дождём. Кто-то из учителей — возможно, тот же мастер Клёён — ловко подхватил осколки воздушной сетью и отвёл подальше от полуночничавших учениц. А над столами дружно, насмешливо и ни капли не удивлённо прошелестело:
    — Анка!
* * *
    Блюд было так много, что я попыталась пробовать всё, но объелась, не отведав и половины. А уж когда пришла пора десертов… Маленькие и тёплые сырные пирожки, морковный зефир, пудинг с малиновым желе, хрустящий рожок с мёдом, мятный чай, слоёные булочки с козьим маслом, заварной крем из зелёных яблок, леденцы с горошком, клубника, сладкий сыр, хлебные палочки с изюмом, мандариновая пена, карамельный шербет и крохотные белые коробочки с разноцветным желе…
    На площадку во внутреннем дворе школы я едва выползла. Неунывающая и, кажется, совершенно не помышляющая о сне Надея тут же оседлала одну из мётел, грудой сваленных у стены. Я хотела последовать её примеру, но к тому времени, как я добрела до метёлок, подтянулись и остальные ученицы. А мне совсем не хотелось показаться неумёхой перед всем классом и в особенности — перед Алиной, которую я считала отчасти виноватой в том, что случилось в лесу…
    Надея лихо взмыла к изящной чугунной решётке, опоясывавшей крышу Муравейника. Потом резко спикировала — девчонки с визгом бросились врассыпную, — пролетела под аркой и мягко приземлилась прямо перед возникшей из ниоткуда профессором Корицей.
    — Что, поднадоели теоретические уроки, Рута? Давайте разомнёмся. Сегодня — кто во что горазд, — разрешила профессор и взмахом руки прибавила света: к оранжевым огням по углам двора прибавилась целая вереница разноцветных фонариков.
    Во дворе сразу стало празднично и светло, девчонки седлали мётлы и взмывали в воздух с хохотом и визгом. Я решила подождать, пока все взлетят, и уж потом, где-нибудь в сторонке, попробовать самой. А пока только наблюдала, как новые одноклассницы укрощают мётлы, отталкиваются от земли и лавируют в воздухе. Двор наполнился девчонками верхом на помеле и стал ещё сильнее напоминать новогоднюю ёлку, увешанную гирляндами, фонарями и бумажными фигурками ведьмочек.
    Пока я разглядывала всё это воздушное столпотворение и прикидывала, какую из оставшихся мётел взять, ко мне подошла Корица:
    — Новенькая? Присматриваешь метлу? Понятно. Бери вот эту, виноградную. Это сама послушная, не взбрыкнёт. Для первого полёта самое оно.
    Я наклонилась и выдернула из кучи указанную метёлку. Там, где деревянная палка соединялась с пучком прутьев, метла была украшена красивой ковкой в виде виноградной лозы. Мне она сразу понравилась.
    От прикосновения древко завибрировало, как будто метле не терпелось взлететь.
    — Да, давно на ней никто не летал, — кивнула моим мыслям Корица. — Девочки не слишком её любят: медленная, неманевренная. Зато надёжная.
    — Ну и отлично, — пробормотала я, примериваясь так и эдак, но никак не соображая, как же взгромоздиться на метлу. Мне всегда было любопытно, как ведьмы и колдуны умудряются летать на этот тонком прутике; то ли дело крылатое магическое животное — пегас или грифон, например. Сидишь, как на лошади, держишься за поводья, за перья или за крылья на худой конец… А здесь?
    — Для начала сядь боком, — предложила профессор. — Так она не станет поднимать тебя высоко, и будет не страшно.
    — Спасибо, — воспитанно отозвалась я, хотя в тот момент было точно не до учтивости: чувствуя себя крайне нелепо, я наконец уселась на метлу, собираясь вообразить и пожелать полёт, как было с огоньком на лесной поляне. Но не успела ни о чём подумать, как ноги оторвались от земли, я потеряла равновесие и кувырнулась спиной назад.
    Корица была наготове и быстренько подхватила меня потоком тёплого воздуха, сработавшего, как воздушная подушка. Я мягко приземлилась на спину и пару секунд лежала, глядя в чёрное блестящее небо, где резвились ведьмы и перемигивались фонари.
    — Попробуй ещё раз, — велела профессор. Я поднялась и покорно взгромоздилась на метлу повторно. С прежним результатом — разве что на траве провалялась дольше.
    — Ещё! — скомандовала Корица.
    Я снова поднялась. Снова попробовала. Красная, злая и встрёпанная, снова свалилась в траву. И как бы ни добрейшая профессор ни пыталась мне помочь — поддерживала, советовала, предлагала другую метлу и даже сама садилась впереди меня, — ничего не выходило.
    Выяснилось, что ни одна метёлка меня совершенно не слушается. Не желая сдаваться, преподавательница полётов велела:
    — Давай попробуем ещё раз самую первую. Если не выйдет, я от тебя отстану, обещаю.
    Уже ненавидя эту метлу, я со вздохом взялась за древко. Вдруг, вздрогнув у меня в руках, она подпрыгнула, стартовала с места прямо в небо и, разбрызгивая искры, штопором ввинтилась в звёздную черноту. А я, вцепившись в прутья, с воплем повисла на хвосте…
    Ведьмы врассыпную, Корица в шоке, метла совершенно неуправляема. Блеск! Что может быть хуже?
    Я думала, ничего. Ошибалась. Пока я болталась в воздухе, изо всех сил сжимая хрупкие прутики от леса, снова послышалась песня: возвращались старшие. На этот раз они были без шляп, и руки у них были как руки, без всякого серебристого свечения. И, конечно же, на мою беду среди них шагала Нора. Кое-кто из девушек уже заметил мои упражнения на метле и показывал пальцем. Нора тоже подняла глаза…
    Кажется, она принялась рассказывать о чём-то своим подругам — наверное, о том, как подшутила надо мной вечером. Но я уже не слушала: в эту самую минуту метла решила, что плавных кренделей достаточно, и перешла на резкие пикирования, бабочки и зигзаги.
    Я по-прежнему болталась на хвосте; но хотя бы замолчать умудрилась.
    — Ты что, язык проглотила? — прокричала Нора из толпы старших. Корица тем временем пыталась остановить метлу, но у неё получалось только слегка замедлить её выкрутасы. Надея, Сашка и другие девчонки кружили подо мной, видимо, собираясь поймать, если я отцеплюсь и упаду.
    У меня заколобродило в голове и начало подташнивать. Надо же было мне именно сегодня перебрать с полночником…
    В общем, вы, наверное, догадались, чем всё кончилось. И в том, что Нора решила подойти поближе, чтобы получше рассмотреть, как я там верчусь на сумасшедшей метле, виновата она сама.
    Я всё сказала. Я устала ужасно. И даже когда подоспевшая Кодабра ругала меня за поломку лучшей школьной обучающей метлы, я плохо её слушала. Я хотела спать — и желательно, где-нибудь подальше от Норы, а то она что-то очень уж многообещающе на меня посматривала, всюду разбрызгивая с волос капли — ей же пришлось как следует отмываться…
    Не знаю, как, но Надея упросила добродушную Хаусиху разрешить мне ночевать в её комнате. Сама Надейка уже полгода жила одна: её соседка, старшая ведьма, закончила школу и вернулась в родной мир. Ну а Хаусиха — полная розовощёкая барышня, отвечавшая за порядок в жилых комнатах, — узнав, какой у нас с Норой приключился скандал, разрешила мне и вовсе жить в комнате Надеи. Та жутко обрадовалась окончанию своего одиночества, а у меня сил не было даже на восторг: так я умоталась за этот длинный день и почти бесконечную ночь.
    Не помню, как мы добрались до комнаты, как Надея с Сашкой притащили мой рюкзак и чемодан, как заставили меня умыться и переодеться в чистое. Последнее, что всплывало в памяти, — их препирательства о том, стоит ли будить меня через час, чтобы вести на урок по приручению теней. Сашка твердила, что это очень важный предмет, а я и так учусь не с начала года. Надея шипела, чтоб Сашка отвязалась и дала мне поспать:
    — Ты же видела, как она потратилась на огонь в лесу! Такой пламенище устроила! Неудивительно, что хочет спать!
    — А если к ней во сне придут тени? Она ведь даже не знает, как их отогнать!
    — Да кому она нужна, я тебя умоляю! Чтоб до неё добраться, им придётся сквозь купол проникнуть, да и на моей комнате, вообще-то, защитка висит!
    — Какая? — заинтересовалась Сашка. — Покажи!
    Надея упомянула каёмчатый платок, солому, какие-то иглы, и, продолжая спорить, они на цыпочках вышли в коридор. А я уснула и проспала до следующего вечера. И никакие тени ко мне не приходили — только скреблись в изголовье мышь.

Приглашение тени

    Что ж, одноклассницы дали поспать не зря: урок по приручению теней отменили — и снова из-за того, что старшие накануне ходили в деревню и в зеркальных коробочках принесли особые образцы теней, который сейчас же захотел исследовать мастер Химиникум — тот самый страшный Химик, которого боялась вся школа и который преподавал приручение теней.
    Очередной урок по этому предмету был уже следующим вечером и, когда я проснулась, Надея тут же потащила меня на ужин, чтобы прийти к кабинету заранее:
    — Химик ненавидит, когда опаздывают. Если зеваешь, не делаешь домашку или болтаешь, запросто может подкараулить и напустить какую-нибудь тень!
    — Подкараулить? Где? — встрепенулась я, тут же вспомнив лес и клочья тумана.
    — Да где угодно. Может, за полночником, может, в комнате, может, во дворе. Как захочет. Ему и Кодабра не указ…
    — А если не справишься с тенью? — холодея, недоверчиво спросила я. Да ну, что за бред такой! Чтобы учитель натравливал на учеников опасных тварей?!
    — Такого, чтоб тень тебя поглотила, он, конечно, не допустит, — задумчиво произнесла Надея, накручивая на палец красную прядь. — Наверное… Я о таком не слышала, по крайней мере. Но на твоём месте, после вчерашних полётов, я бы больше Норы боялась, чем Химика.
    — Ой, точно! — За ночь я успела позабыть о полётных злоключениях и их трагикомичном финале. А теперь вот вспомнила. Заодно в голове всплыл и вопрос, который я хотела задать ещё вчера: — Слушай, Надей, а есть какая-нибудь такая нить… ну, для вышивания. Не защитная, не приворотная, а как бы сигнальная? Чтобы я всегда знала, что, например, Нора где-то поблизости? Или Химик этот…
    — Есть, конечно. Можешь у Пряны спросить.
    — Пряны?
    — Госпожа Пряна. Преподаёт шитьё.
    — А… ладно. Спрошу. Честно говоря, так странно — такое простое название. То приручение теней, то сказки, то руны и узоры. И какое-то шитьё.
    — Какое-то?! — искренне возмутилась Надея. — Ладно, ты ещё увидишь, на что способны обыкновенные стежки…
    — А когда будет это шитьё?
    — Сегодня после полночника. Только ты уж так не переедай, как вчера… Блин, Кира, давай быстрее на ужин! Опоздаем к Химику — и всё, никакая сигнальная нить тебе от Норы не понадобится…
* * *
    Мы торопливо перекусили (в отличие от роскошного полуночного пира, на ужин была лишь селёдка и картофель с маслом) и снова понеслись в учебное крыло, которое соединялось с жилым корпусом широким стеклянным переходом. В нём-то, кстати, и располагались классы пилотов, а ещё кладовые, крошечная обсерватория и зверинец. Сегодня я разглядела его подробней: вчера здесь было совсем темно, а сейчас сквозь стеклянные стены вовсю светило солнце. Я увидела вольер, полный пушистых цветных комочков величиной с апельсин, просторную клетку, где под потолком свистели серые летучие мыши, лежанку с вальяжно развалившимся жёлтым котом и несколько странных угловатых созданий, состоящих из одних шарниров и палочек. Был ещё целый ряд жёрдочек и насестов, но их обитатели отсутствовали.
    — Где они? Эти зверушки с пустых насестов? — спросила я. На ум сразу пришли злобные старшие, сумасшедшие мётлы, опасный лес…
    Надея пожала плечами:
    — Бродят где-то по школе, наверное. Или ты хочешь, чтобы они целый день сидели и ждали, пока ты придёшь на них посмотреть?
    — А… Слушай, а эти зверьки — вроде как фамилиары? Домашние животные?
    — Мм… не уверена. Хотя кое-кто привозит зверей из родных миров. Но большинство тут школьные. Это скорее как… не знаю… живой уголок. Просто чтобы мы о ком-то заботились. Иначе можно зациклиться на своём колдовстве, зачерстветь… Да и не так скучаешь по дому с ними, — с грустью пожала плечами Надея, и до меня вдруг дошло, что и она, всегда насмешливая, бодрая и готовая поддержать веселье, тоже тоскует по родному миру…
    Я почувствовала себя грубой, нечуткой и совершенно сбитой с толку. Надея надо мной второй день квохчет, а я даже не удосужилась спросить, откуда она родом… Чтобы как-то замять паузу и подбодрить приунывшую соседку, спросила:
    — А у тебя есть кто-то свой?
    — Пока нет. Но я иногда прихожу сюда, играю с ними, кормлю. Мне кажется, вон тот кролик ко мне присматривается.
    Я оглядела вольер, ища пушистого белого кролика, но там, куда указывал Надеин палец, обнаружила только колючий комок с огромными выпученными глазами, встрёпанной сиреневой шевелюрой и клыками, торчащими из крохотного рта.
    — Что это?! Это — кролик?
    — Ну, я так его называю, — усмехнулась она. — Это шиншилёк. Колючий, дерзкий, вредный, но настоящий аккумулятор колдовства. Если привяжется к тебе — будет подпитывать и помогать. Кстати, об аккумуляторах — иногда мне кажется, что в тебе столько магии, что тебе самой бы неплохо её куда-то сбрасывать, а то, не ровен час, разнесёшь тут всё в щепочки от избытка чувств…
    Я бы точно обиделась на такое заявление, если бы сама не думала точно так же.
    — И что посоветуешь?
    — Посоветую завести дракончика. Это просто универсальные накопители — могут и забирать у тебя избыток сил, и отдавать, когда понадобится.
    — Круто! Энергетические консервы! А покажи, где они?
    — Во-он там, в самом дальнем углу. Когда в их услугах не нуждаются, они дрыхнут круглыми сутками.
    — Откуда ты знаешь?
    — У моей сестры есть такой. Зовут Моксер. Жёлтый, жадный, жрёт, как не в себя — макароны, апельсины, сельдерей…
    — Вегетарианец?
    — Нет. Но иногда создаётся чувство, что они с Сашкой родня.
    Я хмыкнула. Да, есть такое, пожалуй, — наша солнечная ведьма просто обожала овощи и фрукты и особенно налегала на сельдерей, цветную капусту и редис. Что она в них находит? Как-нибудь попробую…
    — А твоя сестра тоже в Муравейнике?
    — Не, она закончила ещё в прошлом году, вместе с моей бывшей соседкой. Сейчас проходит практику в Альянсе.
    Интересно, а Кирилл когда-нибудь попадёт в Муравейник? Спросить об этом, а также полюбопытствовать, что такое Альянс, я не успела, — в том самом углу, где обитали драконы-аккумуляторы, чихнуло, пыхнуло, и мы едва успели отскочить от струи морковно-рыжего пламени.
    — Упс. Кажется, это было горячее приветствие…
    — Это был намёк, что не стоит разглядывать их слишком пристально. Первое правило драконьего клуба — никогда не говори о драконах при драконах…
    Игнорируя испуганный вздох Надеи, я подошла ближе и протянула руку сквозь прутья клетки. Сдаётся мне, это чистая формальность, — расстояния между прутьями были такими широкими, а дракончики, похожие на пёстрых птичек, такими мелкими, что им не составило бы труда вылететь наружу…
    — Привет, — прошептала я малышу, который взгромоздился мне на ладонь. — Ух ты! Ты горячий. И тяжёленький…
    Дракошка обжигал, но было терпимо. Он уселся, подвернув под себя плоский мягкий хвост, задрал голову и уставился на меня огромными янтарными глазами. Радужка у него и в самом деле была радужная, но всё-таки больше всего в ней было золотистого, медового оттенка. Он фыркнул что-то, склонил голову с пушком на макушке и ещё раз пыхнул огнём. Надея вскрикнула. Я только усмехнулась.
    — Кажется, я тебя знаю, — улыбнулась я дракону. — И даже знаю, как тебя зовут… Хочешь быть моим питомцем, Пыхалка?
    Дракон прищурился и зевнул.
    — Дай ему что-нибудь, — шёпотом подсказала Надея. — Чтобы заключить союз…
    — У меня ничего нет, — ответила я, не разжимая губ и не сводя глаз с оранжевого зверя. Соседка принялась судорожно копаться в сумке, вытащила на свет что-то упругое, серое, в форме цилиндра, и вложила мне в свободную руку.
    — Это мясной батончик, — шепнула она. — Я несла для кролика, но он какой-то сонный…
    Мысленно поблагодарив, я протянула батончик дракону, и тот с жадностью накинулся на угощение. Жевал он так интенсивно, что моя рука ходила ходуном, а у него вздрагивали и блестели крохотные оранжевые крылья. Когда дракончик одолел рулет, он улёгся на спину и подставил чешуйчатое пузо песочного цвета. Его морда ясно выражало пожелание: чеши!
    Слегка растерявшись, я провела пальцем по драконьему животу. Он извернулся и заурчал. Какой милаха! Вот уж не думала, что эти грозные создания такие ляльки…
    «Лялька» недовольно фыркнул: чеши дальше!
    Я пощекотала его ещё чуть-чуть, и Надея осторожно коснулась моего локтя:
    — Пусти его в клетку. Он сейчас уснёт. Придём попозже… Дай ему к тебе привыкнуть, переварить знакомство…
    — И рулет, — кивнула я, — снова протягивая руку меж прутьев клетки. Сыто отдуваясь, дракон перебрался с ладони в своё гнездо на насесте и свернулся клубком.
    — Милый, — пробормотала Надея.
    — Пыхалка.
    — Пыхалка? Хочешь так его назвать?
    — Его всегда так звали, — ответила я, улыбаясь, и повернулась к Надее: — Спасибо. Ты нас познакомила… Когда я смогу к нему проходить? Можно будет взять его в нашу комнату?
    — Надо спросить у Хаусихи. А приходить можешь, когда захочешь. Может быть, он сам захочет переселиться к тебе, и тогда от него уж точно не отвяжешься… Прилипнет, как тень.
    Как тень. Замечание Надеи вызвало ещё одно воспоминание — далеко не такое приятное, как Пыхалка. Но на этот раз я собиралась задать вопрос и не отставать, пока не узнаю ответ.
    — Надея. Что такое эти тени, про которые все говорят?
    Надо отдать ей должное, она не стала уходить от вопроса. Но как-то вдруг сморщилась и сжалась — поникли ирисы, и яркая вышивка крестиком съёжилась и поблёкла.
    — Тёмные сущности, противоположные свету. Они обитают во всех мирах, где светит солнце. Где-то они слабее, где-то — больше. В твоём мире они, наверное, были совсем маленькими, раз ты о них не знаешь…
    — Нет, я знаю о тенях, — они бывают там, куда не попадает свет, и всё такое. Но у вас тут какие-то другие тени.
    — Тут тени злее, и к тому же пропитаны колдовством. И они… ну… они наделены разумом.
    Тени, наделённые разумом. Что за бред.
    — Откуда они берутся?
    — Приходят из своего обиталища. Мы зовём его Чёрный Мир.
    — А заблокировать проход нельзя? Забаррикадировать, закрыть?
    — Если найдёшь его — то конечно.
    — Так вы не знаете, где он… — разочарованно вздохнула я, уже успев представить, как палю этот проход огнём.
    Надея, вопреки обыкновению, даже смеяться надо мной не стала. Только взглянула на свои светящиеся часы и охнула:
    — Химик!
    Мы пулями долетели до конца зверинца, прыгая через две ступени, миновали лестницу, прошли ещё несколько комнат и кабинетов — и наконец оказались у дверей кабинета по приручению теней.
* * *
    Я словно вошла в театр.
    Этот кабинет, просторный, тёмный и сказочный, совершенно не походил на обычный класс. Даже до разрисованного экзотического класса госпожа Ирины ему было далеко…
    Вдоль всей противоположной стены был устроен невысокий деревянный настил; саму стену скрывали складчатые бархатные портьеры. Это напоминало маленькую сцену кукольного театра. И пахло похоже: мелом, немного пылью, нафталином и сладковатой пудрой… Единственным источником света были широкие оранжевые лампы в плетёных абажурах. Мягкие рыжие лучи, пробираясь сквозь переплетения абажура, давали на стене причудливые узоры и не менее причудливые… тени.
    До меня наконец дошло, почему предмет называется «приручение теней», и театральная атмосфера обрела смысл.
    Это не кукольный театр. Это театр теней.
    Ведьмы тихо сели в полукруг под «сценой». Надея устроилась с самого краю, но мне хотелось сесть в центр, чтобы лучше видеть всё, что будет происходить. Я предложила ей пересесть, но она резко замотала головой. Пожав плечами и презрительно-боязливо усмехнувшись, я прошла в середину. Там было совсем свободно, в то время как по краям — яблоку негде упасть, девочки теснились и жались друг к дружке. Что, неужели так боятся этого мистера Хими-хами-куми-как-его-там?
    Я уселась по самом центру, и стоило мне устроиться поудобнее и положить на колени любимую потрёпанную тетрадь на кольцах, как дверь скрипнула. Звякнула. Вздрогнула. И вошёл Химик. Низкий, мелкий мужичок в оранжевой хламиде, с усыпанными родинками руками и смуглым лицом. Перед глазами мелькнула привычная картинка-обложка — на этот раз толстенькая репка с пушистой сочной ботвой и рыжими боками.
    И его-то они боятся?
    А потом Химик глянул прямо на меня. И я присмирела и не то что смелость — едва память не растеряла.
    — Тени с тобой церемониться не будут, — тихо-тихо сказал он и прошёл к самой сцене. Склонился над лампами и принялся вертеть винтиками и рычажками пониже абажура. Наконец настроил и повернулся к нам.
    — Добрый вечер, полуночницы. Достаньте-ка тетрадочки свои. Вытаскиваем листочек, имя подписываем…
    По полукругу ведьм прокатился вздох. Я всё ещё была под впечатлением его колдовского птичьего взгляда, но тоже догадалась: грядёт контрольная. Что ж, всё как в старой моей школе… В ту минуту мне показалось, что с тех пор, как я сидела за партой в прежней школе, прошла тысяча лет, а то и больше. А ведь миновали всего два месяца каникул да сутки в Муравейнике…
    Задумавшись, я пропустила слова Химиникума, а когда очнулась, одноклассницы уже записывали второй вопрос. Упс! Я покосилась в тетрадь очутившейся рядом со мной светленькой девочки с пятью тонкими льняными косами, в которые были вплетены бусины и перья. Она с самого начала показалась мне странной и словно совсем нездешней, а ещё чуточку похожей на сову. Кажется, она и сейчас, несмотря на серьёзный предмет и строгого учителя, витала в облаках — точь-в-точь как я минуту назад — и тоже не записала вопроса. Глядя на неё, я подумала о расшитых морковками мокасинах на толстой резиновой светло-голубой подошве.
    — Новенькая? Ольха, верно? Иди-ка сюда, Ольха, — вдруг обратился ко мне Химик, застыв между ламп. — И ты, беленькая, Олениха, выходи.
    Интересно, Олениха — это прозвище этой беленькой девочки или её настоящая фамилия?
    — Раз обе проворонили вопросы, будете отвечать сразу мне. Ты, Кира, пока слушай и запоминай. А ты, Олениха, расскажи, кто такой Эхогорт.
    Девчонки вздрогнули — все, как одна. Мигнул и погас свет. Но тут же загорелся вновь — стоило Химику повести бровью.
    — Ну так что? Рассказывай.
    Запинаясь и морщась, Олениха начала (а я-то думала, побоится, стушуется!) — высоким, тонким голосом:
    — Эхогорт — король Чёрного Мира. При нём Чёрный Мир выплыл из Небытия, и тени закрепили за собой место на Стеклянной карте.
    — Верно, — кивнул Химик. — А чем Эхогорт страшен, отчего дрожишь?
    — Раз в год Чёрный Король обретает плоть и перешагивает колдовское стекло. В остальное время он ждёт этого дня Чёрном дворце.
    — Отчего ему неймётся, почему жаждет обратить мир по тьму?
    — Тёмная тиара блещет над его теменем — сковывает мысли, плавит во зло, губит волю, тень дарует…
    Олениха была, словно в трансе.
    — Что же я из тебя клещами слова тащу? Чем опасен Эхогорт для ведьм, для людей, для других миров?
    — Тот, к кому он придёт во сне, будучи во плоти, обратится тенью. А если Эхогорт приснится правителю народа, тенями обратится весь его народ, и не будет им покоя ни в одном мире, будут они копить ложь, зависть к живым и горе, и тьму, и сольются с тенями и усилят их, и уйдёт свет, и уйдёт крик, и ветер, и цвет, и голос, и станут люди тленны наяву и тенны во сне…
    Лицо у Оленихи побледнело, она зажмурилась, словно спала, и в кошмаре снился ей неведомый Эхогорт. Она говорила, как по писаному, словно давно затвердила эти слова и теперь не думала, о чём рассказывает, а читала по памяти на чужом языке. Или — словно заклинание читала…
    Тени над сценой замелькали, заколыхались, отзываясь на её слова, но Химик, не оборачиваясь, махнул рукой, и они опали. Олениха умолкла, сложила ладони, будто держала в них светлячка, глубоко вздохнула. Химик кивнул ей. Посмотрел на меня:
    — А ты, Ольха, как думаешь, чем плохо тенью стать?
    Когда-то давно я читала книгу о том, как целый город, попав в немилость тёмного властелина, превратился в град теней. У того города тоже был король, смекалистый, но лживый, и никакие хитрости его не уберегли… Он жаловался, что уже сотню лет не знал вкуса еды, не касался руки друга, не видел горячего солнца, ведь для теней свет — смерть…
    — Тени, видимо, лишь во тьме выжить могут, — невольно попадая в тон Оленихе и своим мыслям, предположила я. Вместе с тем было стойкое чувство, что я снова попала на урок сказок, только вчера сказки были добрые, древние, а сегодня — тёмные, исконные-ночные…
    — Слабые — да. А вот король Эхогорт и свет тенью способен обратить, когда силён. А когда он силён? — обратился ко всему классу Химик. Ведьмы, слушавшие нас, склонив головы над листами, ответили тихо, на разные голоса:
    — Когда его боятся…
    — А боятся его такие кулёмы, как вы, всегда! Для того и предмет наш, чтобы отучить вас от страха, чтобы не тень вас, а вы тень приструнить умели. Олениха, садись. А ты, Ольха, встань на моё место. Видишь паутинку на углу, у самой лампы? Спряталась в темноту и выжидает. Как только кто-то её испугается, к ней придёт сила. Она сможет обратиться и птицей, и привидением, — уж кого человек боится. Попробуй-ка её одолеть!
    — Как? — спросила я.
    — А как захочешь, — усмехнулся Химик и отступил от сцены.
    Девчонки передо мной, двери класса и шкафы в тёмной глубине вдруг пропали. Я осталась в освещённом круге один на один с крохотной тенью, похожей на летучую мышь из зверинца. И что прикажете с ней делать? Я решила поэкспериментировать — а что ещё оставалось… Как там называется урок? Приручение теней? Ну, я и попробую её приручить. Как Пыхалку.
    Я поглядела на «мышь» и мысленно приказала ей переползти на край лампы. Тень не шевельнулась. Я уставилась на неё ещё пристальней и сделала шаг навстречу: может, если сократить дистанцию, получится лучше? «Мышь» отреагировала: встрепенулась. Хотя, может быть, мне только показалось… Тогда, не чувствуя никакого страха, я шёпотом велела:
    — Иди сюда.
    И сделала ещё один шаг вперёд.
    Сердце ёкнуло. По лицу прошлось чёрное крыло. Я вскрикнула, хотела отступить, но оступилась и, кажется, упала, а потом, заслонив оранжевую лампу, на меня бросилась настоящая, огромная летучая мышь, куда больше тех, что я видела в зверинце.
    Голова разрывалась от её визга, и мелкие коготки рылись в моих волосах. Мышь почему-то пахла псиной, а ещё пылью, как пахнут нежилые комнаты в пустых домах…
    И не было у неё глаз.
    Я пыталась отбиваться, закрыть руками лицо, но мышь гипнотизировала сильней, чем Химик, и я не могла даже закричать. Но странно, странно, я совсем не чувствовала страха, как будто была во сне и знала, что это сон… Что плохого может случиться во сне?
    «Тот, к кому он придёт во сне, будучи во плоти, обратится тенью…»
    Да ладно. Эта мышь — король Эхогорт? Я чуть не расхохоталась; вдруг всё, всё показалось мне таким нелепым; ладно, хорошо, вы показали мне Муравейник, и я поверила в эту магическую школу; вы показали мне летающие мётлы, сказочные амулеты и волшебные ягоды — и я поверила в колдовство. Но с тенью — это перебор…
    Я смеялась, вперившись в чёрные блестящие крылья мыши. В них, как в зеркале, отражалось моё перекошенное улыбкой-оскалом лицо, широкие плечи, тёмный плащ… В отражении я видела, как поднимаю руки и тянусь к тени. Руки мои были такими же чёрными и длинными, и пальцы были длинней, чем у мастера Клёёна, а когда я наконец коснулась тени алыми ногтями, по ней пошли багровые борозды, и, изрешечённая, она распалась на десять чёрных лоскутков, а меж ними полыхнул оранжевый свет, и кто-то крикнул:
    — Сгинь!
* * *
    В комнату я вернулась совершенно измотанной. Надеи не было; после урока по приручению теней одноклассницы вообще как-то от меня отстранились, но я даже не сразу это заметила.
    Когда вспыхнул свет, я обнаружила, что лежу на полу у самой сцены. Химик говорил мне что-то про формулу, которую никогда нельзя произносить, но я слушала плохо. Очень болела голова, и я совершенно не представляла, как оказалась на полу. Что произошло? Я помню, как замечталась, прослушав вопрос, помню, как хотела заглянуть в листок с светленькой соседке… И всё.
    Дальше — мрак.
    Вокруг меня вился рыжий Пыхалка — повизгивал и махал крыльями на манер вентилятора. Действительно, привязчивые зверьки… Мне стало немного легче, когда он приземлился ко мне на ладонь.
    Потом я уснула, и до глубокой ночи меня никто не тревожил; только под утро тихонько прокралась Надея. Встала рядом с моей кроватью и нерешительно потрясла за плечо.
    — Эй… Кир… Спишь?
    — Не, — выныривая из дрёмы, пробормотала я. — А ты где была?
    — На уроках, конечно, — ответила она, тыча мне в руки каким-то свёртком. — Странная ты, Кира…
    — Почему странная? Погоди, ты была на уроках? Ой… я что-то пропустила?..
    — Да нет, куда тебе, — внимательно глядя на меня, словно желая в чём-то уличить, произнесла Надея. — Ты же скоро будешь со старшими заниматься, зачем тебе наши уроки…
    — В смысле? — опешила я, усевшись в кровати. — С какой такой радости?
    — Кодабра велела, — всё так же не сводя с меня глаз, ответила Надея. — Да бери уже!
    — Что это? — принимая свёрток, спросила я. — И откуда ты знаешь про Кодабру?
    — Так она поди тебя не шёпотом на свои занятия пригласила.
    — Да когда она успела? Надей, что вообще случилось такое? Чего ты так от меня жмёшься?
    — Хорош притворяться, Кира. Все видели, как тебя испугалась тень.
    — Меня? Тень?..
    Видимо, на лице у меня была написала такая растерянность, что Надея всё-таки усомнилась.
    — Ты что? Не помнишь? На уроке по приручению?
    — Нет. Химик же задал нам вопросы для контрольной, и всё, мы отвечали. Разве нет? — смутно припоминания, что вообще-то ничего такого не помню, ответила я. — Погоди… Погоди, Надей… У меня в голове туман какой-то.
    Она сочувственно выпалила:
    — Наверное, это из-за той тени. Химик велел тебе её одолеть, а ты возьми и пригласи…
    — Куда?!
    — К себе. Сюда.
    — Как?
    — Ты сказала «иди ко мне» или «иди сюда»… что-то такое.
    — И что?
    — И тень попыталась прийти. Хорошо, что она мелкая была, Химик и Кодабра её одолели. Тогда-то Кодабра и сказала, что ты, кажется, слегка с приветом, и заниматься тебе надо сразу со старшими, чтобы тебе объяснили всё про стёкла, а то ещё такого наворотишь…
    — Про какие стёкла?
    — Колдовские. Кодабра ведёт предмет «стеклянное колдовство». Колдовские стёкла — механизмы для путешествий из мира в мир. Тени ведь тоже могут проникать через стёкла…
    — Ничего не понимаю. Ничего не помню, — растерянно проговорила я. — А что потом было? Когда я эту тень… позвала?
    — Она попыталась прийти. Холодно стало… Темно. Мне показалось, предметы начали плавиться. Как будто он сам пришёл…
    Глаза у Надеи широко раскрылись, и она замолчала.
    — Ты что?
    — Я боюсь…
    — Кого?
    — Чёрного Короля…
    — Это же сказки. Разве нет? Мне вообще показалось, что это приручение теней на сказки похоже… И этот король… как его… Эхорот? Эхогрот?
    — Эхогорт, — тихо поправила Надея. — У него не случайно такое имя. Это отзвук. Эхо города в Чёрном Мире, где стоит его замок.
    — А как город называется? — с интересом спросила я.
    — Эхо-город…
    — Никакой фантазии у теней, — проворчала я, принюхиваясь к принесённому Надеей свёртку. — А там что?
    — Там булочка с сыром… Я тебе принесла, ты же полночник пропустила. Кира, как ты так? Как будто не боишься?.. Теней… всего этого…
    — Да я не верю в это, — пожала плечами я, разрывая свёрток. — Ну это же как сказка, правда. Мне нравится в Муравейнике, тут колдовство, и всё классно. Честно, я боялась, что буду жутко скучать по дому, но тут такая кутерьма, что и хандрить некогда. Только вот эти тени… Все с ними носятся, тревожатся, а ведь это просто тени. Любые предметы отбрасывают тень. И люди тоже.
    Я говорила это, жевала булку, но всё никак не могла понять — верю ли я сама себе целиком?
    — А ещё люди сами становятся тенями, — серьёзно откликнулась Надея, совсем уж побледнев. — Не шути с этим, Кира… Это не сказки. Это…
    Дверь задрожала и едва не слетела с петель от резкого стука. Надея вскрикнула.
    — Это сам король Эхогорт пожаловал! — воскликнула я, спрыгнула с кровати и босиком перебежала комнату.
    — Не открывай! — пискнула соседка. Но я дёрнула створку, и… Увидев, кто стоит на пороге, Надея с визгом отпрыгнула за шкаф. А я растерянно улыбнулась и, прикидывая, не слишком ли нелепа моя пижама, брякнула:
    — Добро пожаловать!
    — Доброй ночи, девушки, — поздоровался рыжий юноша с почти совсем белой кожей. — Кира Ольха — это ты?
    Я кивнула, вспомнив, что надо бы закрыть рот.
    — Возьми, — он протянул мне знакомую тетрадь на кольцах.
    Ну, если после моих дел началась такая карусель, неудивительно, что я забыла тетрадь в классе. Смущал меня этот провал в памяти… Но пока некогда об этом думать. Я взяла тетрадь и улыбнулась:
    — Спасибо… Ты в кабинете нашёл?
    — Нет. Тебе велела передать госпожа Ирина.
    — А как моя тетрадь оказалась у неё?
    — Вот уж не знаю, — усмехнулся рыжий. — И лучше бы тебе лечь спать, Кира Ольха. Выглядишь неважно. Только не слови там во сне ещё каких теней.
    Что ж, видимо, о моём храбром поединке с мышью прознала уже вся школа.
* * *
    — Это что вообще за мистер-рыжее-изящество-весь-в-веснушках к нам пожаловал?
    — Это Ингвар! Ингвар Арьян! — возбуждённо сообщила Надея, пряча улыбку.
    — А чего ты так распереживалась из-за него?
    Вскоре я поняла, «чего». Надея с видимым удовольствием рассказала о рыжеволосом Ингваре, «пилоте, о котором вздыхает вся школа», всё, что знала, — а потом мечтательно улеглась с книгой и с книгой же уснула. А я, посмеиваясь над байками о местном красавчике, решила попробовать зарядить свой планшет — до того руки не доходили даже просто достать его из рюкзака. И вдруг с ужасом подумала, что до сих пор не позвонила и даже не написала маме. С моего отъезда прошло почти два дня, она же с ума сходит! Как я про это забыла?!
    — Надея! Надька! Проснись!!! — заорала я, стаскивая с неё одеяло. — Как мне маме позвонить?
    — Ой… Чего ты кричишь так… Зачем ты ей так рано звонить собралась?
    — Я ей ни разу не звонила с тех пор, как приехала, и не писала не разу! Она же не знает ничего, они там вообще меня потеряли наверно!
    — Да успокойся ты, — Надея зажмурилась, отстраняясь от света зажжённого огонька, и сонно пробормотала: — Всё с твоей мамой нормально, ты вернёшься домой, она ничего и не заметит.
    — Как это?
    — Да тут же время не идёт вообще.
    — Как не идёт? А как все растут? Откуда тогда старшие взялись? Когда они выросли?
    — Пока на каникулах были.
    — За каникулы на год не вырастешь!
    — Ну сами себе прибавили, может… У них предмет есть по обращению со временем…
    — Я смотрю, у старших вообще расписание поинтересней, — чуточку успокоившись, воскликнула я. — Слушай, Надь, а это точно? Про маму? Что она ничего не заметит, не будет переживать?
    — Да точно, точно. Пока ты в Муравейнике, ни на ноготь не вырастешь. Успокойся и ложись уже спать…
    — Ладно… Спасибо. Слушай, Надей, ещё вопрос. А тут не водятся мыши? Мне показалось, кто-то шуршал под подушкой…
    Соседка не ответила. Я усмехнулась, невольно завидуя таланту Надеи засыпать в мгновенье ока. А вот мне спать совершенно не хотелось — воспоминания о маме и доме не на шутку меня переполошили. Не зная, чем заняться, я подождала, пока Надея уснёт, и решила поэкспериментировать с огоньками.
    Сложила ладони лодочкой, зажмурилась и представила в них сине-зелёный огонь. Открыла глаза — пусто. Попробовала ещё раз и даже почувствовала лёгкое покалывание, но… всего лишь показалось. Тогда я постаралась вспомнить, что делали старшие ведьмы, когда разжигали огни. Что-то произносили? Хмурились? Может быть, хлопали в ладоши? Вроде бы нет.
    Я ещё раз перебрала в памяти их огоньки. Фиолетовые, синие, голубые, тёмно-зелёные, сизые, травяные… Странно, но тёплых оттенков среди них было куда меньше. Я закрыла глаза, припоминая: меж зелени и сини было всего три-четыре ярких пятна, жёлтых, алых, золотых…
    Попробовала представить жёлтый огонёк. Ладони снова защекотало, и на этот раз это точно было физическим ощущением, а не фантазией. Я опустила взгляд на руки, и на ладони прямо на моих глазах с тихим блеском потух изжелта-бледный огонёк.
    Вау! Я создала огонь!
    О том, что накануне своим «огоньком» я чуть не спалила лес, в эту минуту я как-то позабыла.
    Потом побаловалась с цветом. Начала с красного: он удался отлично. Алый цветок прожил у меня в ладонях целых пять секунд и нисколько не жёгся, а только приятно грел руки. Затем на ум пришёл тёплый свет оранжевых ламп в кабинете приручения теней, и я вообразила точно такой же ласковый рыжий огонёк. Ну совсем как шевелюра того веснушчатого пилота…
    Рыжий пушистик горел ровно и долго, слегка потрескивая, как маленькое солнышко. Пламя получилось очень лохматым: вокруг него расходилось мягкое свечение с зеленоватой прожилкой.
    Надея заворочалась во сне, и я поскорее отвернулась к стене, чтобы не разбудить её светом. Мой рыженький огонёк, как птенчик, щекотался и шипел в ладонях, постепенно становясь горячей и горячей. Я подумала, что это связано с цветом; а ещё, наверное, чем теплее оттенок, тем проще огонёк создавать… Не зря у меня ничего не выходило с тёмными и холодными цветами. А с ярким и в лесу, и сейчас всё получилось сразу.
    — Ай!
    Язычок пламени лизнул кончик большого пальца, и рука дёрнулась. Тень от огня на стене тоже дёрнулась и вдруг совершенно сменила очертания.
    Я нахмурилась. Не нравится мне это. Хотела было убрать огонёк, но сообразила, что так и вовсе останусь без света. Хоть я и не верила до конца во все эти слова про тени и их короля, но в темноте ещё не то нафантазируешь…
    А тень на стене, между тем, росла и стала уже гораздо больше моего огонька и даже больше меня… Совсем как с той мышью в классе… И вдруг я вспомнила! Вспомнила, как хотела, чтобы тень выползла на край абажура, как позвала её, а потом она превратилась в огромную летучую мышь и набросилась на меня, а мне было смешно, смешно и совсем не страшно… Зато теперь я просто передёрнулась от отвращения, представив, как эта мышь копалась в моих волосах, касалась меня своими скользкими блестящими крыльями… блестящими… как зеркала…
    …И моё отражение в них — чёрные худые руки, беспощадные пальцы, которые чертили багровые борозды…
    Это была не я!
    Я задохнулась от ужаса, а тень отделилась от стены, взмахнула крыльями и стала медленно опускаться.
    — Да что ты опять кричишь? — недовольно пробормотала Надея, открывая глаза. И завизжала. Тень росла и уже заполнила всю комнату, когда мы наконец бросились к дверям, но они распахнулись нам навстречу. Меня как следует приложило створкой, а когда я опомнилась, то увидела Кодабру, которая накидывала на тень какую-то блестящую материю…
    — Это зеркальное полотно, двустороннее, — дрожа, пояснила Надея, вытаскивая меня в коридор. — Сейчас она её усмирит… Наверное…
    Но тень продолжала расти и стала уже такой огромной, что Кодабре было не справиться в одиночку. Соткавшись из воздуха, в комнату стремительно шагнул Химиникум — такой невозмутимый, словно пришёл на обычный урок. Следом за ним примчался мастер Клёён в синей мантии, накинутой поверх джинсового комбинезона. Появились ещё какие-то взрослые, наверное, другие учителя, которых я ещё не знала…
    В конце концов они сумели утихомирить тень, спеленав её «зеркальным полотном». А потом Корица притащила гигантский чемодан, и они упрятали свёрток с тенью туда. Я успела заметить, что внутренние стенки у чемодана тоже были зеркальными.
    — В таких чемоданах Химик хранит тени на каникулах. Чтоб не росли и не вырывались. Зеркальные ловушки их усыпляют, — прошелестела, сама не своя, Надея, переминаясь около стены.
    А я вдруг почувствовала такую усталость, что села на пол прямо в коридоре, и сквозь непонятно откуда взявшийся звон в ушах не слышала ни восклицаний соседки, ни слов учителей. Видела встревоженные лица, но подняться не могла — ни встать, ни ответить… И только мягкий голос госпожа Ирины преодолел жуткий звон, гудевший, как многократное эхо:
    — Кира, вернись к нам. Твоё место по эту сторону. По ту сторону — только ду́хи, только тени.
    «Иди сюда», — в тот же миг, с холодной лаской, прозвучало в моей голове. И я двинулась на голос. Но Ирина снова позвала меня по имени, а Надея больно вцепилась в руку.
    — Кира!
    «Иди сюда!»
    «Я приду. Позже. Пока меня ждут… там… в школе…»
    И я поскорее побежала прочь, сама не зная, от чего. По сторонам мелькали факелы с серым застывшим огнём, ноги по щиколотку обвивал туман, было сыро, стыло… Плывущие каменные стены, лабиринты, гудящие барабаны…
    — Кира. Кира!
    Я улыбнулась госпоже Ирине и ясно, легко выговорила:
    — Я здесь. Простите меня за переполох. Кажется, я просто уснула с огоньком в руках… Случайно… И появилась тень. Вы меня теперь выгоните из Муравейника? Из-за того, что я могу вызывать тени?
    — Да куда тебя выгнать? Госпожа Кодабра, её и вправду надо учить вместе со старшими. Времени на сказки и мётлы нет. Боюсь, если Ольха не научится контролировать тени и стёкла, в школу явится сам Эхогорт…
    — Типун вам на язык, Орей! Кира, в кровать! — велела Кодабра. — Я наведу сон без снов, а то ещё, чего доброго, во сне что-нибудь натворишь.
    — Аа… — пробормотала я и шмыгнула в комнату следом за Надеей. Это было весомым аргументом — что я могу ещё что-нибудь натворить…
    Орей, к которому обращалась Кодабра, повернулся ко мне:
    — Насчёт твоего обучения, Кира, поговорим завтра. А пока, госпожа Кодабра, действительно, — усыпите девочку.
    — Само собой, ректор, — хмыкнув, кивнула та.
    Так значит, этот Орей — ректор? Выхо… дит… да…
    Грозная преподавательница колдовских стёкол усыпила меня на полумысли.

Сквозь стекло

    Днём меня предсказуемо разбудила Надея. Хотя какой там днём… Судя по розовым солнечным лучам, лесенкой выстроившимся вдоль стен, было далеко за полдень, и дело бодро шло к вечеру. Несмотря на сон длиной в половину суток, чувствовала я себя совершенно невыспавшейся и разбитой. Но безжалостная Надея упорно стаскивала с меня тёплое одеяло…
    — Ты же говорила, что уроки ночью, — пробормотала я, пытаясь забиться под подушку.
    — Уроки — ночью. Но если всю ночь ты будешь учиться, а потом дрыхнуть дни напролёт, то пропустишь всю настоящую жизнь. И смотри-ка, кто к тебе приполз!
    Я сощурилась, пригляделась и взвизгнула. Морща простыню цепкими лапками, по постели ползла летучая мышь.
    Вспышка давешней тени. Мороз. Тьма.
    — Надея! Надея, убери её от меня! Ааа!
    — Да что ты так нервничаешь? Не узнала?
    Мышь была уже почти около подушки. Я судорожно вытягивала из ладоней огонёк — тщетно. Невзирая на крик, мышь взобралась на плечо и уцепилась за волосы.
    — Сними её с меня! Сними!
    — Это ж твой Пыхалка!
    — Как? Нет! Это мышь! Мы… мышь?
    Летучая мышь презрительно пискнула, завернулась в крылья, — и вот уже на моей подушке лежит рыжий комочек с пушком на макушке.
    — Пыхалка?
    — Он самый. Тебя выбрал дракоша-оборотень.
    — Вот это поворот!
    — Дракон и летучая мышь в одном флаконе… Да уж. Моксер таким похвастаться не может.
    Пыхалка тем временем снова превратился в мышь и заполз ко мне на плечо. Не скажу, что это было очень приятно, — коготки царапали кожу, а пахла мышь камышами и болотом.
    — Ну ты и напугал меня, дружище… Не делай так больше!
    Надея хмыкнула и хлопнула в ладоши:
    — Так он тебя и послушался. Ладно. Встаёшь или нет? Кроме занятий, в Муравейнике есть куча других интересных занятий!
    — И чем ты предлагаешь заняться?
    Поглаживая Пыхалку, я думала лишь о том, как мне хочется спать. Такая уж у меня «сонная философия»: когда не высплюсь, и калачом из-под одеяла не выманишь… Но у соседки были другие планы. В комнате вдруг запахло блинами и бананами — а потом на меня пролился маленький коричневый дождь, тёплый и сладкий…
    — Надея! Липко! Это что?
    — Да что ты визжишь? Это кленовый сироп! Ешь, и пошли!
    Пыхалка в мышиной ипостаси с удовольствием лизал мои мокрые от сиропа щёки.
    — Да куда пошли-то?
    — Сама увидишь, — бросила Надея, роясь в шкафу и швыряя на кровать рубашки и блузки. — Накинь что-нибудь, там прохладно.
    Больше я вопросов не задавала — съела приправленные сиропом блины, непонятно как появившиеся на прикроватной тумбочке, расчесалась и, всё ещё ворча, влезла в шлёпанцы и потопала к дверям.
    — Как чучело, — констатировала Надея. — Хоть кроссовки надень…
    Пока я шнуровала кеды, она накинула на меня какой-то плащ и вытащила из комнаты — полуобутую, полусонную и жутко брюзжащую.
    Мы вышли в просторный белый холл — точно такой же, как тот, где я впервые встретила Нору, — и остановились у витражного стекла. Здесь тоже были квадратные ячейки с самыми разными пейзажами — улицы, холмы, дома… Надея ткнула в самый нижний квадрат, в котором виднелся какой-то балкон.
    — Знаешь, как пользоваться?
    — Нет, конечно! Откуда?
    — Кладёшь ладонь на стекло. Задерживаешь дыхание. И давишь внутрь.
    — Я же его сломаю. Разобью.
    — Не сломаешь. Это колдовское стекло, Кир. Попробуй!
    Я пожала плечами, присела на корточки и, ничему уже не удивляясь, положила руку на стекло. Оно было тёплым, слегка вибрирующим — как разогнавшийся компьютер. «Голография» — усмехнулась я, глядя на подрагивающую картинку широкого деревянного балкона. Пожалуй, это была даже веранда — просторная, с увитыми зеленью перилами; а ещё, кажется, там шёл дождь.
    — Ну! Дави!
    Я снова пожала плечами и надавила. Если стекло разобьётся, я не виновата. Но на всякий случай я всё-таки зажмурилась — а открыла глаза уже в совершенно другом месте, стоя на той самой веранде, наполовину солнечной, наполовину залитой дождём.
    — Наконец-то, копуши! — Сбоку мелькнула копна рыжих волос, и на меня накинулась Сашка. Она тут же потянула нас к самым перилам: — Ещё бы прокопошились, и не застали бы ничего!
    Она подтолкнула меня к краю веранды — я едва не вывалилась из недошнурованных кедов — и встала рядом. Тут же пристроилась Надея. Сзади были ещё девчонки — кажется, среди них была и Алина, а больше по именам я никого не знала.
    — И что я должна увидеть?
    — Смотри!
    Сонно моргая, я уставилась туда, куда указывал наманикюренный Сашкин пальчик. Поначалу не увидела ничего, кроме туч, сквозь которые прорывались золотистые солнечные лучи. Надо сказать, было очень, очень красиво — от холмов внизу шёл пар, и всюду стояло марево — видимо, до дождя земля успела как следует прогреться.
    Красиво-то красиво, но что, что я должна увидеть? Будить меня только ради вида — сомнительное дело…
    Наконец вдалеке, над гребнем самого крупного, проросшего лиловыми цветами холма, наметилось что-то интересное — появились юркие, вёрткие тёмные точки. Увидев их, справа от меня восхищённо замерла Надея. Слева, завистливо закусив губу, застыла Саша. Что это их так удивило? Тёмные точки приближались, становясь всё крупнее, и наконец до меня дошло. Это были не мушки, не птицы, не галлюцинации. Это были пилоты верхом на мётлах.
    Какие они выделывали кренделя! Я не сильна в фигурах высшего пилотажа, но, кажется, там были и бочки, и бабочки, и пике, и сальто мортале… При всём моём скептицизме вынуждена признать: было чем восхититься.
    — Ну, и который из них Ингвар?
    Эх. Можно было не спрашивать: рыжеволосый, ослепительно белокожий, с разлохмаченными ветром волосами, в тёмных брюках и отлично сидящей рубашке… Впереди планеты всей, самый перспективный пилот Муравейника, самый прекрасный мальчик во всей школе… Как стереотипно.
    Ладно, ладно, он действительно хорош — в этом своём развевающемся за плечами плаще, верхом на длинном, лакированном, блестящем на солнце помеле… Держится он на нём уж точно лучше, чем я.
    — Вечерняя тренировка, — прошептала Сашка. — Клёво летают… Будь у нас столько же часов полётов, я могла бы не хуже!
    Может, и могла бы. Но, честно говоря, сомневаюсь. Во-первых, Сашуля — ведьмочка упитанная… А во-вторых… Ну… Возможно, пилотом нужно родиться. Мальчишки с Ингваром во главе выстроились в боевой клин и нырнули за купу деревьев на дальнем холме. Вынырнули они оттуда уже совсем в другом порядке: двумя длинными, безупречными рядами, один за другим, без единой щёлочки…
    — Штурм и осада, — с видом знатока кивнула Надея. — Построение такое. Жалко, что сегодня они одни тренируются. Позавчера у них был урок с защитниками — ого там молнии сверкали! Защитникам разрешают использовать боевую магию, они иногда делятся на команды и воюют друг против друга… Но это не здесь, это на стадионе, где защитка стоит, и места для зрителей…
    — Тут тоже неплохая трибуна, — оглядывая веранду, усмехнулась я. — А вместе с ведьмами они тренируются?
    — Только старшие.
    И тут эти старшие.
    — Пилоты и защитники тоже делятся по возрастам?
    — Конечно. Не всем же вместе им заниматься. Есть новички, которые только-только на метлу сели, а если профи, например…
    — Например, Ингвар, — подхватила я, чем вызвала дружное хихиканье.
    — Он лучший, — отсмеявшись, вздохнула Саша. — Не поспоришь. Месяца полтора назад он вообще-то госпожу Ирину спас.
    — Это как?
    — Она делала защитный рисунок на черепице, на крыше башни. Что-то пошло не так с чарами левитации, и она едва не упала. А Ингвар заметил это из окна напротив. Схватил метлу, разбил стекло, вылетел на улицу и успел её подхватить.
    — Думаю, она бы и без него справилась, — задумчиво произнесла Алина, барабаня пальцами по перилам. — Но выглядело это впечатляюще.
    — Принц на белом помеле, — хмыкнула я.
    — Да что ты над ним иронизируешь? Неужели ни капли не нравится? — спросила Надея.
    — Да потому и иронизирует, что нравится, — рассудила мудрая Сашка. — Ладно, дамы, скоро ужин. Кто куда, а я ещё не начинала домашку по теням.
    — Погоди! А пилоты?..
    — А шоу закончено, сама посмотри.
    Я оглянулась и убедилась: в небе было пусто. Только кучка мальчишек, вскинув мётлы на плечо, пешком возвращалась к школе. Жаль…
    — Слушай, Саш, а когда будем пробовать косметику? — поинтересовалась Надея. — Я вчера отослала заказ.
    Глаза солнечной ведьмы вспыхнули:
    — Класс! Ты просто мега-скорость! Если привезут к ночи, то можем перед уроками собраться у меня… Кира, придёшь? Надь, она вообще в курсе?
    — В курсе, в курсе, — кивнула соседка. — Мы придём. Кира, если тебе неинтересна косметика, имей в виду — мы ведь и кое-что ещё заказали… специально для пикника!
    Девчонки снова захихикали — черноволосые, рыжие, светленькие, с причёсками совершенно фантастических розовых и голубых оттенков, — и пёстрой стайкой ринулись обратно к стеклу, чтобы вернуться в школу.
* * *
    — Ну так что насчёт вечера? Пойдёшь со мной?
    — Вы когда тут вообще спите? В семь вечера уже на ногах, без пяти семь — ещё на ногах…
    — Кира! Будешь много дрыхнуть — пропустишь не только секрет вечной бодрости, но и всё на свете, — наставительно завила Надея, воздев к потолку палец. — Так идёшь или нет?
    — Я хочу… Но я так спать хочу, Надь!
    — Да ну тебя, соня! Собирайся! Перед тем, как идти к Сашке, сбегаем в лавку в городе. Нужно кое-что купить… Как раз проветришься, взбодришься.
    — В какую ещё лавку? Что за город?!
    — Сама увидишь!
    Надея натянула тунику, застегнула поверх неё жилет и несколькими щелчками пальцев приколола к нему пёстрые значки и брошки. В сочетании с её феньками это смотрелось как маскарад экзотической субкультуры, но говорить ей об этом я не стала: каждый одевается, как хочет. Сама я со стоном свесила ноги с кровати, в которую уже успела забраться вновь, призвала чашку кофе, подогрела его (ага, уже научилась!) и, сделав пару глотков, принялась разыскивать в так и не распакованном до сих пор чемодане что-нибудь из одежды «на выход».
    — Слушай, а мы в этот город через улицу пойдём?
    — Не, всё по школе. Можешь шубу не искать, — хихикнула соседка, усаживаясь за туалетным столиком. Полетела на пол хрустящая прозрачная обёртка (растворившись, впрочем, ещё в полёте), вспорхнула кисточка — и вот уже Надея пробует вожделенную «цитрусовую» палетку.
    — Ты же сказала, заказ приедет к ночи!
    — А «Цитрус» доставили экспресс-доставкой! — пробормотала Надея, старательно подкрашивая веки. — Ну как?
    Она обернулась, и я чуть не упала: одно веко было ярко-оранжевым, второе — пронзительно розовым. Правая бровь была выкрашена медово-жёлтым.
    — Слушай, сдаётся мне, ты не совсем верно заколдовала кисточку…
    — Хм. Может быть.
    Надея провела перед собой ладонью и взглянула в появившееся зеркало.
    — Мда, — только и выговорила она. — Порой я понимаю, чего старшие так редко красятся.
    Встрепенулась стопка ватных дисков, пришли в движение маленькие квадратики влажных салфеток — и вот уже Надея в привычном виде. Она взглянула на часы и заявила:
    — Ладно, пока обойдёмся без макияжа, а там посмотрим. Готова?
    — Всегда готова, — буркнула я, сдерживая хохот: своенравная помада, видимо, сговорившись с салфетками, устроила Надее самое главное «украшение» — кислотную, лаймово-зелёную надпись «Надька — суперведьма», выведенную на лбу.
* * *
    Когда Надея наконец закончила оттирать художества своих макияжных принадлежностей, мы выбрались в коридор.
    — И куда теперь?
    — Погоди… Секунду…
    Она поднесла к рукам запястье, что-то пробормотала, и циферблат её часов засветился слабо-голубым.
    — Ага! — победно воскликнула она. — Открыто! В путь!
    — Что открыто?
    — Филиал Латехо, — бросила она, небрежным жестом запечатывая дверь нашей комнаты паролем. — Лавка сладостей — и кое-чего ещё. Некоторые девчонки, кто увлекается рукоделием, продают там свои поделки, получают деньги. Классный бизнес!
    — Неудивительно, что ты знаешь об этом месте, — хмыкнула я, косясь на её увешанные плетёными браслетами и вышитыми фенечками руки.
    — Да ладно, это мелочи, — пожала плечами соседка. — Вот когда научусь вплетать защитные нити — тогда пойдёт хорошая прибыль. А пока — побрякушки…
    — Тоже продаёшь? И сколько за них выручаешь?
    Я снова посмотрела на Надеины «побрякушки» уже с куда большим вниманием: неплохо она устроилась! Ещё в школе, а уже получает деньги. Хм… Может быть, стоит перенять у неё мастерство? Вроде такая ветреная, вечно хихикает, уроками себя сильно не утруждает — а глянь-ка…
    Кира. Ну-ка, стоп. Что опять за зависть такая лезет из всех щелей?
    Надея меж тем, ничего не подозревая, делилась секретами фирмы:
    — У них можно брать в аренду стеклянные полки в витрине. Самая маленькая стоит пятнадцать леонитов в месяц, двойная — двадцать пять. Есть ещё этажерки, но они доро…
    — Что такое леониты? Местные монеты? Деньги?
    Надея вытащила из заднего кармана чёрный бархатный мешочек, вышитый серебром. Развязала тесёмки.
    — Дай руку!
    Я послушно протянула руку, и она высыпала мне на ладонь несколько блестящих камешков, неправильной формы, но очень гладко отполированных и едва светящихся голубоватым блеском — точь-в-точь циферблат её часов.
    — Леонит. Валюта мира Муравейника. Её используют только здесь и нигде больше, так что, когда поеду домой, придётся поменять на наши, местные…
    Ого… В разных мирах ещё и деньги разные… Хотя вообще-то — что тут удивительно!
    — Слушай, Надь, а я смогу где-то поменять на этот леонит деньги из моего мира? — вдруг забеспокоилась я. — А то мало ли — понадобится на что-то…
    — Ммм… честно говоря, не уверена. У меня нет знакомых из неколдовских миров — кроме тебя, — так что никогда с этим не сталкивалась. Но, думаю, можно спросить у госпожи Ирины, — Надея улыбнулась. — Она поможет.
    Нужно быть слепым, чтобы не заметить Надеиной привязанности к Ирине; надо же — повезло встретить такого учителя. У меня вот никогда не было любимых учителей — ни в начальной школе, ни в средней. И здесь пока тоже не появилось. А вот у Надейки есть.
    Кира-Кира… И снова завидуешь?..
    Я встряхнула головой:
    — Ладно. Спасибо! Скажи, а почему он светится так же, как твои часы?
    — Часы на двенадцати леонитовых камнях. Папа подарил перед поступлением в Муравейник. Везде это часы как часы, а здесь, в мире этого камня, они ещё и компас, и календарик…
    — А! Вот зачем ты на них постоянно смотришь!
    — Ну, как обычный компас они пригождаются не очень часто, а вот расписания всегда кстати! Например, сейчас, — она в очередной раз поднесла к глазам циферблат, — ясно-понятно, что Латехо закроется через полчаса! Побежали!
    И мы побежали — знакомыми и незнакомыми коридорами, напрямик через зверинец, через планетарий, в котором под потолком вращалось огромное розовое тёплое солнце, а вокруг порхали бабочки и маленькие планеты, через склад мётел, сквозь многоярусные двери и теплицы, где выращивали кристаллы, через мастерскую с мольбертами, Витражный Зал и галерею с огромными эркерами от пола до потолка…
    Наконец, проскочив квадратную каменную комнату со стрельчатыми окнами и скульптурой скрюченной ведьмы с роскошной гривой волос по центру, мы выбрались в учебное крыло — ту часть, где располагались кабинеты старших.
    — О, тут у них гербокриптография… Тут алхимия… Тут артефактология… Шлифовка оптостёкол… А тут — то, что нам нужно!
    Надея осторожно приоткрыла дверь и юркнула внутрь.
    — Добро пожаловать в прихожую!
    — То есть?
    — То есть — тут старшие тренируются. Запускают колдовские стёкла в работу. В настоящие миры, в другие реальности. Классно, да? Взял, нарисовал стёклышко, и шагай куда хочешь. Поэтому и прихожая.
    — О… Тут настоящие рабочие стёкла? Как в холлах?
    — Вроде да, но я бы не стала рисковать. В конце концов, старшие — не значит профессионалы. Стекло может быть исправным, а может быть косым. Или вообще недоделанным. Скол на амальгаме — и пожалуйста, добро пожаловать на задворки мира.
    Я с опаской покосилась на целую панель небольших квадратных стёкол, похожую на солнечную батарею. Некоторые из них светились — в основном, синим и голубым.
    — Светятся активированные, — объяснила Надея. — И всё-таки — не суйся в них. Нам с тобой нужно вон то, — с этими словами она полезла в комод в углу класса и вытащила похожую на гармошку подставку. В неё, словно диски, были вложены десятка два стёклышек. Надея вытянула второе сверху — бледно-красное, с коричневой каёмкой, — и протянула мне.
    — Это дорога в город. Быстренько смотаемся туда-обратно, и к Сашке.
    — А почему нужно идти именно сейчас?
    — Мне надо купить книжку по артефактам. На пикнике — на официальной части — будут специалисты из Артефактория. Я собираюсь туда после школы… Надо задать пару вопросов, но на всякий случай почитаю книгу — чтоб совсем тупой не выглядеть.
    Артефаторий? Специалисты на пикнике? Карьера после школы? До сих пор я даже не задумывалась, чем ведьмы, пилоты и защитники занимаются по окончании Муравейника. Наверняка стройными рядами, под звуки труб, идут на борьбу с тёмными силами.
    Не успела я спросить, что на пикнике будут делать артефактологи, как Надея уже затащила меня в стекло — я и опомниться не успела.
    — Слушай! Ну ты бы хоть дала мне самой попробовать! Чего сразу тащить-то?
    — Ладно. В следующий раз не потащу, лезь сама. Но имей в виду: с непривычки можешь и застрять.
    — Когда посмотреть на пилотов ходили, не застряла! А если ты будешь всег… — Я захлопнула рот на полуслове, потому вокруг нас внезапно вырос город — зелёный, с невысокими кирпичными домами, блестящими тёмными окнами и канавами, от которых пованивало болотом. Я сообразила, что только что впервые шагнула сквозь стекло так далеко.
    — Во-от, — удовлетворённо протянула Надея. — Понравилось? А ты ругаешься. К тому же «посмотреть на пилотов» мы ходили в пределах школы. А тут — чай, не ближний свет…
    — Вау! Где мы?
    — Километрах в двадцати от Муравейника, за тренировочной деревней, — с плохо скрываемым самодовольством ответила Надея. — Город называется Улигорако.
    — И куда нам? — с любопытством оглядывая замшелую арку и деревянные крыши, спросила я.
    Скажу прямо — улочка, где мы оказались, выглядела не слишком гостеприимно. Но над крышами и башенками в тумане высилась настоящая каменная крепостная стена, и это наводило на мысль, что мы находимся где-то в пригороде, а там, в центре, всё гораздо дружелюбней.
    — Нам в книжный, — бросила Надея. И, стараясь не слишком чавкать по едва подсохшей грязи, мы прошли в арку. Затем миновали низенький дом, под стропилами которого гнездились чёрные голуби, и вынырнули в квадратном дворе, вымощенном узорчатой плиткой. Над ним с четырёх сторон сходились соломенные навесы, пахло стоячей водой, свежей зеленью и почему-то — помидорами и ещё чем-то гнилостно-сладким. В углу, на стыке двух домов, темнел сочный широколистный папоротник.
    — Ух ты! Он цветёт?
    — Не знаю. Не видела никогда. Но если увидишь ягоду папоротника, хватай не думая. Драконы её обожают, Пыхалка обрадуется. Нам в ту дверь.
    — Слушай, а сюда можно добраться как-то иначе, чем через стекло?
    — Запросто, но будет гораздо дольше — на дракозде.
    — Дракозд?..
    — Может, застанем на обратном пути. Хотя вон, смотри, — как раз стоит на станции.
    Я обернулась туда, куда указывала Надея, и обнаружила под пёстрым черепичным навесом очень, очень странный транспорт: что-то вроде крытой тележки с четырьмя колёсами и двумя… лапами? Да, пожалуй, лапами, массивными и чешуйчатыми. Тележка заканчивалась узким треугольным хвостом, а начиналась кабиной, фары которой были похожи на громадные фасеточные глаза мухи.
    — Фу!
    — Что тебе не нравится? — возмутилась Надея. — Не самый быстрый, конечно, зато надёжный! Можно по холоду, по жаре… Даже по пескам — там, где не могут проехать колёса, он идёт на лапах.
    — Он… живой?..
    — Не, — Надея махнула рукой и вздохнула. — Бионика… Хотя было бы здорово, если б был живой. Знаешь, если бы папа не был артефактологом, я бы хотела стать инженером, который конструирует такие штуки. Когда я была маленькая, дракозды только появились, а теперь уже смотри какие мощные — могут неделю без подзарядки. Плюс сейчас разрабатывают гиперлупы — что-то вроде вакуумных туннелей, по которым можно будет перемещаться за секунды.
    — И всё-таки он выглядит живым, — задумчиво откликнулась я, рассматривая чешую на боках кабины, оранжевые сопла и что-то вроде гребня между фасеточных «глаз».
    — За праобраз взяты драконы — те, которые мирные, маленькие, — усмехнулась Надея. — Если нет стандартного топлива, его вроде как можно запустить на сыром мясе.
    — Это поэтому дракозды — драконо-поезда?
    — Ну, вроде того. А что такое поезда?
    Я сообразила, что в мире Муравейника и в родном мире Надеи железных дорог нет. Ну хоть в чём-то я сведущей неё.
    — Это железные дома на колёсах. Их по рельсам тянет огромный локомотив. Они работают от электричества.
    — В них живут?
    — В них ездят. Путешествуют. В моём мире ведь нет ни мётел, ни стёкол, ни дракоздов… Надь, а мы можем на нём поехать?..
    — Можем, но давай как-нибудь в другой раз. Официально отпросимся и покатаемся. Сейчас-то мы тайком ушли, не хотелось бы задерживаться…
    Я разочарованно кивнула и ещё раз посмотрела на «дракономобиль», как окрестила про себя этот полуживой транспорт. Мне показалось, его бока тяжело вздымались. Устал…
    — Пошли?
    Надея кивнула на вход и толкнула тёмную узкую дверку, состоявшую из стеклянных пластинок. Звякнул колокольчик. Мы окунулись в карамельное тепло и аромат книжных корешков, и я тут же забыла обо всех драконах и поездах…
    — Ну? Что скажешь? — блестя глазами, спросила соседка.
    Обводя взглядом книжные хоромы, я временно потеряла дар речи. Треугольные полки, похожие на пёстрые вигвамы, уплывали куда-то в потолок. Посреди помещения пылал костёр («Неужели настоящий?»), над ним в медном начищенном котелке булькала густая янтарная субстанция. На её поверхность то и дело всплывали жемчужные пузырьки — некоторые лопались, а некоторые отделялись от жидкости и взлетали к потолку, где пересекались верхушки полок-«вигвамов», туманились лёгкие облака и шумели кроны. Интересно, что за деревья? Колдовство или ма́стерская архитектура?..
    — Ты ещё посмотри на второй зал!
    Надея схватила меня за руку и потащила вперёд; после чавкающей грязи тёмно-зелёное, похожее на траву покрытие приятно пружинило под ногами. «Вигвамы» и облака остались позади, мы вышли во вторую комнату — и я опять обомлело застыла. Здесь тоже были книжные полки — но на этот раз в форме невероятно толстых, просто неохватных деревьев.
    — Баобабы, — с видом знатока прокомментировала Надея.
    Я кивнула и провела ладонью по шероховатому древесному боку. Потом задрала голову: где-то в вышине простирались розовые кроны…
    — Ого… Надей, это самый необычный книжный, в котором я когда-нибудь бывала!
    — А вот тебе и библиотека, — усмехнулась соседка, широким жестом обводя небольшую комнатку, скрытую в чаще баобабовых «полок». Ряды столов, мягкие глубокие кресла — красные, жёлтые, зелёные, фиолетовые, — тяжелые бархатные шторы, камелёк за ажурной серебристой решёткой и рамки с фото — всюду, где только можно. На всех фотографиях были утки.
    — Утки? Серьёзно?
    — Это место называется «Утиный Уголок». А там, дальше, — кафешка и кондитерская.
    — Это и есть филиал «Латиха»?
    — «Латехо». Да, он и есть. Ладно, Кир, задерживаться сильно не будем — если хочешь, смотри книжки, хочешь, выпей чаю. А я найду «Искусство Артефаторики» и вернусь, хорошо?
    — Ага… Только я ж без денег. Чай не светит.
    — Я угощаю.
    И Надея унеслась в первый зал с вигвамами. А я осталась бродить меж баобабов, решив подождать её здесь. Сняла с полки толстую книгу в тяжёлом кованом переплёте. Надо же, я такие видела только на картинках! По центру обложки плетёными ремешками был прикреплён крупный и гладкий синий шар — вернее, полушарие. Я тронула его пальцем, и внутри искристо взвилось мерцающее крошево. Потом в глубине вспыхнула алая искорка, и всё стихло.
    Хм. Надеюсь, я ничего не сломала?..
    Усевшись за ближайший стол, я устроилась поудобней в жёлто-зелёном, как лимон, кресле и открыла книгу.
    «— Маг выискался, — нарочно глядя в сторону, процедила она. — Думаешь, над каждым насмехаться можешь, коли каменной пыли полная сума?
    — Девицы с виноградников — странные существа. Вроде бы знают только корыто, да коромысло, да бочки в погребе, а погляди — раскрыла мой секрет, не успел я и глазом моргнуть. Как ваше имя, виноградная леди?
    — Кто это вам сказал, что я с виноградников?
    — Такая дерзкая и в таких лохмотьях. Глаза что блюдца, а на блюде мятый картофель, потому что на рыбу медяков в дырявом кармане не достаёт. Откуда, как не с Йона?
    Хедвика, покраснев, безотчётно оглядела свой наряд. Холщовое платье в пол, фартук — хоть и целый, а застиранный, в разводах едкого травяного сока. Сказала бы, что накидку нарочно выбирала подлиннее — скрыть бахрому на подоле и заплаты на локтях — да соврала бы: не так уж много у неё было накидок, чтоб выбирать.
    — Кутаешься ты в свои латаные рукавчики, как воробушек в пёрышки, — усмехнулся серебристоглазый. — Что, совсем туго нынче у виноделов дела? Хотя о чём говорить, такие дожди…
    Он отстегнул аграф в виде барбарисовой кисти и сбросил камлотовый плащ. Под ним оказалась тёмная рубашка с лесным узором: и зелень, и синь, и чернь… „Словно рыцарь с запада“, — с восхищением глядя на дорогую ткань, подумала Хедвика. Но вслух бросила:
    — Небось сам их и насылаешь!
    Зал тем временем оживлялся: подтянулись сельчане с окрестных деревень, пахари с ячменных полей, молодые ведьмы из редколесья да и горожане с самого Грозогорья — все мокрые, что мыши. Пёстрая толпа рассаживалась за столами, шумела у стойки, гомонила, хохотала и словно чего-то ждала.
    — Меня ждут, — будто прочитав её мысли, подмигнул незнакомец. — Я ведь Сердце-Камень.
    — Всё ты врёшь, — скривилась Хедвика, впрочем, не слишком уверенно. — Будь ты Сердце-Камень, были бы при тебе и менестрели, и скрипачи…
    — Я сам себе менестрель. Скрипач мне не нужен. А вот лютник…
    — Эй! Леди и господа! Жители Грозогорья и окрестья! — раскатился по влажному, тёплому воздуху бас хозяина. — Рад представить: неуловимый и сладкоголосый скальд Сердце-Камень! Северные баллады, суровые саги, драконьи сказки — для вас! Усаживайтесь, сушитесь, заказывайте яства. Сидр и медовуха, истории и менестрели — всё для вас в таверне Каменного Короля!
    — Вот так названьице, — пробормотал серебристоглазый, выбираясь из-за стола. — Так вот, милая. Скрипач мне без надобности. А вот лютня сегодня пришлась бы кстати. Поможешь?
    И, не успела она оглянуться, как незнакомец, назвавшийся Сердце-Камнем, схватил её за руку и повлек за собой к очагу».
    — Ну, что вычитала?
    Я с досадой закрыла книгу и вздохнула. Звонкий голосок Надеи резко выдернул меня из дождливой книжной реальности, утащил от очага, отвлёк от наблюдения за странной парочкой. Что за девица с виноградников? И этот Сердце-Камень… Любопытный тип. Наверняка колдун. Ладно, при случае дочитаю.
    Склонив голову к плечу, Надея ждала, пока я вылезу из кресла. В руках она держала том, не менее толстый, чем мой.
    — Неужели осилишь? Когда пикник-то? — насмешливо уточнила я.
    — Да кто его знает.
    — Как это? Вы все готовитесь, но не в курсе, когда пикник?
    — Он приходиться на треть с четвертью луны. Это не вычислить заранее, есть только примерные сроки.
    — И что за сроки?
    — Дня через три-четыре.
    — А. Ну это уже лучше…
    И всё-таки была в недоумении. В моей прежней жизни тоже были праздники без точной даты, но у них всё равно были какие-то привязки ко времени — к дням недели, например, или к ледоходу, или ещё к чему-нибудь…
    — По чаёчку и в школу? — предложила Надея, вновь вырывая меня из размышлений.
    — Да, давай… Только я правда не знаю, когда разживусь деньгами, — смущённо согласилась я.
    — Как будут — так отдашь, — махнула рукой соседка.
    Минуту спустя мы сидели за огромным оранжевыми столом, похожим на пень от бамбука, и листали меню.
    — Слушай… Я ничего такого не пробовала никогда. Что посоветуешь?..
    — Мои фавориты — черешневый латте и еловый чай.
    — Красивые названия!
    — Если совсем не знаешь, что выбрать, можем попросить разлить и то, и другое на две чашки.
    — Микс, что ли?
    — Ну ты даёшь — микс! Конечно, нет! Кто ж такую вкусноту смешивает в бурду? Нет, просто четыре стакана, по два на брата.
    Вместе с четырьмя чашками нам принесли два глиняных чайничка: я подняла крышки и обнаружила в первом сливочную розовую пенку, а во втором — мягко светившуюся зеленоватую смесь.
    — Заметила котелок в первом зале? Там варится карамель, её можно вместо сахара добавить.
    — Ага, спасибо…
    Запах от чайничков сплетался зримыми спиралями и очень дурманил голову. Пахло… мм… свежескошенной травой, еловыми иголками, цветущей вишней, крепким кофе, ландышами, солью, сладкими тополиными почками… Я сделала глоток, и пенка растаяла на языке, как тёплое мороженое. Во рту остался вкус малины, черешни и халвы.
    — Восхитительно! — прошептала я. В присутствии такого головокружительного напитка хотелось либо кричать, либо говорить шёпотом. Но кричать я не могла — не было сил…
    — А теперь смотри сюда, — Надея быстро, ловко (я ахнуть не успела) опрокинула мою чашку на блюдце, вернула обратно и провела пальцем по краю образовавшейся лужицы.
    — Ты что? Зачем выливаешь?
    — Погадать.
    — Как?
    — Посмотри. Что видишь?
    — Кляксу.
    — Кляксу и я вижу. Ты ищи фигуры, буквы, всё такое. И запиши себе. А в школе я тебе дам расшифровщик… У меня записано, какой символ что значит.
    — Мало ли кому что покажется! Невозможно описать все символы…
    — Универсальная методика. Хочешь подробностей — приезжай ко мне в гости и спрашивай у бабушки, я тебе не объясню. Но работает в четырёх с половиной случаях из пяти.
    — Вот как, — с сомнением пробормотала я, скептически вглядываясь в молочно-розовую лужу. — Ну, положим, я вижу овал, свиток и кирпич.
    — Запиши и не забудь, — назидательно велела Надея. — А потом допивай, и двигаем в школу.
* * *
    Эпизод с неясным гаданием отчего-то сильно меня смутил. Казалось бы, ну что такого, — колдовской мир, волшебные гадания. И всё-таки… всё-таки… Пребывая в странной задумчивости, я даже не заметила, как мы допили чаи, вышли из книжного и через стекло вернулись в Муравейник. Опомнилась лишь перед большой белой дверью в Сашкин блок — оттого, что Надея трясла меня за плечо и просила:
    — А теперь — тс! На цыпочках.
    — Почему?
    — В этом блоке живёт Алла Лелена, большая подруга Норы. Ты ведь не хочешь, чтобы она тебя заметила?
    Мне была противна мысль прятаться, но омрачать день очередной стычкой не хотелось, и я кивнула. Надея приоткрыла дверь, юркнула внутрь и, дождавшись, пока я тоже окажусь в холле, стремглав кинулась наискосок, к дальней от входа белой двери. Не понимая, чем вызван такой трепет перед старшими, я скользнулась следом за ней.
    Пока соседка выстукивала замысловатый пароль, я жадно оглядывалась по сторонам. На первый взгляд, этот холл был совершенно таким же, как и наш, но если присмотреться… По стенам, у самого пола, светлой перламутровой краской были нарисованы крутые волны. Почти незаметные на белом фоне, они, тем не менее, легоньки сверкали, когда на них падал луч из витражного окна. Чуть выше, на уровне глаз, по стенам плыли такие же перламутровые облака, а над ними сияли звёзды, похожие на те, что вырезают из фольги на ёлку. Но эти звёзды казались выпуклыми, объёмными, очень рельефными, как будто настоящие светила спустились в эту светлую комнату…
    — Ага, они ещё иногда и светятся, — завистливо вздохнула Надея. — Повезло Сашке жить в блоке с классными защитниками.
    — В смысле?
    — Мальчишки, которые тут живут, пишут курсовую работу по защитным артефактам. Эти звёзды — практическая часть из задания. Это не просто лампочки, они отражают любую направленную в них магию. Как щиты.
    — Ого!
    — А я о чём… Ладно. Когда-нибудь и мы такие штуки будем наколдовывать. У них-то это скорее исключение, чем правило — защитники редко занимаются прикладными вещами и артефактами, чаще просто руками машут, отрабатывают всякие защитные-боевые пассы…
    — Ага…
    В этот миг наконец распахнулась дверь, Надея весело прощебетала «А вот и мы!», и мы ввалились в жарко натопленную, пёструю, украшенную всевозможными постерами, гирляндами и огоньками комнату, которую Сашка делила с Роной, ещё одной солнечной ведьмой. Хм, может, поэтому у них и было так жарко и ярко? Интересная гипотеза!
    Внутри, на кроватях, тумбочках, подоконниках и пуфах сидело ведьм десять; на столе в центре стояла огромная коробка, а в ней, завёрнутые в пузырчатую плёнку, ждали своего часа красные, зелёные, золотистые, чёрные, тёмно-синие и фиолетовые флакончики с пробниками духов. Кое-какие девчонки уже распечатали, и их ароматы сплелись в единый сложный запах — тут и нотки винограда, и корица, и голубика, и кедр, и апельсин…
    — Кира, у тебя лицо такое, как будто ты читаешь очень сложную книгу, — заметила Алина, подвигаясь, чтобы дать мне место на пуфике. — Опять проблемы с тенями?
    Девчонки расхохотались, я пожала плечами:
    — Кажется, им не очень нравится общаться со мной, — ответила я, а сама подумала, как же она близка к действительности. Надея мельком тревожно оглянулась, но её тут же отвлекли ведьмы, сгрудившиеся в дальнем конце комнаты: они готовили заговорённые на влюблённость пояса для пикниковых нарядов и ждали Надею как специалиста по разного рода плетениям.
    — Садись, — похлопала по пуфику Алина. — И угощайся.
    На столе появилась половина сырной пиццы и огромная коробка конфет. На конфеты после сладкого чая я и смотреть не могла, а вот пару кусков пиццы умяла с удовольствием. К счастью, набитый рот избавил меня от участия в последующем разговоре о духах с ароматом любопытства, натуральной косметике из Траворечья, приворотных зельях, серёжках с эффектом «отведи глаз» и прочих дамских мелочах, так необходимых каждой ведьме на любом праздничном мероприятии.
    — Так что это за пикник, расскажите, хотя бы, — справившись с пиццей, вклинилась я в бурное обсуждение тиар из зачарованных на прочность виноградных лоз. — А то все говорят-говорят о нём, а я даже не в курсе.
    Наверное, было не слишком вежливо прерывать разговор, но девчонки принялись за объяснения с огромным энтузиазмом. Я уяснила, что пикник бывает раз в год — в начале осени, пока ещё тепло и темнеет не так рано. Длится он целый день: вся школа уходит в лес («Правда, и не знаю, куда мы теперь пойдём, раз ты сожгла барбарисовую поляну…»), там устраивают игры, лабиринт, и, конечно же, угощение — это, в основном, для младших. Старшие же показывают представление: что-то вроде демонстрации талантов. За всем этим следят… мм… кто-то вроде работодателей, как я поняла. Знаете, такая ярмарка вакансий. Если мастерство молодой ведьмы вызывает интерес, её приглашают на стажировку. Плюс гости рассказывают про возможности трудоустройства: чем ведьма может заниматься кроме полётов на метле и походов сквозь колдовские стёкла.
    На этом месте беседа свернула на обсуждение профессий. Как их, оказывается, много! Зельевар, архивариус, изготовитель стеклянных порталов, чарошвея, специалист по плетению мётел, дизайнер защитных чар, колдозоолог, травник-медик, тенелов, ловец снов… Обсуждение завершилось лишь со звоном старинного колокола, оповещающего о начале уроков.

Солярис

    Муравейник не переставал удивлять. Кабинеты, комнаты, коридоры… Высокие и холодные башни, тёплые и сухие погреба, в которых сладко пахло травами и грибами, ледяные мрачные подвалы, где в огромных бочках вымачивали крупинки прозрачного песка — из него потом делали стёкла в особые, призрачные миры… А ещё — леонитовые рудники прямо под школой: громадные кристаллы на невероятной глубине, скрытые под толстым стеклом, служившим полом самого нижнего из подземных этажей. Там, под ним, светились белизной рёбра нежно-голубых призм, а грани рассыпали перламутровые радужные брызги. Мне кажется, я могла бы рассматривать кристаллы вечно: они рассеянно светились, и в голове звучало что-то лёгкое, как ветер в лесу…
    Казалось бы, с кабинетами должно быть поскучней — школа всё-таки. И некоторые из них действительно напоминали привычные школьные классы. Зато другие, словно скворечники, прятались высоко в башнях и как будто парили над кронами, третьи ютились в лабиринтах внутренних дворов и скверов… Все внешние стены Муравейника были увиты шиповником, дикой сливой и вечноспелым виноградом, плющом и жимолостью. Это было красиво и одновременно очень практично — ведьмы страстно любили выпечку и часто собирали для начинки крупный, тёмный и сладкий виноград. А уж в преддверии пикника школа вовсе посходила с ума: были оборваны не только ягоды, но даже лёгкие, пружинистые листья — глянцево-бордовые и туманно-фиолетовые. Алина сказала, что они придают тесту пряностью и некую изюминку… Не знаю, не знаю, что уж за такая изюминка, но попробовать вряд ли отважусь — пекут девчонки просто повсюду (конечно, втихаря от учителей). Я этого сумасбродства с подготовкой лакомств и нарядов не понимаю — тем более что пикник, как я поняла, мероприятие больше деловое, нежели развлекательное.
    Так или иначе, стайки ведьм и даже кое-кто из мальчишек постоянно кроили, склеивали и клёпали что-то в мастерских, в жилом крыле пахло выпечкой и снедью, по углам холлов шушукались, а в комнатах — распаковывали и примеряли новые платья, доставленные курьерами сквозь стёкла из разных миров… Я ещё не совсем разобралась в этом — где какой мир, как попасть в призрачные миры и вообще, как всё это устроено, — и очень ждала обещанной Надеей географии. Надеюсь, она есть и у старших — Кодабра и ректор вполне серьёзно решили обучать меня вместе с ними.
    И, надо признать, это сильно мешало наслаждаться происходящим. Только-только освоилась с новыми одноклассницами, едва успела поверить во все чудеса, — и вот уже снова не в своей тарелке. Какие они, эти старшие? Надменны, как Нора? Высокомерные зазнайки? Девушки из другого мира?
    Меня пугало, что я не знаю ничего из того, что они успели пройти за годы учёбы. Кстати, сколько лет учатся в Муравейнике? Надо бы спросить у Надеи. Хорошо хоть, что меня оставили в одной с ней комнате, а не подселили к каким-нибудь взрослым фуфырам. Все они казались мне жуткими модницами с этими приталенными бордовыми жилетками, клетчатыми поясами, длинными серёжками чуть не до плеч, которые играли под солнечными лучами радугами на цветных камушках… В отличие от более юных учениц, старшие не носили экстремальных причёсок, килограммов браслетов и странной тяжелой и шипастой обуви (как, например, Сашкины берцы с нарисованными на носках маргаритками). Да и в целом они выглядели более обыкновенными, похожими скорее на учениц какой-нибудь престижной школы, нежели на ведьм. Но было во всех старших что-то такое… такое… не могу объяснить. Отрешённость во взглядах, неторопливость, скупость и плавность… И вечные полуулыбки и кивки друг другу. Словно они знали что-то, чего не знали мы. Словно у них был общий секрет…
    Хотя и у нас — тоже.
    Я успела увидеть эту комнатку только мельком, но была в полном восторге! Это было что-то вроде огромного шатра, секретного сада прямо внутри школы. Сашка сказала, что вход сюда нашла Инна, самая «взрослая» из младших. У неё отлично ладилось с гербокриптографией, она обожала детективы, так что ничего удивительного, что тайное убежище обнаружила именно она. Когда я увидела Инну впервые, то тотчас представила хитрый узор, выложенный на стеклянном столе из синих, голубых и фиолетовых ручек. В ячейках узора лежали бледные полевые цветы, а ещё — крошечные васильки, сложенные из белой бумаги. Инка сразу понравилась мне. И сразу показалась гораздо, гораздо умнее.
* * *
    Конечно, в Муравейнике особо бояться было некого — распри младших со старшими не в счёт, — но было крайне приятно иметь место, о котором не знал никто, кроме нашего класса младших-начинающих. Девчонки неплохо ладили с младшим-продвинутыми, но тем оставалось сдать экзамены, и — добро пожаловать в старшие, так что им про найденную Инной комнату ничего не рассказывали. Возможно, это была одна из тайн Муравейника; может быть, комнату наколдовал давным-давно кто-то из учеников…
    — Это Солярис, — весело объяснила Сашка, отводя от лица рыжие кудри. — Здесь — максимальное количество солнца, больше, чем в любом другом месте школы. Всё из-за купола — геометрия стекла.
    Я задрала голову и обнаружила, что этот просторный сад-шатёр — не совсем под открытым небом: высоко вверху он был огорожен прозрачным стеклянным потолком, похожим на огромный кристалл из сотни граней. Рёбра были едва различимы — лишь слабо золотились, когда на них попадали солнечные лучи.
    — В дождь тут сплошные радуги, — произнёс кто-то из девчонок — кажется, мечтательная, бледная, белокурая, обычно молчаливая Анна.
    — Ага! А ночью огни и планеты!
    — Как это?
    — Приходи — увидишь. Сложно описать.
    Я вспомнила уголок в белом холле, который «раскрашивала» колдовством Надея. Это было всего пару дней назад… Или вчера? Сколько же событий! Совершенно запуталась.
    — Но ведь ночью уроки…
    — Так не всю же ночь! Можно после уроков зайти или в перерыв.
    — Так ты и пропустишь полуночник, Сашка, — расхохоталась Надея. — Да и Кира покушать не прочь.
    Меня слегка уязвило её замечание, но я выкинула это из головы — знаю за собой грешок подозревать подвох на ровном месте. Наверняка она не имела в виду ничего обидного. И всё-таки…
    — А почему Солярис? — спросила я, чтобы заглушить осадок от странного замечания соседки.
    — Видела когда-нибудь настоящий муравейник? Так называется самое солнечное место под куполом.
    — Ясно. Слушайте, а почему вообще школа называется Муравейник? Это намёк, что ученики должны трудиться, как муравьи? Или что нас здесь очень много?
    — Не так уж и много, сотни три. Муравьи — это кванты; вечно восполняемые, вечно движущиеся. Ну а Муравейник… Кир, школа — это ведь центр магического мира, всей этой реальности. А Муравейник — как бы её символ; оплот. Цитадель…
    — Прям фэнтези, — пробормотала я.
    — …Разрушение муравейника в мифах многих миров сулит несчастье. Ну и наш Муравейник… Если он будет разрушен — значит, миру грозит беда. Это, — Саша широким жестом обвела сад, пуфики, гамаки, низкие столики, видневшиеся за стеклянным куполом жилое крыло и лужайку у леса, — ведь не всегда было школой. Здесь была поляна золотых цветов. Купальницы.
    — Купальницы?..
    — Вид лютиков. В одном из миров их называют илмасом. Это волшебный цветок.
    «Как неожиданно! Волшебный цветок в волшебном мире» — подумала я, но демонстрировать сарказм не стала. Похоже, тут это какая-то серьёзная тема…
    — В их стеблях течёт плавленое золото пополам с человеческой кровью, — Инна глядела на меня в упор, словно прикидывая, можно мне рассказывать или нет. Я постаралась сохранить серьёзное выражение лица. Плавленое золото пополам с человеческой кровью… надо же. Какие интересные цветочки.
    Инна тем временем всё-таки решила продолжить:
    — Земля под их корнями замешана на золотой крови — потому-то здесь залежи леонита и так много колдовства. Ты же ни разу не чувствовала, что тебе не хватает магии?
    — Как сказать… Я о своей магии-то, можно сказать, на днях узнала. Кстати, о Муравейнике. Чуть не забыла! Мне же дома это слово несколько раз показывалось…
    — То есть?
    — На экране, на бумаге. И в зеркале потом что-то такое было…
    Я вдруг стала перекрестьем всех взглядов; с зеркалами тут не шутили. Открыла рот, чтобы продолжить…
    — Ай!
    Голова затрещала по швам — если только в черепе есть швы. Над ушами словно образовался страшно тугой обруч, и вместо того, чтобы рассказать про таинственного незнакомца в зеркале, я схватилась за виски́.
    — Что с тобой?
    Что со мной? Просто я сейчас развалюсь на части, а мою черепушку раскроит жуткая пила! Что-то вспыхивало и лопалось подо лбом, нос заложило, во рту стоял отвратительный горький привкус, как будто я проглотила таблетку, не запив водой.
    Прошла минута, час, а может быть, минул целый солнечный день, прежде чем внезапная боль наконец отпустила. Серая взвесь перед глазами рассеялась, и я обнаружила, что кто-то суёт мне в руки кружку, кто-то трогает лоб, кто-то дёргает, тянет, спрашивает…
    — Всё в порядке, — тяжело дыша, пробормотала я. — Всё хорошо…
    — Что с тобой? Приступ? Чем-то болеешь?
    — Да нет… Никогда такого не было, — боль отпустила, но по всему телу раскатилась ватная слабость, и я опустилась на корточки. Стало чуть легче, а в руки снова ткнулась чашка — я осушила её одним глотком. — Не знаю, что такое…
    Когда охи по поводу моего внезапного недомогания были исчерпаны, кто-то вспомнил:
    — Кир, ты говорила про зеркало. У тебя дома.
    — Зеркало?.. Да?.. — Я растерянно обвела глазами сгрудившихся вокруг меня одноклассниц.
    — Сказала, что тебе показывалось какое-то слово. Муравейник?
    — Не знаю… — голос вдруг охрип, и подо лбом мелькнуло эхо прежней боли. — Не знаю! Не помню!
    — Хм. Интересный симптом. Резкая избирательная амнезия? — предположила Надея.
    — Скорее, блок на определённые воспоминания, — уточнила Алина. — Ну-ка, давай проверим. Как тебя зовут, помнишь?
    — Кира.
    — А где мы?
    — В Муравейнике, конечно!
    — И как ты сюда попала?
    — Приехала на автобусе.
    — А как узнала о школе?
    — Надея встретила около крыльца и рассказала…
    — А до этого? Слышала когда-нибудь про Муравейник?
    — Нет… Да… Нет!
    Виски́ укололо болью.
    — Нет! — крикнула я, лишь бы скинуть вновь стянувший голову обруч. — Ничего не слышала!
    Чудеса — стоило мне оставить попытки вспомнить, и боль послушно отступила.
    — Точно. Блок на воспоминания, — кивнула Инна. — Ну ты и попала.
    — В смысле? — пролепетала я.
    — Никогда не знаешь, какие области заблокировал тот, кто навёл чары. Подумаешь о чём-нибудь — и оп, головная боль! Или что похуже. Некоторые блоки — сразу смерть. Это что-то вроде клятв: нарушишь, вспомнишь, попытаешься сказать — и умрёшь…
    Я растерянно моргнула.
    — И кто же это меня заколдовал? Как узнать?
    Сашка, на редкость хмурая, пожала плечами:
    — Можно попробовать. Но с этим лучше к учителям. К Кодабре или к госпоже Ирине…
    — Ладно, — вздохнула Надея, глядя на закатное солнце, беззаботно ласкавшее стеклянный купол. — Пора идти, наверно… Скоро уроки.
    — Подождите!
    Ведьмы дружно обернулись на мальчишечий голос. Я тоже.
    У дверей стоял пилот — судя по росту, гораздо старше нас. Рассеянное мерцание светильника-серебряного шара скрывало его лицо, видна была только слегка растрёпанная шевелюра — будто он бежал.
    — Всё в порядке?
    Незваный гость спрыгнул со ступеньки порога и подошёл к нам. Рыжие волосы, веснушки, каре-жёлты е глаза, джинсы и тёмная рубашка. Ясно-понятно. Кто бы ещё явился в секретный Солярис?
    — Эй, Ингвар, ты как сюда попал? — возмущённо воскликнула Сашка. — Кто тебе рассказал об этом месте?!
    — Мне открыты все двери Муравейника, — мрачно усмехнулся Арьян. — У ректора сработала сигналка — чужеродный выброс в этом крыле. У вас всё в порядке?
    — И он послал тебя проверить? — недоверчиво-воинственно хмыкнула Саша.
    — Представь себе, Александра, — ответил Ингвар, не глядя, впрочем, на солнечную ведьму, а скользя взглядом по остальным. — Ну? Что у вас здесь стряслось?
    Его взгляд безошибочно остановился на мне.
    — В яблочко, — мрачно кивнула я. — У меня… как это? Избирательный амнезийный блок.
    — Всё ясно с тобой, Кира Ольха. Пошли.
    Я поднялась, но тут же чуть не свалилась вновь — ноги подкосились. Ингвар протянул мне руку, я уцепилась за него, и, в общем гробовом молчании, мы покинули Солярис.
* * *
    — Чего они так смотрели? — смущённо спросила я.
    — На кого?
    — На тебя.
    — А может, на тебя?
    — А?
    Я подняла голову и заметила в его глазах лукавые искры.
    — Издеваешься?
    — Кира! Сама подумай — чего им на меня пялиться? На меня они уже насмотрелись за пару месяцев. А вот ты — настоящий центр внимания. Столько всего разом! Приехала, сразу схлопотала немоту, повздорила со старшей, потом пожар в лесу, вызов тени… А что болтают про твою выходку с тенями! Мы не видели, но вся школа о тебе жужжит… И дракон-оборотень тебя выбрал, хотя ты в школе — без году неделя. А теперь ещё этот блок на воспоминания. Ты весьма интересна, Кира!
    Наверное, это должно было польстить, но в глазах Ингвара мне хотелось быть интересной благодаря внутренним качеством, а не потому, что с момента приезда в Муравейник я не вылезала из передряг.
    «Ты весьма интересна!»
    Я снова подняла глаза и встретила карий взгляд с жёлтыми крапинками. А ведь ничего в нём нет особенно красивого. Крупный нос, рот, как у лягушонка, рыжие лохмы. Ладно, не лохмы. Рыжая причёска, укладка, стрижка — как там это называется у мальчишек? Но рубашка сидит на нём неплохо. Очень. И всё-таки — чего о нём все болтают? Не о чём болтать!
    — Гадаешь, чем я обаял всех младших? — насмешливо спросил он.
    — Подтруниваешь надо мной? Набиваешь цену? О тебе… как ты сказал? «Болтают»? Так вот, о тебе болтают не только младшие. О тебе все говорят.
    — Я не говорил «болтают». Это ты сама придумала…
    — Потому что так и есть! — вспылила я. — Ингвар то, Ингвар сё. И пилот самый-пресамый, и колдовать умеет, и тут, гляди-ка, сразу оказался, как что-то случилось…
    — Ну а ты-то что на меня злишься?
    Я резко сдулась и нелепо ответила:
    — Больно крутой.
    Он хмыкнул.
    — Какой есть. Как себя чувствуешь? Голова ещё болит?
    — Нет, — буркнула я.
    — Вообще-то я думал отвести тебя к Ирине. Но если ты считаешь, что всё в порядке…
    — Всё в порядке. — Я резко вырвала свою руку и сделала шаг в сторону.
    — Вернёшься в Солярис? Или проводить тебя в твою комнату?
    — Сама дойду!
    — Ладно. Вот это возьми.
    — Это что?
    — Считай, что знак внимания.
    Пилот сунул мне пакет с каким-то горохом.
    — Это что?!
    — Это стиму…
    Я с размаху поставила пакет на пол, развернулась и промаршировала вон. Горох! Он издевается надо мной!
    Я бегом бросилась обратно в Солярис — хотя, возможно, бегать пока не стоило: перед глазами замелькали чёрные мушки, — влетела внутрь — и была совершенно сбита с толку, оглушена и ослеплена наступившей темнотой и абсолютным молчанием.
* * *
    — Э-эй! Ау! Надея?
    Пусто; гулко; тьма. Как будто никого и не было никогда…
    — Саша! Алина! Ин-на!
    Безуспешно.
    Почему погас свет?
    Я запаниковала. Ненавижу тьму — тем более, такую непроглядную. В ушах предупреждающие зарокотала кровь. Стараясь не поддаться тревоге, я ощупью слезла со ступеней крыльца и встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до серебряного шара — по моим ощущениям, он должен парить где-то здесь, над головой. Пару секунд спустя я и вправду нащупала что-то твёрдое и пульсирующее. Недолго думая, создала огонёк и впихнула его ладонями внутрь обнаруженного предмета. Солярис тут же осветился — но не тем плавленым серебром, что прежде, а зеленоватым свечением с синими прожилками под потолком.
    — Ау-у! — ещё раз позвала я, почему-то шёпотом. В этом бледном свете помещение выглядело слегка зловеще. — Ау!
    Тишина. Пустота. И мерцающие, едва различимые огоньки на полу, прямо у меня под ногами.
    Я не стала гадать, что это. Я ушла… Просто ушла. Может, попробуй я разобраться, что это были за огни, всё дальнейшее сложилось бы иначе…
    Я никому не рассказала об этой внезапной темноте. Вернулась к себе, механически ответила что-то на вопросы Надеи, потом вместе с ней пошла на уроки. Ближе к рассвету, когда занятия закончились, мы вновь заглянули в Солярис. Я входила последней, затаив дыхание.
    Никакой тьмы. Только розовые закипи облаков, нежно-сливовые у вершин и густо-вишнёвые у самого основания. Пахло восходом: свежей, умытой, влажной травой, росистым воздухом, мятным ветром… Серебряный шар над входом светился едва-едва, медленно растворяясь в утренней дымке, а на всех предметах лежало хрустящее, золотисто-алое крошево солнечных искр.
    — Какао? — спросила Надея.
    — М?
    — Какао? Или чай?
    — О… Какао!
    На губах блуждала рассеянная улыбка; клонило в сон, тревоги накрыла мягкая пелена усталости. Я взяла с низенького стола чашку и обвела глазами Солярис: маленькие пышные клумбы неправильной формы, разбитые на всех горизонтальных поверхностях, пёстрые полосатые гамаки, бахрома на полках, уставленных цветочными горшками, снежными шарами и цветными флакончиками… Интересно, что в них?
    Наткнувшись взглядом на закопчённый чайник, кое-как пристроенный над крохотным очагом, мне в который раз показалось, что вещи здесь упорно хранят чьё-то присутствие: как будто хозяйка вышла, но так и не вернулась. Чайник вот скрипел и покипывал, но никак не закипал, а девчонки трогать его боялись — Надея утверждала, что он накрыт стазисом. Под тем же стазисом была серебряный шра над порогом — днём она мягко пульсировал, а в сумерках источала манящее жемчужное сияние.
    А главное — метла в углу, со сложным узором вдоль рукоятки и десятком ярких лент, привязанных между прутьями. Я уж было подумала — вдруг это та единственная, которая не будет подо мной брыкаться, — но Алина резко предупредила, что эту метлу лучше не трогать — никому, будь то хоть мастер Орей.
    — А что с ней такое? — настороженно поинтересовалась я, оглядывая загончик, в котором стояла летунья. Это был квадрат из невысоких жёрдочек, когда-то — тёмных, но теперь побелевших от были. — И чего ж вы тут даже пыль те протираете? Может, приберёмся?
    — Я же говорю — не трогай метлу. И загон тоже не трогай. Ты думаешь, мы не пробовали убрать пыль? Пытались! Да только тут едва всё не взорвалось!
    — Сдаётся мне, метла ждёт хозяйку, — усмехнулась я. Лица девчонок перекосились, а Надея ткнула меня локтем в бок. Я осеклась, а потом удивлённо и виновато спросила — почему-то шёпотом:
    — Что такое?
    — Она действительно ждёт хозяйку, — опустив глаза, ответила Инна. — По крайней мере, я думаю так. Я думаю, что эту комнату создала основательница Муравейника. Может быть, именно с неё и началась школа.
    — Так это, наверное, было так давно… Почему вы такие… — я щёлкнула пальцами, подбирая слово, — такие хмурые?
    — Потому что она ушла и так и не вернулась. Она сгинула в Полях Тумана. Мало кому такое пожелаешь, — произнесла Инна. — Кира, я не хочу говорить об этом.
    Беседа свернулась. Все мрачно разбрелись по углам, и только к самому отбою, когда шар над крыльцом засветился, рассыпая блеск и мягкое серебро, девчонки вновь повеселели. Что же, интересно, за Поля Тумана такие, и почему ведьмы, все, как одна, так остро среагировали на упоминание о них и о загадочной основательнице Муравейника? Я решила навестить библиотеку и посоветоваться на этот счёт с какой-нибудь летописью, и даже спросила у Надеи, где в школе находится книжная цитадель. Выяснилось неожиданное:
    — Библиотека? В смысле? В Муравейнике нет библиотеки.
    — Как это? В любой школе есть библиотека!
    — Здесь тебе не любая школа, — уязвлённо ответила соседка и отвернулась.
    Да что это такое! Что ни скажу сегодня — всё невпопад!
    — Надей, — тихо позвала я. — Извини. Я знаю, это всё из-за того, что я сегодня ляпнула в секретной комнате…
    — Да ладно… Ты ж не знала, — стушевалась она.
    — Ну так расскажи! Пожалуйста…
    — Тебе лучше Инна расскажет. Она одна читала легенду об Илмас.
    — Почему?..
    — Легенда на арамейском. Никто его не знает, почти во всех мирах этот язык утрачен. А у Инны он родной.
    — Вот как… А хотя бы кратко — о чём эта легенда? Тем более, Инна сказала, что не хочет об этом говорить…
    — Ну, легенду-то она расскажет. Можно попросить завтра, если хочешь.
    — Ещё бы! Заинтриговали вы меня со своими запретами, легендами…
    Надея не ответила. Я решила не допытываться больше и подождать завтрашней сходки в Солярисе.

Легенда об Илмас. Чёрное стекло

    Честно говоря, меня удивляло, как новые одноклассницы так быстро и так легко приняли меня в свою компанию. По опыту прошлых школ и бытия «новенькой» я ожидала, что меня будут, как минимум, сторониться, по крайней мере, в первое время. Но — ничего подобного! Я попала в отличную компанию, разве что старшие, старшие… общение с ними окупало всё везение с лихвой. То дёрнут за платье (что за детство!), то запустят заклятьем-шпилькой — аж вздрогнешь от крошечного укола. Не больно, конечно, но неприятно, согласитесь! И мне предстоит учиться вместе с ними…
    Одним словом, накануне «перехода» к старшим, я отправлялась в Солярис с особым чувством: во-первых, это был мой последний день в классе младших ведьм, а во-вторых — если верить Надее, Инна должна согласиться на уговоры и рассказать легенду об Илмас, каким-то образом связанную с тёмным прошлым Муравейника.
* * *
    Мы слегка запоздали — когда Надея, а следом за ней я влетели в секретную комнату (хотя вообще-то какая же она секретная, если туда смог войти Ингвар; и как он пробрался, интересно?!), там уже вовсю хозяйничали Сашка и компания: раскладывали кексы в резных, похожих на кувшинки салфетках, расставляли разномастные чашки, развешивали стеклянные фонари — в форме перевёрнутых желудей, внутри которых переливались листья, мелкие веточки, травинки и маленькие драгоценные камушки.
    — В честь чего такая нарядность?
    — Первонедельник осени, — улыбнулась Анна, выкладывая на салфетки прозрачные цветные монпансье. Какой-то праздник? Традиция? Памятная дата? Когда я же разберусь во всех нюансах этого удивительно мира?..
    — Есть такой обычай — праздновать завершение первой осенней недели. С сегодняшней полуночи месяц поворачивает на лёд, и этот вечер — последний тёплый остров до самой весны, — без труда угадав мои мысли, объяснила Надея. — Прости, что не сказала. Я всё забываю, что ты некоторых вещей пока не знаешь…
    — А как так вы все знаете об этом? Вы же не больше пары месяцев в Муравейнике! Как так?
    — Мы все — из волшебных миров. Там, где колдовство в порядке вещей. Так что нечему удивляться…
    Сашка, как всегда, демонстрировала дружелюбную прямоту. Я усмехнулась. Интересно, все солнечные ведьмы — такие же добродушные и прямолинейные? Совсем как солнечные лучи летним вечером.
    — А в чём суть праздника?
    — Это не совсем праздник. В этот день раньше собирали память о лете — ну, памятные вещицы, тёплые воспоминания, всё такое, — и зачаровывали на хранение. Клали в какую-нибудь большую банку…
    — Ну ты сказала — банку! Клали в специальный широкий сосуд, который потом, долгими зимними ночами, обогревал и освещал жилища.
    — Вот как…
    — Нам, конечно, обогревать тут ничего не нужно, у нас и так тепло. Особенно когда рядом такая буйная солнечная ведьма, — Инна искоса взглянула на Сашу, но развивать тему не стала. — Но от осенней меланхолии такая вещь спасает очень хорошо.
    — У кого, кстати, сосуд? — «Буйная солнечная ведьма» тряхнула кудрями и упёрла руки в боки: — Вообще-то травяные собирались его приготовить…
    Анна, травяная-лунная ведьма, кивнула:
    — Приготовили.
    Щёлкнула пальцами — и на столике посреди Соляриса, медленно вращаясь, обрисовался высокий цилиндр, похожий на огромную золотистую, прозрачную свечу.
    — Складывайте! — довольно велела Анна и первой стряхнула с тонкого запястья узкий тёмный браслет. Звеня листиками-подвесками, браслет упал внутрь цилиндра и тут же мягко засветился.
    Следом за Анной к столу подошла Алина и опустила внутрь бумажного журавлика из пожелтевшего блокнотного листка в клетку. Затем свой вклад — крупную янтарную бусину — внесла Ира, черноволосая смешливая ведьмочка, с которой мне пока не довелось встретиться с глазу на глаз, но заливистый хохот которой, казалось, звучал во всех углах и башнях Муравейника. Следующей была Надея: виновато покосившись на меня, она положила в цилиндр клубок оранжевой шерсти размером с мандарин.
    Дальше была моя очередь. О традиции заколдовывать склад летнего хлама я не знала и, соответственно, ничего особенного не припасла. Пришлось выходить из положения: я отстегнула от воротника брошку в виде ёжика с голубой шерстью, усыпанной бисерными желудями, ягодами-бусинками и цветами из мулине. Её мне подарила мама, но я не очень-то любила этого ежа — это был прощальный подарок незадолго до отъезда; тогда ведь я совершенно не представляла, куда еду… Ёж со всеми своими тёплыми лесными дарами отправился следом за клубком-мандарином, но не успел добраться до дна, как к горке мелочёвки присоединилась следующая вещица: колючая скорлупка от каштана, принадлежавшая Инне. За ней в цилиндр попали алый бархатный лоскуток, клепсидра песочных часов, пластмассовые клипсы (просто сбор бижутерии какой-то!), шнурки в дерзкую чёрно-рыжую полоску, медальон, украшенный крошечными бронзовыми завитками, календарь-переливашка, пачка мелков, выдранное из книги ляссе и карманный фонарик. Композицию увенчали широкие солнечные очки-бабочки.
    Мда. В металлолом это не сдашь.
    Сашка между тем вышла вперёд и принялась выделывать над «сосудом» пассы. Что ж, солнечная ведьма, солнечное колдовство против осенней хандры и зимнего холода — всё логично. Не хватает только хорового пения — и чтоб ещё все за руки взялись. Будет точь-в-точь секта.
    Разумеется, не успела я об этом подумать, как девчонки дружно затянули что-то тревожное, звонкое и вяжущее — как хурма, бубен и осенний золотой дождь одновременно. Кто-то сжал мою правую ладонь, чуть погодя в левую скользнули прохладные тонкие пальцы Надеи… Я и не заметила, как начала раскачиваться в такт песне, вслед за остальными, и подпевала, не зная слов…
    Цилиндр напитывался горячим золотом, мягкая желтизна становилась всё ярче, по гладкой грани побежали рыжие и сиреневые прожилки, похожие на ветвистые молнии. В Солярисе заметно потеплело, было почти жарко; я чувствовала, как по спине течёт пот. Пальцы Надеи стали горячими и влажными; мои, наверное, тоже.
    Я всё ждала, когда же будет кульминация — какая-нибудь особенно звонкая трель, или вспышка, или даже взрыв, а может быть, превращение золотого цилиндра в феникса или жар-птицу… Но не было ничего подобного. Свет постепенно сошёл на нет, пение стихло, а сосуд, вибрируя, соскользнул со стола и плавно опустился в руке Саше. Она улыбнулась, утомлённо и радостно, и тихонько произнесла:
    — Вот и всё. Получилось.
    И чуть не уронила цилиндр, вмиг потяжелевший и превратившийся в густо-золотой слиток, похожий на крупный самородок.
    — Точно получилось, — выдохнула Инна, и на этом ритуал был закончен. Что ж, посмотрим, на что сгодится этот сплав осенью и зимой…
* * *
    После ягодного чая с мятным печеньем и черничными маффинами я шепнула Надее:
    — У меня два вопроса. Первый: где вы взяли это супер-кексики? Второй: когда Инна будет рассказывать по Илмас?
    — Кексики с кухни, Оле отлично удаётся кулинарное колдовство, была бы печь. А легенда… Ну, спроси её.
    А я что? Я взяла и спросила.
    — Инн! Помнишь, вчера… я ляпнула кое-что невпопад. Вы простите меня, я не знала… Но мне так любопытно — что за история у Муравейника? Надея сказала, ты читала в оригинале легенду об Илмас. Можешь, пожалуйста, рассказать?..
    Инна поморщилась и с укором взглянула на Надею.
    — Болтушка.
    Надея пожала плечами:
    — Она спросила — я ответила. В чём тут большой секрет?
    — Нет секрета, но история грустная.
    — Давай-давай. Самое то, чтобы завершить Первонедельник.
    Кто-то пододвинул рассказчице пуфик, кто-то доилил чаю. Все расселись по диванам и гамакам; мы с Надеей устроились на пушистом пледе прямо на полу, Сашка плюхнулась на обширный, прогнувшийся под её весом пуф. Серебряный шар и фонарики-жёлуди, словно чувствуя наше настроение, притихли: свет сочился тусклый, сумеречный, с еловой искоркой — совсем как на лесной поляне…
    — Всё началось в Стеклянных горах — школа стоит ровно на их месте. В пещерах под хребтами добывали леонит, и не было прекрасней и интересней камня. Дороги из пещер вели на запад и на восток, осень приходила с юга, а лето надвигалось с севера зелёными ураганами и синими звёздами на небосклоне…
    Инна говорила напевно, негромко, глуховато. Вместо неё, худенькой сероволосой девчонки, возникла сказительница с надломленным голосом, с тысячью кос с вплетёнными в них колосьями, с глазами цвета летнего северного ветра. Заглядевшись, задумавшись, я пропустила вступление и пришла в себя, когда действие легенды уже стремительно разворачивалось на просторах мрачных Стеклянных рудников.
    — Дочь смотрителя рудников росла мудрой и своенравной. Говорила тихо — творила звонко. Голову склоняла смиренно, а делала на свой лад. И вот однажды, желая дочери спокойной доли, желая обуздать её бесстрашие и прямоту, отец сосватал её за доброго жениха — купца, мастера, красавца. Но у дочери, Илмас, другой был на уме и на сердце. Отец был непреклонен, и в ночь перед свадьбой она ушла из дому. Послали погоню: лошадиные копыта били о землю так, что дрожали своды леонитовых рудников. Илмас, завидев вдалеке облака пыли, поняла, в чём дело. Заплакала — не успела добежать до любимого! — и обратилась цветком. Слёзы её, долетев до земли, стали золотыми монетами, бутон распустился серебряным шаром, а пыльцу унесло горячим ветром в Поля Тумана…
    Я смотрела на сказительницу, а вокруг медленно вращалось время, поднимаясь серебристыми спиралями, вздымаясь конской гривой, донося тонкий запах мелких золотых цветов. Медленно поднимались густые полевые ветры, по правую руку звенела степь, грохотала погоня. По левую — вздымались стены Муравейника, росли башни, отстраивались залы. А посреди, там, где стояла я, — светил серебряный бутон и пульсировал ровным тёплым золотом прозрачный купол Соляриса.
    — Так это она? — шёпотом спросила я, с трепетом глядя на светящийся шар. — Он живой? Это Илмас?..
    — Да, — ответила Инна, и вмиг голос её потерял звон и глубину, цветные тени, пыль, цветы и степь развеялись, и вновь мы оказались в Солярисе сегодняшнем, а не том, каким он привиделся мне, каким был сотни лет назад…
    — Погоди-ка… Ты хочешь сказать, что школа появилась из этого вот шара?..
    — Это не я хочу сказать, это говорит легенда. А школа пошла от Соляриса, места, где вечное тепло и свет, где найдёт спасение ищущий.
    — А метла? — тихо спросила я, опустив голову. — Метла? И её хозяйка?..
    — Илмас была ведьмой, иначе как бы обратилась в цветок. Метла принадлежит ей — не пешком же она уходила от погони. Но пока светит шар — жива легенда, а пока жива память — жив и человек. Метла ждёт хозяйку.
    Я не нашлась, что ответить. Секрет был открыт, любопытство удовлетворено — но ни успокоения, ни удовлетворения это открытие не принесло. Только новые мысли и новую тревогу. Ах, секреты-секретики. Что до секретиков старших… Что ж. Может быть, мне предстояло постигнуть и их — раз уж меня собирались учить вместе с ними. И начать я должна была уже завтра.
    Поздно вечером, умывшись и наскоро перекусив, я распрощалась с Надеей и Сашей, кивнула остальным уже бывшим одноклассницам (даже не успела запомнить всех по именам!..) и побежала к кабинету госпожи Кодабры.
* * *
    Ни один класс школы не был похож на другой, в каждом было нечто хаотично-волшебное — и только комната, где проходили уроки Кодабры, была безупречно убрана, аккуратна и геометрически точна. Она походила на лабораторию или исследовательский центр: блестящие серебряные поверхности, стеклянные стены и полы, цветы в широких кашпо в простенках меж окон, гигантские карты в золотистых рамах… А уж вид из окна!.. Наверняка над ним поработала сама преподавательница стеклянного колдовства.
    Я не успела подробно изучить окрестности школы (да и когда бы?), но топографическим кретинизмом не страдала и точно помнила: с этой стороны должен быть лес и чуть поодаль — та самая тренировочная деревня, в которую старшие ходят колдовать уже не понарошку, а взаправду. Но вместо бурых осенних крон и дыма печных труб из окон Кодабры был виден город — да не просто город, а старинный сказочный городок. Он лежал за окном как на ладони: крупные камни мощёной мостовой, крендель-вывеска булочной, кирпичики домов, вычурные завитки перил… Мне показалось, что я слышу даже звуки и запахи по ту сторону стекла, как будто его не было вовсе: стук копыт, мягкий стрекот колёс, шум с рыночной площади, жестяной скрип флигеля, аромат булочек из пекарни, запах дёгтя и мокрой мостовой…
    Всё волшебство разрушила, разумеется, Нора.
    — Ки-и-ра… А вот и моя маленькая бывшая соседка, — протянул голос, который сложно было забыть.
    Так случилось, что тех пор, как я случайно перепачкала Нору, мы с ней не сталкивались. И когда Кодабра сказала, что на занятия я буду ходить вместе со старшими, я вовсе не подумала о том, что среди них будет и Нора — совсем позабыла… Мда. Неприятное открытые. Но я решила, что там этой белобрысой мадемуазель ещё один шанс, и не стала откликаться на голос.
    — Знаете, эта деточка едва не полезла на меня с кулаками, как только попала в школу. Решила, что я её разыгрываю. Что это всё шуточки — колдовство и всё прочее.
    Кто-то засмеялся, но не особенно весело. Наверняка Нора уже рассказывала об этом своим подпевалам, и теперь заново разыгрывала представление, специально чтобы раздраконить меня. Вот бы сюда Пыхалку. Он бы им задал, наверное. Интересно, где мой дракон сейчас?.. Хотя какой он «мой» — гуляет по школе сам по себе…
    А прима, меж тем, умолкать не собиралась:
    — Эй, малявочка, ты оглохла? Или никто так и не снял моё заклятье?
    — Руки у тебя ещё коротки, чтоб меня проклинать, — выпалила я, не успев прикусить язык. Если тут и были у кого короткие руки, так это, к сожалению, у меня. И пока в классе не появится Кодабра, сила, как грубая, так и колдовская, явно на стороне этой кучки…
    — Ты что-то вякнула, малявочка? Говорят, ты уже успела подпалить барбарисовую поляну?
    — А ты, видно, только платочек свой подпалить и можешь!
    Увы, я не мастер сходу придумывать меткие фразы, особенно когда злюсь. Вот и сказала, что на язык пришло… Ох, не надо, не надо дразнить Нору, сама понимаю, но не молчать же!
    — А как с первой тенью встретилась, — игнорируя мои слова, продолжала она, — так и сразу в кусты?
    — Из кустов, — тихонько поправила я, примериваясь, куда, в случае чего, зарядить огоньком. Нора неторопливо поднялась из-за стола и расправила юбку. Двое девчонок встали следом за ней.
    «Ну чего она на меня взъелась?» — с тоской подумала я.
    Нора и припевалы приближались. Боюсь, если дело дойдёт до стычки, униженной и оскорблённой останется никак не она… Я попробовала свети всё на мирные рельсы.
    — Чего тебе? — миролюбиво поигрывая огоньком в ладонях, поинтересовалась я.
    — Малявочка умеет разговаривать, — рассмеялась Нора. — Таким, как ты, недоверчивым нескладёхам, лучше бы помолчать…
    — Ты ей льстишь, Нора. Какая она нескладёха? Она толстуха, вот её ни одна метла и не слушается.
    Ну, уж этого я стерпеть не могла. Пожалуй, тринадцать лет — тот возраст, когда относишься к своей внешности максимально болезненно.
    Я швырнула огнём в Норину подругу.
    Видела, как у той округлились глаза и рот раскрылся в визге. А потом между ней и сотворённым мной огоньком натянулась плотная тонкая плёнка, похожая на кусочек старой пластинки для граммофона, — у бабушки в шкафу хранилась целая стопка таких.
    И эта пластинка поглотила огонь. Покачнулась в воздухе и медленно спланировала прямо в руки госпоже Кодабре.
    — Ни дня без драки, — констатировала та. — А ведь даже пилоты сцепляются реже. Нора, приведи Алю в порядок. Кира, ещё раз без разрешения зажжёшь огонь в моём кабинете — получишь стаканчик забвения и билет до дома. Хватит петушиться. Пока ты ведьма, а не базарная торговка, которая творит колдовство на продажу.
    Я почувствовала, как горят щёки. Тем не менее демонстративно прошла к первой парте и уселась с прямой спиной, словно аршин проглотила. Нора куда-то увела свою подругу, Алю, — может быть, к зеркалу: у той от страха волосы стали дыбом. Но ещё две девушки из её свиты остались в классе. При Кодабре они не могли пакостить в открытую, но до меня долетал гнусный шепоток.
    — Расселась, как царица, а сама пигалица.
    — Царица-пигалица.
    — Мелочь пузатая.
    — Ведьмочка-недомерочка.
    — Ме…
    В общем, я перестала обращать внимание.
    Кабинет потихоньку наполнялся — входили Норины одноклассницы, и почти каждая считала своим долгом поглазеть на меня. Я, само собой, была тут же шёпотом представлена классу как «пигалица пузатая». Хотелось исчезнуть куда-нибудь далеко-далеко. Например, в свой класс, где были госпожа Ирина, мастер Клёён, всегда весёлая Надея, бодрая и уютная Сашка, остальные девчонки… Даже манерная Алина, которая была совершенно безобидна по сравнению с Норой… Которая, легка на помине, вместе с Алей вернулась в класс.
    Я сидела, упрямо вперившись в стеклянную доску, сквозь которую просвечивала стена. Конечно, в старинный город за окнами смотреть интересней, но если я сейчас повернусь, они все увидят, что нос у меня покраснел, щёки пылают, а глаза алые, как у заплаканного кролика. Что же такое произошло? Почему они все ополчились против меня? За что?!
    Наконец Кодабра подняла голову от стопки тетрадей (вот как будто ничего не слышала, не замечала!) и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
    — Сегодня у нас гостья из младшего класса, Кира Ольха. Она будет присутствовать и на следующих уроках.
    Потом она поглядела прямо на меня и холодно попросила:
    — Кира, создай, пожалуйста, стекло. Что-нибудь простенькое.
    Неужели и она на меня злится? Я уставилась на Кодабру. Из глаз текли обиженные, бессильные слёзы. Создать стекло? Она вообще о чём?.. Подчиняясь её взгляду, я вышла к стеклянной доске. И встала, чувствуя себя дура дурой. Она что, хочет выставить меня ещё большей идиоткой перед этими вычурными старшими?
    — Ну? — поторопила учительница.
    И что я должна была сделать? Это не то что выйти к доске, не зная урока. Это как в пятом классе, например, на химию прийти или на физику — совсем не в теме!
    — Что я должна сделать? — тихонько спросила я.
    — Создать стекло, — повторила Кодабра без всякого раздражения. — Давай, Кира.
    Создать стекло. Куда я попала-то… Что за стекло, какое?..
    Создать стекло.
    Что может быть проще. Ну я взяла и создала.
    Оно зависло посреди класса — точно там, где я его представила. Чёрное, квадратное, с серебряной искрой по каёмке. Похожее на зеркальце, которое когда-то было у мамы.
    Хотели от меня стекло — получайте. Только что ж вы все так всполошились?
    В зеркале мелькнула тень.
    «Иди сюда».
    За стеклянными стенами резко стемнело. Из города дунул горький ветер. Старшие затихли. Я посмотрела на госпожу Кодабру…
    «Иди сюда».
    — Иди сюда, — послушно повторила я. И тут посыпалось…
    Наверное, она вскинула руку за какой-то миг до того, как из стекла вырвалась тень. Она полетела на нас — затхлая, ледяная, огромная… Кодабра выставила вперёд ладонь, и тень оплело серебряной сеткой: она рухнула, но не рассыпалась, не исчезла. А Кодабра вдруг опустилась на стул, глянула на меня пронзительным горячим взглядом и…
    Высокая тень шагнула то ли из неё, то ли сквозь её тело. Поднялась, расправив паутинно-серые складки плаща, склонила голову, опоясанную тонким обручем.
    — Здравствуй, Кира.
    И двинулась на меня.
    Не знаю, как у меня хватило смелости — может быть, я вовсе не думала о смелости в тот миг, а только о том, что надо смять, убрать созданное мною стекло. С ним пропадёт и тень…
    Я бросилась вперёд, прямо под ноги дымному силуэту, и успела на ходу схватить своё чёрное «зеркало», так похожее на мамину пудреницу. Схватила, покатилась кубарем, стекло выскользнуло из пальцев и хрустнуло, а я ударилась головой об стол Кодабры. Но всё-таки сразу обернулась. И не увидела тени. Но старших тоже не увидела — вместо них у окна застыло пятеро дряхлых, сероволосых старух. А парты, шкафы и пол были покрыты слоем пыли толщиной с мой старый учебник математики…
    Я с усилием повернулась, чтобы отыскать взглядом Кодабру. Она сидела за своим столом как ни в чём не было. Вот разве что только не дышала совсем.
    Она умерла?..
    Что я натворила! Что происходит? Кто была эта тень?!
    Я услышала страшный хохот, и голова чуть не разорвалась изнутри. Кто-то говорил мне: всё правильно, Кира. Ты сделала всё верно, девочка моя. Жду тебя. Жду… Кто-то говорил мне это. Кто-то говорил во мне. Говорил моими губами.
    Король Эхогорт.

Муравейник в осаде

    — Твоё стекло было входом в мир теней. Они называют его Чёрным Миром. Нам уже не попасть туда сквозь осколки. Но тени хлынут к нам, как только поймут, что в стекле ещё осталось твоё колдовство.
    Ирина села рядом и обняла меня за плечи. В моих руках появился стакан воды. Держать его было трудно: ладони дрожали и были скользкими от крови из-за осколков.
    — Но ведь я разбила его.
    — Звон стекла отпугнул тени, — кивнула Ирина. — Пока на сколах не погасла амальгама, они не посмеют подойти близко. Но когда осколки потемнеют, путь будет открыт.
    Я уставилась на блестящую стеклянную крошку.
    — Зачем им это?
    — Мы заперли их в Чёрном Мире, укрыв его зеркалами. Прежде тени свободно парили всюду, во всех мирах, в вечных сумерках. После битвы при Волчьем ручье их загнали в зеркальную ловушку. Уже много лет они жаждут вырваться.
    — Кому понравится сидеть взаперти, — буркнула я.
    — До тебя никто не собирался по доброй воле создать стекло, ведущее в их мир. А ты создала.
    — Госпожа Кодабра сама меня попросила!
    — Нет. Её заставил король Эхогорт.
    Я вздрогнула, выронив стакан. Брызги попали на тёмную мантию госпожи Ирины — лиловый бархат покрылся мелкими неровными пятнами. По комнате заметались багровые блики.
    Кодабру заставил Эхогорт. Что это значит?!
    Всё шло кругом. В виска́х словно гремел сухой горох. Было очень, очень холодно.
    — Что теперь делать?..
    — Ждать, пока вернётся госпожа Кодабра.
    — Она не умерла? — прошептала я. — Она же не дышит!
    — Жива. Пока, — мрачно ответила госпожа Ирина. — Она там, в переходе. Ждёт, когда покажутся первые тени. Она даст нам знак. У нас будет несколько часов, чтобы подготовиться… Чтобы защитить учеников.
    — А что со старшими? — вспомнила я группку седых старух у окна. — Это тоже я… тоже из-за стекла?.. Состарились?..
    Вопросы теснились в голове, и я боялась, что она просто лопнет. Болел ушибленный лоб и саднили израненные ладони; в ушах звенело.
    — Всё вернётся, если сотворённое стекло исчезнет, — откликнулась Ирина.
    — Как мне убрать его? — едва не плача, спросила я. В её молчании было что-то жуткое, что-то оттуда, из мира теней…
    — Тебе — никак. Должно исчезнуть твоё колдовство. Для этого мы и ждём госпожу Кодабру. Только она может лишить тебя твоей колдовской сущности.
    — Лишить?.. — пролепетала я. — Зачем?..
    — Чтобы стекло, которое ты сотворила, и его осколки остались всего лишь стеклом и осколками. Чтобы из них ушла магия перехода. Чтобы ни одна тень не смогла сюда прорваться.
    Что-то ударило в окно. Я резко обернулась и успела увидеть отпечаток перекошенного, нечеловеческого лица. Он растаял, как след дыхания на стекле, но ещё долго стоял перед моим мысленным взором.
    — Они пытаются пробиться, — задумчиво и отстранённо произнесла госпожа Ирина. — Тени. Все тени, какие есть в этом мире. Они чувствуют, их братья близко… Они ждут.
    И вдруг она вздрогнула — так, что я испуганно вцепилась в её руку.
    — Госпожа Ирина! Что… В чём дело?
    — Он забрал старших.
    — Что?..
    — Он забрал старших. Только что. Прежде, в кабинете Кодабры, он забрал их годы. А теперь — забрал души… затянул в мир теней.
    Я задохнулась от ужаса, не в силах вымолвить ни слова.
    Ирина подошла к окну. Я хотела встать следом за ней, но не смогла пересилить ни страх, ни слабость. Кто-то смеялся в моей голове. За окном, далеко за лесом, алела деревня.
    Алела?
    Я наконец сообразила, что за алые блики метались по комнате.
    — Они подожгли деревню?
    — И лес. Купол вокруг Муравейника пал. Последний оплот защиты — стены. Не выходи из школы, Кира. Один шаг — и это конец.
    — Давайте… давайте я наоборот выйду к ним! — отчаянно предложила я, прекрасно понимая, что ни за что не отважусь на это. — И… если они схватят меня… моё колдовство на стёклах пропадёт?
    — Нет. Тени разорвут тебя, но твоя колдовская сила не исчезнет. Хотя… — она обернулась и пристально поглядела на меня. — Кира. Не прячь глаза. Посмотри на меня. Пожалуйста.
    Я обречённо подняла на неё глаза. И услышала то, чего так боялась.
    — Он в тебе.
    — Он… слышит нас? — прошептала я, едва владея собой. Хотелось вскочить и бежать, бежать прочь, в нашу маленькую, общую с Надеей комнату, где я только успела разложить вещи, а лучше — её дальше, забиться на чердак башни, где теням меня не достать. Или — домой, домой, и забыть всё это, как страшный сон…
    — Сейчас — нет. Он слышит, видит и чувствует то же, что и ты, только когда ты не испытываешь сильных эмоций. Сейчас ты боишься, и для него страх скрывает всё остальное. Но в глубине твоих глаз я вижу его тень…
    Я зажмурилась, сдерживая слёзы. Ну что со мной не так? Почему он выбрал меня? А всё было так здорово… так хорошо!.. Муравейник… колдовство… уроки…
    Ирина говорила мне что-то. Я не слушала. Мне хотелось плакать, плакать, плакать… Вдруг она резко встряхнула меня за плечи.
    — Кира! Ты слышишь меня? Это важно! Это очень важно! Они прорвали внешнюю защиту, они вот-вот явятся изнутри, из твоего стекла! У нас мало времени, милая. Слушай меня! Ты должна постоянно — слышишь? Постоянно! — испытывать сильное чувство. Страх, тревогу, радость, волнение — что угодно, иначе он увидит, что происходит вокруг тебя, сможет использовать тебя, чтобы явиться сюда!
    — Как использовал госпожу Кодабру?
    — Да! До тех пор, пока ты в этом мире и пока в тебе есть колдовство, ты не должна допустить его сюда!
    — Что мне делать? Ждать и бояться?.. Но что ещё? Я не могу бездействовать!
    — Мы должны дождаться Кодабру, — непреклонно пробормотала Ирина, отвечая скорее своим мыслям, чем мне. — А пока — собрать всех в башне, в Зале Витражей…
    — Мне тоже нужно быть там?
    — Да. Пока — да. Но держись в стороне. И если ты почувствуешь, что он рядом, что ты не можешь его удержать…
    — Бежать?
    — Нет. Нет, Кира, это бессмысленно… Иди к нему навстречу. Лучше столкнуться с ним в переходе, там, где ещё близок мир теней, там, где он ещё не обрёл плоти…
    Я наконец расплакалась; может быть, от страха. Может быть, Ирина нарочно хотела напугать меня, что поделать. Я была уверена, что учителя всегда смогут прийти на помощь. Но случаются времена, когда им приходится не успокаивать, а отрезвлять. Чтобы мы не наделали ещё больших глупостей…
    — Идём, — велела она, протягивая мне руку.
    — А где Надея? И остальные?
    — На уроках. В кабинетах. Мы не говорили ни о чём ученикам. И не будем — пока все не соберутся под защитой зала. Если объявить сейчас, начнётся паника. Тени — это страх неизвестности, Кира. Когда ты знаешь обо всём ясно, то без страха глядишь даже в средоточие тьмы.
    Отсутствующий взгляд, тихий и мрачный голос — госпожа Ирина была глубоко, глубоко в своих мыслях. Кивнув неведомо чему, она встряхнула головой и сжала мою руку.
    — Соберём всех в Витраже. А потом… потом я расскажу им обо всём.
    Она рывком поставила меня на ноги, и я поспешила за ней — по переходам, комнатам и коридорам, из углов которых наползали тени, а за окнами сгущалась тьма.
    Полчаса спустя школа перестала быть оазисом пёстрого колдовства.
    Крепость среди факела леса, крепость в кольце теней. Школа была в осаде.
* * *
    Я устроилась у самого входа в Витражный Зал.
    С улицы тянуло холодом и влагой. Не нужно было принюхиваться, чтобы различить запах плесени и — внушающий хоть какую-то надежду — аромат мокрой осенней листвы. За стенами Муравейника хлестал ледяной дождь, и в башню били молнии. Пожар в лесу потух. Старшие — те, кто не успел зайти в кабинет к Кодабре, когда всё закрутилось, — шептались:
    — Теням проще в сумерках, потому и дождь. Пожар кончился, и из-за туч темнее…
    Над моим ухом захлопали крылья. Я подняла тяжёлую, словно чугунную голову. Конечно же, это был верный Пыхалка… Но что с ним случилось? Он стал каким-то фиолетово- синим, почти чёрным. Янтарные глаза полузакрыты и совсем не блестят, даже пушок на голове, всегда стоявший торчком, поник…
    — Пых? Ты чего?.. — тихонько спросила я, сдерживая слёзы. — Как себя чувствуешь?
    Он потёрся о мой лоб своим прохладным носом (надо же… даже похолодел, а ведь был таким горячущим!) и уселся на плече.
    — Тоскуешь по солнцу?
    Дракончик утвердительно кивнул.
    — Так, может быть, станешь мышкой? Сразу полегче будет. Мыши же любят сумрак…
    Пыхалка поднял головку и просительно заглянул мне в глаза.
    — Прости, дружок, ничего я для тебя не припасла…
    Не особенно церемонясь, Пых ущипнул меня за ухо. Я горько вздохнула.
    — И ты туда же. Всем я теперь не нравлюсь…
    И всё-таки его появление немного взбодрило. Хорошо, когда рядом хоть одно дружественное существо… Поглаживая дракона и упиваясь страданиями, я даже не заметила, как рядом присела Инна.
    — Ой. Инн… Привет. Шла бы ты лучше к огню…
    — Да, сейчас пойду. Только… Ты знаешь, почему он почернел? — спросила бывшая одноклассница, кивая на дракона.
    — Почему?
    Голос у меня звучал до того затравленно, что самой было тошно.
    — Вытягивает негатив. Ты посиди с ним, но недолго… А то так и умрёт.
    — Как?!
    — Драконы очень преданные фамилиары. Если ты не попросишь его уйти, он будет с тобой до последнего. Будет высасывать из тебя тёмные мысли, делиться своим теплом. Но они ведь гораздо меньше нас… Не так-то много им надо, чтобы переполниться тьмой.
    Я испуганно сжала дракошу, и он пискнул.
    — Прости… Спасибо, Инна. Наверное, тебе тоже не стоит долго со мной сидеть. А то вдруг и ты… переполнишься. Спасибо… Я отпущу его.
    Инна кивнула и отошла. Я сняла Пыхалку с плеча и погладила по чёрно-серебристому гребню.
    — Дружок. Лети в зал. Там теплей… Я тебя разыщу, когда всё закончится, хорошо? Не мёрзни рядом со мной.
    Он послушался сразу — только грустно фыркнул и снова потёрся лбом о мою руку. А потом мышью взмыл под самые своды Зала Витражей — и затерялся среди стеклянных мозаек и отражений туч.
* * *
    Сколько прошло времени?.. Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и старалась не глядеть в сторону очага, полыхавшего в самом центре.
    В этом зале ученицы делали наброски и заготовки для будущих стёкол. Никто не создавал их так, как я, — махом и наобум. Ведьмы заранее изучали мир, в который собирались создать коридор, намечали на стекле контур витражной краской, продумывали, в какое время, в какое место будет вести стекло… Эта работа занимала не одну неделю, а заготовка-витраж требовал особенно тщательной проработки: лишняя линия — и на другом конце перехода окажется совершенно иное место.
    Как я вообще умудрилась создать стекло без всего этого? Хотя чему удивляться, если мою руку направлял сам король Чёрного Мира. Как пафосно звучит — словно строчка из мрачного фэнтези. Неужели это происходит со мной?..
    Я поёжилась и, позабывшись, обернулась к очагу. Ведьмы укладывались спать: кто-то из учителей создал у огня гору подушек и одеял. Девчонки разбирали её и устраивались, стараясь не отходить от очага слишком далеко. Кутались в пледы, укладывались на подушки… Я заметила небольшое оживление в стайке старших: что-то у них не ладилось, уж очень они копошились. В ту же минуту по залу пошёл запах палёной шерсти. Наконец кто-то из девчонок отошёл вбок, и я сообразила: это возится со своим пледом Анка. Кажется, умудрилась поджечь его от пламени очага… Вот ведь излом да вывих, права Надея. Да только кто бы говорил… Настоящая горе-ведьма здесь я, это уж точно.
    …Интересно, а где все пилоты и защитники? Все мальчишки, имею в виду?
    Я вспомнила костёр, разведённый мастером Клёёном на барбарисовой поляне. Всё было так просто и радостно в тот первый день. И было это меньше недели назад… Как всё могло встать с ног на голову всего за какие-то сутки? Из мрачного сырого сегодня прежние деньки виделись такими славными. Меня и вправду напрягала Нора? Серьёзно? Было бы из-за чего переживать…
    В центре зала случилась небольшая потасовка: кто-то не поделил место. Конечно, кому хочется идти в тёмные углы, к стенам, вдоль которых в обычные дни зеленеют воздушные невесомые гирлянды, вьётся садовая земляника и цветут папоротники, а теперь — стыло и черно, так, что без свечи не разглядишь своей руки? Никому, само собой. Никому, кроме бестолковой одинокой Киры, страшной опасности для всех, кто собрался в этом зале…
    Хорошенький пикник я им устроила. Вместо долгожданного веселья на поляне — жуткая ночь в Витраже…
    Кто-то подошёл ко мне и тронул за плечо. Я услышала, как меня позвали по имени — почти шёпотом. Угадать, кто пришёл, по голосу я не смогла, и потому загадала: если это Ирина, всё закончится хорошо. Жаль, правда, что я так и не побывала ни на одном её уроке…
    — Кир.
    Я обернулась. Рядом со мной, держа под мышкой свёрнутое сиреневое одеяло, стояла Надея. Увидев, что я пошевелилась, она опустилась рядом и протянула одеяло мне:
    — Возьми. Мёрзнешь тут.
    — Спасибо, — пробормотала я, обнаружив, что из-за долгого молчания голос стал каким-то сиплым, как будто шершавым.
    — Бери, бери, — велела Надея, но, видя, что я не собираюсь двигаться, сама расправила одеяло и набросила мне на плечи. Только тут я поняла, как замёрзла. По телу разлилось чудеснейшее тепло, мне сразу стало лучше, и даже тёмные мысли отступили. Так недолго и разомлеть… уснуть… Но так хорошо… Ну, ещё секундочку… чуть-чуть в тепле…
    Я резко сбросила одеяло. Тело взбунтовалось: верни тепло! В ответ, не без странного злорадства, я представила себе тени и их короля. Сонную дремоту сняло, как рукой.
    Не могу я наслаждаться тёплым блаженством. Если я задремлю, он запросто подкараулит меня во сне, и тогда — никакой надежды…
    Тоска. Ожидание. Долгое, тупое ожидание.
    Куда запропастилась Кодабра? Скорее бы вернулась и отобрала у меня эту несчастную колдовскую сущность. В первую минуту, когда госпожа Ирина объяснила, что без этого тени не остановить, я испугалась, отчаялась, впала в ярость! Но сейчас, понимая неизбежность, только тупо желала: поскорее бы… Это бесконечное бдение на краю осаждённого тенями зала, сырость, тьма, невозможность подойти к огню и забыться сном…
    — Прости меня, Надея, — с трудом вспоминая, что она ни в чём не виновата и ничего не знает, пробормотала я. Надо объяснить ей… а то обидится… — Забери одеяло. Нельзя…
    — В смысле — нельзя? — прошептала она, а потом приникла ко мне и отчаянно зашептала: — Это тоже из-за него, да?.. Госпожа Ирина рассказала нам с Сашкой про тебя… про Эхогорта… Сказала, ты поэтому и сидишь тут… Чтобы он не застал нас врасплох, если… если явится.
    — Да, — безучастно ответила я. — Из-за него. Если согреюсь, то усну и прокараулю.
    В светло-карих, ореховых глазах Надеи плескался ужас. Я попыталась улыбнуться.
    — Ты не переживай. Иди в тепло. Всё будет хорошо, Надея.
    — Это волшебная фраза, — на полном серьёзе произнесла она. Стянула с запястья одну из фенечек и протянула мне: — А это — волшебный браслет. Возьми, пожалуйста.
    Я со вздохом протянула руку. Спорить не хотелось. Хотелось только, чтобы она скорее ушла. Меня тяготила необходимость слушать и отвечать. Гораздо проще было наедине со своими мыслями — так я могла держать под контролем то, что чувствую, могла накручивать себя, не давая успокоиться, и, значит, отодвигая тот миг, когда Эхогорт сможет ворваться в Муравейник…
    Муравейник. Муравейник… Слово вспыхивало и разлеталось чёрными бабочками.
    Надея накинула браслет мне на руку и завязала кончики. Вздохнула. Посидела со мной ещё минутку, а потом ушла, но одеяло всё-таки оставила. Глупышка… Хотя — она же не знает, наверное, про то, что страх, как и холод, — это моя защита…
* * *
    В самый тёмный час очаг обернулся широким оранжевым шаром с жёлто-серебряным пламенем, экономно пылающим внутри. Шар поддерживали все находившиеся в зале учителя и кое-что из старших. Но их силы были небесконечны, шар бледнел и медленно, неумолимо уменьшался. К рассвету он был размером с некрупный грейпфрут.
    Сонные ведьмы поднимали головы, перебирались поближе, сжимали круг, но, как ни старались учителя поддерживать свет, вскоре шар стал совсем бледным. Я видела, как, обтекая меня, внутрь сочились тени. Если раньше размытая туманная граница колыхалась у самого входа в зал, то теперь она волнами накатывала на горшки с цветами, на почерневшие листья папоротника… Листва, до этого тёмными силуэтами дрожавшая в воздухе, теперь чернела и опадала, словно замороженная властной, беспощадной стужей.
    К восходу в зале уже не было спящих, а небо совершенно затянуло тучами. В воздухе висел привкус гари, во рту было горько и солоно. Постоянно хотелось пить. В ночь осады я не сомкнула глаз и теперь клевала носом, с трудом одолевая дремоту. Страха не было, было только оцепенение и прежнее жгучее желание: скорее, скорее бы всё закончилось.
    Я удивлялась, как король до сих пор не явился. Видимо, оцепенение спасало не хуже страха, я старалась только балансировать на этой грани яви и сна. Мне представлялась туманная тропинка, по сторонам которой мокли чёрные блестящие камни, а за зарослями виднелся маленький белый одноэтажный дом… Сон? Предсказание? Случайное воспоминание или картинка из прошлого? Не знаю.
    На тропе к дверям Витража заскрипел гравий. За спиной легли лёгкие шаги. Я знала: это король. Он явился в мой сон и сейчас, вот-вот, сумеет попасть в Муравейник… Но во сне случаются разные чудеса, иногда — ещё чудесней, чем в обыкновенной колдовской школе. И поэтому во сне всё было ясно и просто: я знала, как победить его. Подождав, пока шаги приблизятся, я бесстрашно развернулась, выставила вперёд руку…
    Кто-то перехватил мою ладонь и резко согнул пальцы в кулак. От боли я проснулась.
    — Не нужно создавать лишних стёкол, Кира. И так достаточно, — спокойно произнесла Кодабра, отпуская мою руку. — Ты не заставишь короля убраться обратно в Чёрный Мир одним лишь новым стеклом.
    Я вгляделась в её лицо — осунувшееся и постаревшее, очень усталое, как будто она не спала тысячу лет, — и бросилась ей на шею.
    — Вы живы… Я думала, что убила вас!
    Как и госпожа Ирина, она не пыталась меня успокоить. И всё-таки легонько погладила по спине. А потом отстранилась и произнесла:
    — Я только что вернулась из перехода. Подлатала наш конец, но вряд ли надолго. Тени будут здесь к утру, Эхогорт настроен решительно. Давно у них не было случая вернуться во все миры. Прорвавшись, они заполонят мир Муравейника, а за ним хлынут во все остальные… Есть только один способ прекратить это. Ты знаешь. Ты должна отказаться от своей силы.
    — Я знаю, — прошептала я. И, разрывая оцепенение, что-то горячо и яростно взорвалось внутри. Отказаться? От колдовства, от того, чем владею всего несколько дней? Отказаться от этого чуда, от теней в театре, от колдовских ягод на лесных полянах, от фейерверков над черепичными крышами по щелчку пальцев, от волшебных шипучек и новых подруг, рыжего пилота и магических книг, трав, рун, древних сказок?
    — Если колдун отрекается от своей силы, всё навеянное им колдовство исчезает. Только так можно отогнать тени и бесповоротно истребить созданное тобой чёрное стекло и его осколки.
    Как будто требовалось это повторять.
    Да, Ирина уже объяснила мне всё. Но… Госпожа Ирина — мягкая, спокойная и терпеливая… Может быть, из-за этого я воспринимала её слова как сказку. Как что-то страшное, но обязательно с добрым концом. И все эти часы, что я сидела у входа в зал, — казалось, что это случится не со мной, а если и со мной, то ещё нескоро, а где-то далеко-далеко…
    — Кира. Ты должна сделать это сама. Я могу только помочь.
    — Госпожа Ирина сказала, что вы способны лишить меня колдовской сущности…
    Гроза Муравейника, первая после ректора, строгая и принципиальная преподавательница колдовских стёкол, отвела глаза. А потом произнесла — чуть слышно:
    — Да. Я могу. Но это не поможет снять твоё колдовство со стекла. Ты должна решиться на это сама. Ты должна сама отречься от колдовства! И оно развеется, как ненужная вещь. Исчезает в небытии.
    Исчезнет в небытии. Слова звенели, как хрустальные колокольчики, только смысл у них — как утюг; как обухом по голове…
    За спиной вновь послышались шаги, и я, неисправимая оптимистка, всё-таки загадала ещё раз: если это госпожа Ирина, всё будет хоро…
    — Госпожа Кодабра, позвольте нам с Кирой сходить в башню к мастеру Орею. Вдруг он всё-таки сможет…
    Я обернулась и жалко улыбнулась Ингвару, благодаря за попытку спасти. Но всё безнадёжно, безнадёжно, рыжий мальчик… Надо же — в минуту, когда я вот-вот должна была лишиться своего колдовства, частички себя, — ко мне пришёл именно он.
    Но Кодабра кивнула! Кивнула! У меня, должно быть, глаза полезли на лоб.
    — Госпожа Кодабра…
    — Идите. Ингвар, идите! Но если ничего не выйдет, к утру Кира должна быть здесь, рядом со мной. Я помогу ей… расстаться с колдовством. Иначе — тень.
    Ингвар молча кивнул и взял меня за руку. Искорка согрела ледяные пальцы. А потом пилот полетел прямо в сердце столпившихся у порога теней, увлекая меня за собой, рассекая темноту пламенеющими рыжими волосами.

Сердце башни

    Я часто слышала о том, что магические школы — средоточия колдовства, оплоты магии и защиты. А главные башни школ — их сердцевины. Не выбивалась из этого правила и главная башня Муравейника — она тоже была стержнем школы и всего здешнего мира. Впрочем, ничего удивительного: здесь так много тех, кто умеет колдовать, — ведьмы, защитники, пилоты, учителя…
    Школа была сердцем мира, а башня была сердцем школы — именно поэтому ректор не мог покинуть её в такой час. Витражный Зал был надёжной защитой для учеников, но если покачнутся стены башни, искать убежища будет негде. Муравейник, а следом за ним весь этот мир сойдут в тень, превратятся в бесправных подданных короля Эхогорта…
    Примерно об этом говорил Ингвар по пути в к мастеру Орею — ректору школы и главному защитнику башни. Я могла бы обойтись и без этих знаний, Ингвар прекрасно это понимал — и всё равно рассказывал. Может, хотел отвлечь от пугающих мыслей. А может быть, наоборот… Не знаю.
    Мы мчались по плывущим коридорам, разбрасывая искры от мощного двойного огня. У Ингвара, опытного пилота, пламя было белым, ярким и ровным, у меня — дёрганым и испуганным, зато фантастически радужным: алым, золотым, лиловым, рыжим с проблесками чёрного серебра — как хвост жар-птицы… Наверное, в этом хаосе цветов отражалось всё моё смятение.
    Огни дробились в тысячах зеркал, которыми учителя обратили все школьные стены. Ослеплённые тени шарахались из-под ног, выбивая фонтаны каменной крошки, но за нашими спинами мгновенно смыкалась ледяной туманной стеной. Я страшно продрогла, и только моя рука, сжимавшая ладонь Ингвара, пылала — как и щёки, наверное.
    Коридоры сужались, от стен наползала жемчужная паутина, и в конце концов нам пришлось бежать друг за другом гуськом: Ингвар рассекал темноту своим белым огнём, а я подпрыгивала следом, вцепившись в его протянутую руку мёртвой хваткой…
    — Ингвар, — задыхаясь, крикнула я. — Ингвар! Ещё далеко?
    В одиночку я бы давно запуталась в переплетении коридоров. Они ветвились, отражались, кружились… Чем ближе мы были к центру башни, тем больше коридоры напоминали даже не лабиринт, а скользкую, узкую и гулкую раковину улитки. Пол ходил ходуном, лестницы непредсказуемо сновали вверх и вниз, по стенам скользил липкий блеск, а из темноты тут и там выныривали новые повороты и окованные скобами двери. Башня словно оживала, обволакивая нас своими загадками, завывая, маня…
    — Близко, — перекрывая ветер и грохот, откликнулся Ингвар. — Слышишь? Молнии бьют в шпиль! Мы почти… почти в сердце башни…
    В голове всё окончательно смешалось. Было одновременно жутко и весело: мы неслись в гущу теней, разрезая визжащие сумерки, в случае неудачи меня ждало забвение, или, хуже того — весь мир ждало порабощение тенями. Но рядом со мной — и это добавляло тревожного предвкушения! — был тот, кто был так симпатичен, но кому я совершенно не собиралась в этом признаваться…
    Замечтавшись об Ингваре, я не заметила, как передо мной стремительной спиралью соткалась тень. На мгновенье она зависла, а потом, как каракатица, выпустила тёмно-фиолетовое ядовитое облако. Я закашлялась, отмахиваясь от «чернил», выпустила руку пилота, мой огонёк потух, и я полетела вниз, во тьму…
    — Кира! — звал Ингвар где-то вверху, но я была уже безнадёжно далеко, может быть, у самого основания башни и даже ниже, в вечной мгле, где царствовал жуткий алоглазый король Эхогорт… Хотя нет, не так глубоко, как оказалось. Не гася огня, Ингвар нагнулся, схватил меня за плечи и рывком вздёрнул на ноги.
    — Цела? — крикнул он мне в ухо. Немного звенело в голове и во рту был странный ржавый привкус, но в целом мне было легко как никогда. Страх вдруг отступил. Мне стало просто, ясно и почти ве…
    Страх отступил.
    Я закрыла глаза и вмиг покрылась холодным потом. Передо мной, как наяву, встал облечённый в тёмные латы король с серебряным обручем над головой. Он улыбнулся жуткой безгубой улыбкой и шагнул вперёд. Я заорала от ужаса. И он исчез.
    Прерывисто дыша, я открыла глаза. Спасибо за свидание, король Эхогорт. Больше мне не грозит перестать бояться…
    — Кира, пойдём. Пойдём! — упрямо звал Ингвар, и, с трудом переставляя ставшие ватными ноги, я побрела следом. Бежать я больше не могла. Остаток пути пилот едва ли не волок меня на себе — и всё-таки мы были почти у цели. Впереди, всего в полусотне шагов, темнота редела.
    Потянуло свежим, дождливым воздухом, и я с облегчением увидела, что впереди, вместо рябящих чёрных коридоров, нас ждёт стеклянная галерея наподобие перехода между корпусами школы. Но стоило в неё войти, как у меня жутко закружилась голова: мы были на огромной высоте. Внизу, за пеленой туч и тумана, было не разглядеть даже вершин леса. Только облака, косые струи ледяного ливня и вереницы застывающих на лету капель…
    — Закрой глаза. И держи меня за руку. Некогда причитать! — резко велел Ингвар и, не давая мне времени накрутить себя ещё сильнее, повёл вперёд.
    Мы шагали по узкой стеклянной перемычке, по обе стороны которой было только совершенно прозрачное стекло, а под ним белела бесконечная пустота. Зачем на пути к башне был сделан такой переход?
    — Чтобы смутить тени, — словно прочтя мои мысли, ответил Ингвар. — Несмотря на то, что они приходят через стёкла, среди стекла им не очень-то уютно. Мы почти пришли. Почти, Кира. Потерпи ещё немного…
    Мы были уже у самого конца стеклянной галереи, когда я опомнилась и спросила:
    — Ингвар, а почему ты решил, что мастер Орей поможет? Зачем вообще ты решил идти к нему со мной? Ведь это опасно… Ингвар?
    — Ректор объяснит тебе это лучше меня.
    С этими словами он остановился у широких дверей, в косяк которых упирались стеклянные стены, — остановился так резко, что я едва на него не налетела.
    Пилот протянул руку и несколько раз, следуя замысловатому ритму, стукнул по резной створке. Та медленно отворилась, и нас окатило золотистым светом, теплом, ароматом сухих трав — будто из грозовой тучи мы попали в душистый солнечный осенний сад…
    Не выпуская моей руки, Ингвар бестрепетно шагнул внутрь.
    — Отец! Прошу тебя… Пропусти Киру в созданное ею стекло.
    Отец? Вот это да! Так ректор Муравейника — отец Ингвара?
    Это было последним, о чём я подумала. А потом — меня окатило липким, горячим страхом. Уйти в созданное мной стекло — значит, попасть в Чёрный Мир! Мне, ненавидящей тьму, боящейся темноты…
    Кажется, это становится дурной привычкой — падать в обморок.
* * *
    В себя я пришла в мягком кресле у маленького камина. Рядом, вцепившись в подлокотник, стоял Ингвар, напротив сидел сам мастер Орей. На его коленях подрагивало знакомое чёрное стекло, которое он гладил тёмной морщинистой ладонью.
    — Откуда оно у вас? — вырвалось у меня прежде, чем я успела поздороваться.
    — Здравствуй, Кира, — ровно и мрачно поприветствовал меня ректор. — Как самочувствие?
    — Так себе, — честно и слегка хрипло ответила я.
    До сих пор кружилась голова, и к тому же я чувствовала себя очень усталой: видимо, сказались бег до башни, сутки без сна да и все прежние приключения предыдущих дней.
    — Ингвар, — взглядом указывая на что-то за моей спиной, окликнул сына мастер Орей. Тот кивнул и быстро пересёк комнату, а потом вернулся и протянул мне картонную коробку, похожую на те, в каких хранят подарочные конфеты.
    Ректор велел:
    — Возьми. А лучше — две, прибереги одну про запас.
    — Что это? — Я пыталась рассмотреть содержимое, но, как ни старалась, ничего не разглядела: внутри было темно, будто коробочка была зачарована от внешнего света.
    — Высыпь на ладонь, — посоветовал Ингвар. Я наклонила коробочку и вытряхнула две… драже! Цветных драже, какие в детстве постоянно выпрашивала у мамы!
    — Это шутка?.. — растерянно пробормотала я, поднося их поближе к глазам.
    — Это стимулятор. Когда войдёшь в Чёрный Мир, зевать будет некогда, — ответил Орей, не глядя, впрочем, на меня, а водя ладонью над стеклом. Мне в глаза снова бросились его руки: узкие кисти, сморщенные и тёмные, как будто вырезанные из дерева.
    — В Чёрный Мир. В Чёрный Мир. Но это же просто драже. Конфетка?
    — Это то, чем ты себе это представляешь, — терпеливо ответил Ингвар. — Ешь и не волнуйся. Сразу почувствуешь себя лучше.
    «Когда войдёшь в Чёрный Мир»… Так значит, пилот всё-таки убедил отца позволить мне отправиться на эту милую прогулку… Я пожала плечами и закинула драже в рот. Хуже уже не будет.
    Вкус оказался точь-в-точь как в детстве: лимон и клубника…
    — Ты так и не попробовала тогда? — с грустной усмешкой спросил Ингвар.
    — Что?..
    — Ну… помнишь… Когда тебе стало нехорошо в Солярисе. Я дал тебе эти драже…
    — Горох, что ли? — ляпнула я, вспомнив жёлтые шарики в прозрачном кульке.
    — У меня ещё не выходит заколдовывать их так же гладко, как у отца, — уязвлённо проговорил Ингвар. — Но эффект получается очень неплохо.
    — А… Наверное. Нет, я не пробовала. Я думала, ты издеваешься надо мной — горох подсунул.
    В ответ Ингвар хмыкнул и пробормотал что-то невнятное, но я всё-таки разобрала слова «девчонки» и «я думал, ты не как все». Чтобы скрыть смущение, я принялась разглядывать кабинет и наткнулась на большой портрет в широкой бронзовой раме. Он висел прямо над камином — и как я раньше не обратила внимания? С портрета глядел Ингвар — рыжий, весёлый, с искорками в глазах, верхом на метле. Совсем как в жизни, только как будто старше… Преодолевая неловкость, я перевела взгляд на настоящего Ингвара и спросила:
    — А ты? Сам будешь это драже?
    — А я обойдусь. Стёкла напрягают меня далеко не так сильно, как тебя, — усмехнулся пилот.
    «Стёкла напрягают меня далеко не так сильно, как тебя»… Что бы это значило?
    Я наблюдала за Ореем, рассеянно размышляя обо всём, что произошло со мной в последние дни. Муравейник, колдовство, стёкла, стычки. Ночь, проведённая у дверей Витражного Зала. Предстоящее путешествие в Чёрный Мир. Ох. Как бы не сойти с ума…
    — Стимулятор — это какая-то успокаивающая смесь? — кивая на коробочку, поинтересовалась я у ректора. Но ответил мне его сын:
    — Отчасти — да. Не отвлекай отца. Мыслями он в переходе. Если есть вопросы — спрашивай у меня.
    — Вопросов миллион, — призналась я. — И даже не знаю, с какого начать… Давай с простого: всё это перестало меня пугать, потому что я съела драже?
    — Верно. Они обостряют чувствительность и зоркость, снимают усталость, концентрируют твоё колдовство. А ещё блокируют страх — так, слегка.
    — «Блокируют»… какое-то неколдовское слово, — хмыкнула я. — Хорошо. А как же Эхогорт? Госпожа Ирина сказала, если я перестану бояться, он сможет прорваться в этот мир сквозь меня.
    — А ты не перестала бояться. Твои тревоги просто спрятаны. Заперты. Закрыты. Это не навсегда, не думай. Но на прогулку по Чёрному Миру нам хватит.
    — Ингвар… — Вот бы ещё и робость заблокировать! — Ты говоришь так, словно совсем не боишься. Ты бывал там прежде?
    — Кто сунется туда в здравом уме? — рассмеялся он, уходя от прямого ответа. И я тоже рассмеялась следом за ним:
    — Кажется, я?
    — Тебе кажется, что ты в здравом уме?
    Отсмеявшись, я всё-таки попросила:
    — Объясни, зачем нужно идти туда? Как это связано со школой, с защитой от теней? И как, как я туда попаду?
    — Отец сумеет проторить путь на ту сторону стекла — в мир теней. Они там всюду… Нужно добраться до Эхо-города. Это их столица.
    — Эхо-город… Похоже на Эхогорт.
    За окном полыхнула молния и с грохотом обрушилась на стеклянную галерею.
    — Молчи! — яростным шёпотом воскликнул Ингвар. — Я же сказал — отец в переходе! Нечего попусту звать Чёрного Короля!
    — Ладно, ладно, — быстро согласилась я, выставляя перед собой ладони. — Молчу!
    — Его имя — эхо названия столицы, — медленно проговорил Ингвар, глядя мимо меня. — Не стоит лишний раз… Кира, слышишь? Запомни, пожалуйста. Есть сущности и места, которые чутко ловят каждый зов…
    Я вспомнила урок по приручению теней и со вздохом кивнула. Ингвар продолжил:
    — В столице нужно отыскать сердце тёмного мира. Оно хранится в башне.
    — Прямо как здесь!
    — Ничего удивительного. Многие миры — антиподы друг друга. Возможно, ты даже приметишь там знакомые места. Вернее, их стеклянные отражения.
    — А сердце, конечно же, нужно уничтожить?
    — Совершенно верно, — без всякой улыбки кивнул Ингвар. — Либо мы уничтожим сердце их мира. Либо они сделают то же самое с нашим.
    — Есть другой путь, — мрачно откликнулся Орей, поднимая голову от стекла. — Ты не обязана уничтожать сердце мира теней. Ты можешь вернуть его сюда, в башню. Я попытаюсь очистить его от тьмы. Тогда тени удастся изгнать навеки. Но возвращаться с Чёрным Сердцем будет куда сложнее, чем налегке.
    — Если вообще доведётся возвращаться, — пробормотал Ингвар.
    Ректор тяжело посмотрел на сына. Тот отвёл глаза и едва заметно кивнул, будто продолжая давний разговор. А потом — видимо, уже для меня, чтобы отпали последние сомнения — вслух произнёс:
    — Я иду с Кирой.
    Что-то перевернулось и вспыхнуло у меня внутри. Прошла очень долгая секунда, прежде чем Орей качнул головой, будто хотел запретить, но передумал, и вместо сына обратился ко мне:
    — Подойди, Кира.
    Я не без трепета сделала несколько шагов к мастеру. Его облик не располагал к дружелюбию: тяжёлый взгляд, сморщенные руки, грива почти чёрных, с густой проседью, волос.
    — У вас не так много времени. Если не поторопиться, наш мир может стать миром теней. Такой уже стала почти вся школа, а к закату станет вся эта реальность. Тени сгущаются, возвращаться за помощью в прошлое некогда.
    Возвращаться в прошлое? О таком я ещё не слышала. Но, кажется, пока об этом и не идёт речи… Мастер Орей взял мою руку в свои сморщенные, словно деревянные, ладони и посмотрел мне в глаза.
    — Я бывал в Чёрном Мире. Я почувствую твою память и, пользуясь воспоминаниями, открою проход. Но прежде чем уйти — запомни, Кира. Мир теней — искривлённое, покалеченное, изломанное отражение нашего мира. Не дай ему поглотить тебя, не дай убедить, что тьма есть исток, начало и правда. Вспомни Солярис — тот, молчаливый и пустой, куда ты попала в одиночку. Это его отражение в Чёрном Мире. Если ты пожелаешь тьмы — вспомни, чем она может обернуться!
    Я затравленно оглянулась на тихий и светлый кабинет — казалось, здесь не грозит никакая опасность… Поймала взгляд Ингвара, ища защиты и совета. Но Орей не ждал моего согласия: помимо воли я уже видела впереди тьму, в ней мелькали тени, колыхались травы, струились тёмные балахоны, куда более материальные, нежели здесь, в школе… Миг спустя засвистел ветер, как будто мы опять вернулись в коридоры, ведущие к башне. Меня окатило холодом, смывая расслабленность и покой надёжного ректорского кабинета… Ингвар с бесстрашной улыбкой шагнул ко мне о коснулся плеча:
    — Я иду с тобой, потому что я — будущий глава школы. Для клана Орей школы и доверенные миры ценнее жизней, — тихо произнёс он. — А ещё я иду с тобой, потому что ты очень нравишься мне, Кира.
    У меня вспыхнули щёки, и сердце, и без того колотившееся от волнения, перешло на бешеный галоп. Ректор выпустил мою ладонь, её тут же подхватил Ингвар, и мы, вцепившись друг в друга, шагнули вперёд — в тёмную бездну, полную мрака и теней.
    Я никогда не отважилась бы на это, если бы не он. Но страх показаться перед этим пилотом трусишкой пересилил даже боязнь темноты.
    А ещё — мне очень, очень не хотелось, чтобы из-за меня тени поглотили наш мир.

Чёрный Мир

    Это было похоже гигантскую трубу. Ни падения, ни толчка — мы просто сделали шаг из ректорского кабинета и оказались внутри гулкого, сияющего тёмным серебром сводчатого коридора. А впереди, в его жерле, в свете слабых сумрачных огней, переливался чернёным серебром просторный луг.
    В нос ударил сильный, острый запах чего-то жжённого.
    — Это уже мир теней? Для чего же им свет? — сжимая свободную руку, чтобы унять дрожь, спросила я.
    — Без света тень не существует, — ответил Ингвар. В его голосе слышалась усталость и лёгкое раздражение. Я растерялась. Только что пилот признался, что я ему нравлюсь, и вот уже раздражается… Наверное, я просто задала глупый вопрос, а он и без того напряжён и нервничает.
    Глаза постепенно привыкли к скупому освещению. Мы вышли из «трубы», и, если бы я не знала, где мы очутились, то назвала бы это место даже приятным. Ждала-то зловещего хохота, полной темноты. А здесь гудела высокая густая трава, чуть поодаль расстилалось блестящее болото с перламутровой плёнкой и зарослями камыша, а на холмах справа поблёскивали глянцевые лозы тёмных крупных ягод.
    — Там на чёрных-пречёрных холмах созрел виноград, — негромко процитировал Ингвар.
    — Откуда это? — с любопытством спросила я. Строчки очень подходили моему настроению и всему этому пустынному, мрачному, не лишённому тёмной романтики месту.
    — Это песня не нашего мира. И не здешнего. Кира, смотри по сторонам. И не отставай!
    И мы помчались вперёд — так же, как получасом раньше мчались по коридорам школы. У меня было странное ощущение, что здешний мир не существует целиком, а словно отзывается на наше присутствие и «загружает» те места, в которых мы оказываемся. Он расстилался впереди нас, как бесконечный объёмный ковёр, на котором были вытканы шёлковые холмы, дорога, низкое фиолетовое небо, стена леса, изумрудно-чёрная водная гладь…
    — Ингвар, мне кажется, этот мир существует только там, где мы…
    — Это потому, что мы идём по памяти моего отца. Он когда-то шёл этой дорогой, и сейчас она в твоих мыслях. Постарайся не терять концентрацию. Пока всё достаточно чётко.
    Ого. Это, оказывается, я веду нас к цели! А вовсе не этот пилот.
    — Кстати, а где все тени? — поинтересовалась я, оглядываясь по сторонам. Вокруг по-прежнему было пустынно: тёмный луг с волнами трав, бесконечные болота, камыш, гигантские узловатые корни, ручьи… Обстановка почти не навевала жути, хотя как знать — может быть, это действовали гороховые драже.
    Одно из них до сих пор лежало у меня в кармане.
    — Погоди. Придут ещё, — пообещал Ингвар. — Кира! Не теряй концентрацию! Когда ты отвлекаешься, я перестаю видеть дорогу.
    А я вот не переставала! Правда, всё вокруг и вправду становилось менее чётким. Края дороги подёрнулись дымкой, небо покрыло паутинкой трещин, как старое фарфоровое блюдо…
    — Если ты совсем потеряешь картинку, нас выбросит обратно, — предупредил Ингвар. — И второй раз отправить тебя в Чёрный Мир отец уже не сумеет. Колдуны не всесильны — даже главы школ.
    Что-то всколыхнулось в моей памяти. «Для клана Орей школы и доверенные им миры ценнее жизней»… Что-то такое Ингвар произнёс совсем недавно…
    — Ты сказал, что ты будущий глава Муравейника. Что это значит?
    — Когда я наблюдал на тобой, ты казалась куда сообразительней.
    От стыда и досады у меня снова загорелись щёки. Ничего удивительного, если сейчас на эти алые сигнальные маяки слетятся все здешние тени! И вообще — что творится с этим мальчиком? Он был таким милым в прежнем мире, а теперь…
    — Прости, — пробормотала я.
    — Люди клана Орей издревле стояли во главе школ в разных мирах. Я тоже унаследую школу — в своё время. Муравейник и сейчас начинает мне повиноваться — я чувствую… Мне открыты все двери, не удивляйся, что я смог попасть в Солярис… — Ингвар задумчиво притих и закончил почти шёпотом: — Глава — больше чем мастер, профессор или учитель. Глава — это первый защитник школы и мира.
    — Школы и мира, — задумчиво повторила я.
    Кажется, где-то я уже слышала о подобном: школы и их ученики — лучшее, что может дать мир. Все начинают со школы, и именно тем, кто был и есть в её стенах, — держать ответ перед другими мирами. Школы созданы защищать миры; а их директора защищают школы.
    — Ингвар, твой отец попал в Чёрный Мир, защищая Муравейник?
    Пилот ответил не сразу. Вздохнул, обхватил себя руками, словно в ознобе.
    — Чёрный Мир — проклятие клана Орей. Мой отец не всегда был угрюм и тёмен…
    Он не закончил фразы. На этот раз я поняла всё и так.
* * *
    Прошло около четверти часа. Мы чуть сбавили темп, но по-прежнему двигались очень быстро. Холмы остались позади, и тропа, вившаяся среди болота, вывела на край широкого плато. А за ним… Что ж, теперь я знала, что за город стоял за окнами кабинета госпожи Кодабры.
    Это был город теней — до того, как из него ушла жизнь.
    Серые улицы вились, словно спутанные хребты гигантских мёртвых ящеров. Острыми пиками торчала черепица крыш, горели и переливались в глубине прозрачных, укутанных пылью домов алые огни.
    — Это угли, — прошептал Ингвар. — Они топят печи… топят печи, чтобы не сгинуть в вечной мерзлоте и мгле. Кира, — он оглянулся на меня и попытался улыбнуться. — постарайся не бояться. Здесь это уже не страшно.
    Над городом сверкнула ало-серебряная молния. Следом за ней небо разразилось чёрным дождём, а с улиц потянул свои гибкие щупальца промозглый туман, усыпанный ледяными кристалликами.
    — Что это? — хрипло спросила я, едва узнавая свой голос.
    — Король Эхогорт приветствует нас. Он знает, что мы явились, — так же хрипло ответил Ингвар, отступая и сжимая мою руку. И повторил: — Можешь не бояться больше. Это уже не поможет.
    — Вот сейчас-то мне и страшно по-настоящему, — прошептала я, а в следующий миг чёрная мгла с города стремительной сетью ринулась на нас.
    — Не зажигай огня! — крикнул Ингвар, увлекая меня на землю. Я уткнулась лицом в густую, пахнущую углём траву, а сеть с тихим свистом промчалась прямо над нами.
    — Подожди, — тяжело дыша, велел пилот. — Сейчас будет ещё одна, я помню по рассказу отца… Эхогорт никогда не сделает всего одну попытку. Подождём…
    Мы замерли. Я глядела на тёмную травинку и гадала, суждено ли мне вернуться домой.
    Вторая сеть просвистела мимо пару секунд спустя. А потом Ингвар вздёрнул меня на ноги, совсем как в башне, и мы побежали к городу теней — без плана, без света, без защиты, с одной только простенькой безбашенной целью найти сердце Чёрного Мира и незамеченными улизнуть обратно.
* * *
    Эхо-город был обнесён пепельно-серой туманной изгородью. Белёсые струи свивались в призрачные кирпичи и камни, тонкие нити оплетали кладку прозрачной лозой, к луне тянулся бесплотный серебристый вьюнок.
    У чугунно-туманной калитки нас ждал хрупкий сгусток, похожий на металлическое облачко. Он парил над землёй почти недвижимо, но стоило подойти на полсотни шагов, как «облачко» взметнулось снопом чёрных искр и обрело форму животного. Какого — я понять не могла. Но страшного. Жуткого. Необычного…
    — Погоди, — я сжала пальцы Ингвара и потянула его назад. — Может, попробовать найти другой вход?
    — Кира, наше время — до утра. Мы не успеем.
    — Но сейчас глубокая ночь!
    — В нашем мире уже рассвет.
    Я прикусила губу, вспоминая. В голове ощущалось что-то вроде щекотки или сквозняка — память и мысли омывал такой же белый туман, как всюду вокруг. Он сгущался у моих ног, но совсем не пугал: здешний туман скорее напоминал первый снег — пушистый, почти не холодный. Не жуткие клочья, а ласковые лепестки…
    — Кира. Не спи! — предупредил Ингвар, стискивая мою руку. Я поймала себя на том, что вовсю зеваю, и мысли приходят какие-то тёплые, сонные… Непростой туманчик. Кира-Кира, пора бы привыкнуть, что вот уже почти неделю ни одна вещь не оказывается такой, какой видится на первый взгляд…
    — Ты не боишься той штуки в воротах? — сбрасывая оцепенение, спросила я. Фигура у входа в город по-прежнему не имела чётких очертаний, но из «облачка» выглядывали то лапа, то широкий хвост, то сверкали мелкие алые бусинки…
    — Сфинкс — не тень. Он не сделает ничего плохого, если мы отгадаем загадку.
    Мало этим теням тревог, туманов и чёрных стёкол, решили ещё и сфинкса поставить на страже своего серого добра!
    — Он загадает загадку, — напряжённо произнёс Ингвар. — Если мы отгадаем — пропустит. Если нет… то нет.
    Сдаётся мне, пилот не договаривал. По закону жанра, если мы не сможем отгадать загадку, случится что-то не слишком хорошее. Например, сфинкс нас разорвёт, мы не вернёмся в школу, и нашему миру каюк.
    — Пойдём. До другого входа дойти всё равно не успеем, — всё так же напряжённо позвал Ингвар. — Кира!
    — Иду, — послушно откликнулась я, соображая, как бы обхитрить сумрачного сфинкса или хотя бы образумить Ингвара. И всё-таки хорошо, что он рядом. В одиночку я бы ни за что не отважилась подойти к этому странному зверю… который оказался вовсе не таким, каким его рисуют в учебниках по истории. Это был не лев с головой человека. Это был комок теней с маленькими, как рыбёшки, чёрными молниями, бурлящими внутри. Из глубины то и дело выглядывали лапы и хвосты, когти, чьи-то морды, грива и уши…
    — Каждый видит его так, как представляет, — негромко объяснил Ингвар. — А мы с тобой представляем его по-разному, вот он и выглядит так… хаотично.
    — Аа… И что нам нужно сделать?
    — Попросить его нас пропустить.
    Так просто? Что ж, медлить было некогда. И надеяться не на кого. Я вырвала ладонь из руки Ингвара, шагнула вперёд и, чувствуя, как меня почти тошнит от страха, крикнула:
    — Пропусти нас в город!
    Облако теней, молний и хвостов приняло чуть более отчётливую форму льва и приблизилось ко мне.
    — Здравсствуй, госспожа, — прошипел сфинкс. — Ответь на вопросс.
    — Мы слушаем, — твёрдо произнёс Ингвар.
    — Госспожа, — не замечая пилота, продолжило облако. — Готова ли ты войти в Эхо-горот?
    — Да! — нетерпеливо ответила я. Это ведь даже не загадка! Войти в Эхо-город — за этим я сюда и пришла! Какой-то подвох… И почему этот облако-сфинкс называет меня госпожой?
    — Входи, госспожа, — прошипел сфинкс и подвинулся — но лишь настолько, чтобы нырнуть в призрачную калитку могла я одна. На Ингвара он упорно не обращал внимания.
    — Я тоже хочу войти в город теней, страж!
    — Тебе не войти, — равнодушно ответил сфинкс, высовывая из облака призрачный хвост и делая им изящный выпад в сторону пилота. Ингвар отшатнулся от неожиданности, но устоял на ногах и вновь ринулся в атаку:
    — Загадывай загадку! Я знаю условия, на которых любой может войти в Эхо-город!
    — Ты про́клятый, — так же равнодушно молвил сфинкс. — Чересс эти ворота в город не сступит никто из клана Орей.
    — Вот как, — тихо и очень спокойно ответил Ингвар. — Тогда… Кира. Я отыщу другой вход, встретимся внутри. Ничего не…
    — Прочь, Орей, — медленно приближаясь к пилоту, прошипел сфинкс. — Иди прочь и не подходи к Полям Тумана, про́клятый.
    — Кира. Иди! Не теряй время!
    И вот тут на меня упали все страхи и ужасы — видимо, они поджидали тог миг, когда мне придётся остаться одной…
    — Ингвар! — крикнула я. — Я не пойду без тебя! Я буду с тобой искать второй вход…
    — Тогда лучше прямо сейчас вернуться в школу. Ты отречёшься от своей магии, и чёрное стекло потеряет силу.
    — Нет! — отчаянно воскликнула я. — Я не хочу терять колдовство, Ингвар…
    Голос сорвался на шёпот и, почти не понимая, что делаю, я вцепилась в него и повисла на его руке.
    — Выбирай. Идти — или возвращаться… — не глядя на сфинкса, велел он. Голос его дрожал.
    Нелегко быть сильным.
    Он в ответе за школу и мир. Он способен совладать со мной. А значит, ему придётся либо отпустить меня в город теней в одиночку, либо силой тащить назад, чтобы лишить магии… А всё потому, что про́клятому клану Орей судьбы вверенных миров важнее, чем судьбы отдельных людей…
    Его лицо ничего не выражало. Мне казалось, в эту минуту ему не пятнадцать, а пятьдесят, как его отцу. В зрачках — отражения тумана, губа закушена, на лбу, между бровей, — тёмная складка…
    Сила даёт власть, и сила же налагает ответственность. От меня, девчонки, зависит, останется ли мир таким, каким я его знаю, или погрузится в тень… в тень…
    — Кира. Я прошу тебя, иди в город. Я обещаю, мы встретимся внутри.
    — Да, — безжизненно произнесла я, выпуская его руку. По щекам текли холодные солёные слёзы, и внутри жгло и горело, несмотря на прохладу вокруг.
    Страж почтительно отодвинулся, пропуская меня внутрь. Я сделала шаг.
    И вокруг вдруг, вмиг вспыхнули оранжевые фонтаны искр и огня. Вихрь разметал клочья тумана, взъерошил волосы, а небо очистилось и накрыло меня тяжёлым, чёрным беззвёздным куполом. Из-под ног вдаль раскатилось алое полотно мощёной дороги — края булыжников сияли, словно раскалённые добела. Я замерла, не решаясь ступить на эти колдовские камни…
    А потом всё стихло, сморщилось, завершилось, огни погасли, и кто-то прошептал, тише, чем безветренной ночью колышется камыш:
    — Приветствую тебя, дочь.

Эхо-город. Встреча с королём

    Я шла по тихой погасшей тропе чужого, бесплотного города, но места казались мне знакомыми, словно когда-то давно, очень много лет назад я уже была здесь. Может быть, во сне…
    Через десяток шагов пелена за спиной исчезла. Исчезли Поля Тумана, страж-сфинкс, калитка из белых завитков — как будто и не было никогда.
    Позади меня стоял лес, далеко на горизонте стеклянным чёрным серебром возвышался призрачный дворец. А вокруг и вперёд, насколько хватало глаз, стелилась голубая трава. Она была мне выше колен, шелковисто щекотала кожу. Я наклонилась разглядеть, но в темноте не разобрала ни одного знакомого листа. Как будто даже цветы в мире теней были иными…
    Тропа сужалась. Вверху застыло плотное бархатное небо, внизу качались стебли. Я шла, легко раздвигая заросли, доходившие уже почти до плеч.
    Там, где я проходила, поднимались деревья — как будто прятались и выжидали, пока я уйду, а затем выскакивали на притоптанную мной узенькую полоску травы, чтобы скрыть след. Я оглядывалась, и тонкие гибкие стволы кивали мне, клонясь мягким ветвями. Заметают тропинку…
    В волосах запутался крошечный лист. Я поднесла его к лицу и растёрла в пальцах — неясно, по-весеннему запахло фиалкой и фисташкой. Закружилась голова, мысли подёрнулись лёгкой дымкой…
    Куда я шла? К стеклянному чёрному дворцу впереди.
    Зачем? Отыскать и забрать сердце Чёрного Мира.
    Кто я?
    Кира Ольха, смутно крутилось в памяти.
    Госпожа, шипел сфинкс.
    Дочь, приветствовал меня Эхо-город.
    Кто я?
    Тени сгущались, сгущались и шёлковые цветы на моём пути, путая, сбивая… Аромат фисташки плыл в воздухе, усыпляя и успокаивая.
    Я машинально передвигала ноги, рассматривая кроны и чёрное небо. Медленно приближался дворец. Стеклянная башня, упиравшаяся в серебристо-агатовый небосвод, расплывалась перед глазами, обретая двойников и близнецов; я не заметила, когда она оказалась по правую руку. Но, когда я свернула направо, башня скользнула влево.
    Тогда я остановилась, вдохнуть поглубже и перевести дыхание. Запахи трав дурманили. Башня скользила передо мной, словно танцуя. От травы отделялись и взмывали в воздух прозрачные серые блики, похожие на лунных мотыльков. Здесь, на этом лугу, было ещё красивей, чем в Полях Тумана. Не было ни луны, ни звёзд, но весь мир позади меня мгновенно оплетали лозы, ветви и цветы. Оглядываясь, я видела бесконечную цветочную корзину, полную неведомых лепестков и тайн. Как было бы здорово шагать здесь с Ингваром.
    Но почему так пусто? Я не видела ни теней, ни их короля. Только тишина, только сонные мотыльки и травы. Подвох, ловушка, опасность? Всё вокруг было таким мирным, так ласково гладили мою кожу травы, так чу́дно пахло ирисом и лещиной…
    И всё-таки мне был нужен дворец, дворец и Чёрное Сердце.
    Ингвар обещал встретиться в городе. Нельзя поддаваться здешнему успокаивающему дурману… Чувствуя непривычную лёгкость, я побежала вперёд и бежала до тех пор, пока не влетела в мелкую реку, подняв тучу брызг.
    Волна окатила меня с головой, и вдруг… Вода смыла колдовство. Ушла вся магия этого места, околдовавшая меня, усыпившая тревогу. Цветы увяли, убравшись в землю. Деревья растворились в глухом воздухе. Травяные сумерки сменились мраком, в котором загорелся синими и алыми пламенными рёбрами дворец. Запахло обожжённым деревом, грозой, речной тиной…
    …Очнулась я по пояс в воде. Речная лента стелилась передо мной, как недавно стелилась раскалённая дорога. А среди реки недвижно застыла ладья — огромная, чёрная, похожая на ящера с сотней рёбер или ракушку с тысячью граней.
    Моё необыкновенное свойство воспринимать новых знакомых через предметы не подвело и на этот раз: перед глазами проплыла тёмная рыбацкая сеть, в которую были вплетены водоросли и мрачные цветы с лепестками, тронутыми тленом. В глубине сети таился сверкающий камень, внутри которого танцевал чёрный огонь…
    Тёмный плащ, тёмный взгляд. И пронзительно-алая корона, пылающая над головой. Король не разомкнул губ, но в моей голове отчётливо, торжественно и зловеще прозвучало:
    — Приветствую тебя, дочь!
    И послушной марионеткой, чувствуя, как внутри разгорается глухой ужас, я двинулась к нему, всё глубже заходя в воду — без воли, без мыслей… Я шла до тех пор, пока не добралась до самой ладьи, а там из стеклянной ледяной черноты вынырнули тени, крутыми ступенями выстроившись передо мной. Они не были бесплотны, как их собратья в Полях Тумана или в коридорах школы. Они были телесны, темны, мутны, молчаливы и подвластны своему королю.
    Я поставила ногу на первую ступень, боясь, что она меня не удержит. Но она удержала, и я ступила выше. Шаг, шаг и ещё — с рукавов и подола струйками потекла вода. Когда моё платье успело стать таким длинным и серебристо-серым? Помнится, всю ночь в Витраже я дрожала в форменном фиалковом платьице Муравейника…
    На миг вернулась память, а с ней собственные мысли и воля. Что я делаю здесь? Где Ингвар? Почему этот силуэт… эта тень… король… называет меня своей дочерью? Что происходит, что творится? Я Кира, Кира Ольха, я живу на Боковой улице, дом четырнадцать, я должна ехать в пансион на весь учебный год, а в каникулы вернусь домой и буду вешать гирлянды, делать в сугробах ангелов и выстраивать на комоде стеклянные снежные шары… Я Кира, Кира Ольха…
    — Кира Имплицитас. Кира из Теней, — тихо и торжественно произнёс Эхогорт. — Я ждал тебя.
    Вода плеснула о тёмные доски, я ступила на борт ладьи, и лестница из теней растворились, смешавшись со струями стеклянной чёрной речки.
    По левому борту плыла пустота — темней предрассветного неба, глуше последнего молчания. По правому вспыхивал и гас колючими голубыми точками Эхо-город, названный в честь короля Теней. Курились пыльным дымом гигантские трубы, алели жерла печей, дрожало небо, нанизанное на шпили и верхушки башен. Били витражные часы: стрелки скользили по циферблату, похожему на кружевное крыло мёртвого мотылька.
    Сквозь дрёму и бессмыслие я сосчитала удары: шесть. Солнце ещё не встало. У меня ещё есть время, время, немного времени…
    — Задавай вопросы, дочь, — повелительно произнёс король. — Спрашивай, пока мы на пути во дворец.
    Он накинул на мои плечи невесомый тёмный плащ и встал рядом. Я ощутила, как мысли вновь вернулись ко мне — словно Эхогорт разжал тиски своей воли. Но вместе с разумом хлынула паника. Глотая её, как глотают горькую воду, я выдохнула:
    — Не называй меня дочерью. Это ложь.
    — Это так, Кира из Теней. Иначе город не впустил бы тебя.
    — Ингвар…
    — Презренный и про́клятый из клана Орей, — молвил Эхогорт. — Ему не войти в город.
    — Он уже вошёл! Он нашёл другой вход! Он ищет меня!
    — Ты ошибаешься, дитя. Единственный, кто искал тебя, — это я.
    — Если бы Ингвар знал, что ему не попасть внутрь…
    — Он знал. И его отец тоже знал об этом.
    Меня словно ударили по голове. Сумрак вокруг сгустился, и я как будто разучилась дышать.
    Ингвар не мог знать об этом. Он хотел дойти со мной до самого конца…
    — Он привёл тебя, чтобы ты осталась здесь. Он привёл тебя на гибель с согласия отца, ведь, — Чёрный Король усмехнулся, — для глав школ вверенные миры ценнее жизней.
    — Нет, — растерянно пробормотала я. — Нет… Не может такого быть…
    — Живые клана Орей верили, что ты исчезнешь здесь — и с твоей жизнью, превращённой в тень, ослабнет твоё колдовство. И Чёрное Стекло, вход в Чёрный Мир, который ты создала по моему наущению, станет пустой стекляшкой… Но они ошибались. Наследница и госпожа мира теней не может погибнуть в Эхо-городе!
    — Нет! У меня есть свой дом, в другом мире! У меня есть родители! Отец! Не ты!
    Алая молния ударила в пол ладьи у меня под ногами. Тёмное дерево заискрило и задымилось крутой спиралью. Вскрикнув, я отшатнулась прямо в руки Чёрного Короля.
    — Не печаль меня, Кира, — прошептал Эхогорт. — Не перечь отцу и господину. Задавай вопросы…
    — Где Ингвар? — лихорадочно сглатывая, прошептала я. Молния до сих пор стояла пред глазами.
    — Он вернулся обратно, как и хотел его отец. Он бросил тебя и исчез. Так поступают смертные… так поступают смелые.
    Смелые?.. Это слово прозвучало отзвуком моих недавних мыслей. Ответственность за мир для него важнее моей жизни, и он оказался смел достаточно, чтобы признать это и вступить в лживую игру…
    От того, что мы с королём думали об этом схоже, мне стало гадко.
    — Не держи на него зла, Кира. Не нужно думать о тех, кого не станет уже к полуночи.
    — Ты ворвёшься в мой мир и наполнишь его тенями? — спросила я, зажмуриваясь и сдавливая виски. Мне всё казалось, что стоит как следует зажмуриться, и я открою глаза в другом месте, далеко-далеко от этого страшного короля…
    — Твой мир уже наполнен тенями, Кира, — ответил он, кладя руку мне на плечо. Я не почувствовала её: плоть была почти невесома. Плоть?… Или густая тень?.. Но вдруг, от прикосновения, заболела голова, и вязкая тяжесть поселилась в затылке. — Твой мир — здесь.
    Помня о молнии у самых туфель, я не решилась возразить.
    — Пройдёт много времени, прежде чем ты перестанешь противиться этой мысли, прежде чем привыкнешь. Но ты привыкнешь… Кира. Госпожа теней.
    — Куда мы плывём? — спросила я, лишь бы не молчать. Молчание было страшнее его голоса; тишина душила.
    Плеснули невидимые вёсла, дрогнули борта: река делала крутой поворот.
    — Мы плывём во дворец. Ты ведь желаешь попасть именно туда…
    — Да…
    Знает ли он, что я хочу найти сердце Чёрного Мира? И даже если я заполучу его, то как вернусь обратно? Где Ингвар?.. Я не верила, что он бросил меня, я твердила себе: он бродит у стен Эхо-города, он ищет дверь…
    — Я знаю, зачем ты явилась. — Эхогорт подошёл к борту ладьи и взглянул на призрачную набережную, усыпанную раковинами, галькой и пылью. — Проклят не один клан Орей. Проклят и клан Имплицитас — в прочих мирах. Как только мы придём туда властителями, всё изменится, Кира. Но теперь злая ирония делает мою дочь страшным врагом, желающим уничтожить моё сердце.
    Я почувствовала, как язык примёрз к нёбу и отказывается повиноваться. Но мысли всё ещё оставались свободны — может быть, Эхогорт позабыл об этом, а может быть, хотел, чтобы я отчётливо понимала его слова.
    — Ты задала вопросы. Ты получила ответы. Теперь говорить буду я.
    Он отошёл от борта и встал напротив меня. Я вдруг поняла, что не могу двинуть не только языком — я не могу двигаться вообще. Как будто я стала ледяной статуей, пригвождённой к влажным доскам…
    Ладью круто качнуло. Глухо застонало за бортом, плеснула вода… На мгновение тень возникла над палубой. Эхогорт, не оборачиваясь, взмахнул рукой. Тень опала горкой праха.
    — Они бестелесны в жизни, но бренны в смерти. Ладья короля теней не должна сбиваться с курса. Любого неверного ждёт расправа…
    Эхогорт склонился надо мной, обдавая исходящим из алых глазниц сиянием, и прошептал:
    — Тебе не совладать со мной, будь на твоей стороне хоть вся удача твоего мира. Я не хочу твоей смерти, Кира. Я желаю, чтобы ты повзрослела здесь, в мире теней, и вошла в возраст бессмертия. Я отдам тебе корону, госпожа, и ты сумеешь сделать всё, что пожелаешь. Отозвать ли тени из прежнего своего мира, где, вдалеке от меня, ты провела свои первые годы, затвориться ли в Чёрном Мире, воцариться ли в одном лишь городе теней — решать тебе… Но вряд ли к тому времени тебе захочется этого, тёмная госпожа. Я мог бы оставить тебя безмолвной тенью, мог бы отправить тебя в прежний мир послушной куклой, но я дарю тебе место здесь, у подножия трона, рядом с твоим королём… Скажи это, Кира. Скажи мне.
    Он надвинулся на меня, и острый, жжённый запах усилился, смешавшись с холодным и резким ароматом чёрной орхидеи. Мысли заметались в голове, меня жёг его взгляд, но я не могла отвести глаз от алых бусин, от синей короны…
    — Скажи это.
    Что я должна сказать? О чём?..
    «Скажи ему», — попросил меня кто-то знакомый, серьёзный, рыжий. Кто-то, в чьё предательство я так и не верила до конца.
    «Почему я должна сказать ему это?!»
    «Чтобы он оставил тебя в живых, чтобы не сделал тенью…»
    — Скажи!
    Я почувствовала, что язык вновь повинуется, но… но… Если я произнесу это, если скажу, случится что-то непоправимое… Что-то сломается, изменится — что-то во мне самой…
    Разгоралось и пекло́ в груди, а голову словно стягивал пылающий обруч. Я дрожала под взглядом Чёрного Короля, уже плохо понимая, что происходит, и только его глаза впивались в меня, высасывая тепло. Руки становились ледяными, невесомыми, бесплотными… Я превращалась в тень…
    «Скажи!» — испуганно крикнул Ингвар.
    — Кира, дочь моя, — шёпотом, медовым кинжалом, проникавшим куда-то под сердце, повторял Эхогорт, и синие огни мерцали над его пальцами. Вспышка, мой крик, и новый град молний, ломавших свои стрелы о дерево ладьи совсем рядом…
    «Он же убьёт тебя, Кира!»
    — Мой король, — чужими губами произнесла я. — Мой чёрный господин.
    По спине пробежала дрожь, сердце замедлилось — я различала каждый редкий удар. В ушах загудела, загрохотала кровь.
    — Твой отец, — замерев, произнёс Эхогорт.
    — Мой отец, — послушно выговорила я.
    И молния, наконец, устремилась в самое сердце ладьи, крупная и искрящая, как столб серебряного пламени. Ладью разломило на две половины, меня отбросило к борту, накрыло волной и повлекло на дно. Я всё ещё не владела собой, не могла двигаться, не могла грести, плыть, выбираться на поверхность… Я только слышала хохот, который раздавался повсюду, с водой плескал в лицо, расходился по поверхности волнами чёрного огня, взвивался в воздух, ввинчивался в уши…
    Король Эхогорт махнул рукой, вытаскивая меня из реки, вновь лишая собственной воли и памяти. Чёрные пузырьки, холодный воздух, серое платье, мокрые кружева… Полёт… Вода… Тёплая, пустая дрёма без мыслей, без страха…
    Я с облегчением закрыла глаза.
    Будь что будет. Я слишком устала. Я слишком не принадлежу себе в этот час.

Сердце Чёрного Мира

    Дворец был похож на тёмный кристалл, устремлённый в небо. Острые рёбра пылали алым, вспыхивали иссиня-чёрным, взрывались серебром — и всё повторялось сначала.
    Ладья держала курс на каменную арку у самого входа — туда и несла свои медленные, тяжёлые воды чёрная река. Арка эта была похожа на застывший базальт, на вскинувшийся поток, навек обездвиженный за неповиновение.
    — Так оно и есть. Мой отец, король теней Саккарот, подчинил взбунтовавшуюся реку. В некоторых мирах об этом слагают сказки и зовут реку Ледой… Спокойнее, дочь. Скоро мы будем во дворце. Тебя уже ждут.
    Я не знала, как себя вести. Слышит ли он все мои мысли? Могу ли я думать о чём-то, связанном с моей целью, не рискуя быть разоблачённой?
    — Кира, милая, ты увидишь дворец, увидишь во всей полноте свои будущие владения, — и мысль исказить мир теней и свергнуть господина исчезнет. Развеется, как неверная тень на горьком ветру с Леды…
    В моей голове расцветали морозные узоры. Тени сливались со льдом, и была в этой мрачности страшная, зловещая красота…
    — Ты ещё молода, Кира, — говорил король, когда ладья, скрипя, подплывала к арке. — Я желал, чтобы ты выросла вдали от тени. Взрослея здесь, в темноте, ты была бы слишком слаба… Колдовскими стёклами я направил тебя в мир, открывший тебе магию. А теперь ты там, где и должна быть, тёмная госпожа. И тебе предстоит многому научиться…
    Я смотрела на его высокий силуэт с обручем-короной, которая едва касалась серебряных волос, и не умела скрыть ужас ни в глазах, ни в сердце. Это я-то — тёмная госпожа? Чему он хочет учить меня? И неужели всё это — правда?
    — Ты открыла мне путь в миры, откуда тени изгнаны. Для тебя пришло время отдыха — отдыха и учения. Долгое, долгое время; нам некуда спешить. Шаг за шагом, ступень за ступенью мы войдём в иные миры. И будет это уже к ночи сего дня. Но до тех пор утечёт много воды…
    — К ночи? Ты говоришь, впереди долгое время!
    — Леда несёт свои воды иначе, она не подобна другим рекам, — медленно и невесело ответил король. — Её ледяное течение сгущает время, оно тает на её берегах медленней, чем вечный снег. Но сама река… Не касайся её, Кира, если не желаешь ускорить свои дни. Ты уже достаточно повзрослела, чтобы принять учение, когда всходила на борт ладьи. Более не нужно.
    И я наконец поняла, что смущало, что казалось таким чужим и странным всё это время.
    Моё тело.
    Я стала старше.
    Леда состарила меня в какие-то секунды! Так вот отчего поседели старшие в классе госпожи Кодабры… Отсюда, из мира теней, её кабинет и весь Муравейник казались не более чем сказкой; потерянным светом и свободой.
    — Не печалься об утраченных годах, их не слишком-то много, — мягко молвил король. — Впереди у тебя неисчислимо больше…
    Я уткнулась головой в свои новые, исхудавшие, побелевшие руки и заплакала. Наверное, навалилось всё разу: бессонная ночь, невероятная круговерть событий, уход Ингвара, глухой, тёмный мир, слова Эхогорта…
    — Не печалься, дочь моя, — повторил король. По его воле я подняла голову, вновь не владея ни мыслями, ни телом. По его воле улыбнулась, отёрла слёзы и подошла к борту ладьи, встав рядом с королём и плечом ощутив исходящую от него прохладу. — Не печалься. Предназначенное расставанье обещает встречу впереди.
    Я глядела вперёд невидящим глазами, ослеплённая чёрным блеском дворца. А потом ладья вплыла под арку, скудный свет поглотила милосердная тьма, и только глухой рокот, нараставший откуда-то из-под волны, говорил, что я ещё чувствую, ещё осознаю…
    — Это тени, сосланные в Леду, — объяснил Эхогорт. — Им не было места в этом мире. Теперь они вечно приветствуют вплывающих во дворец и сплавляют по реке ладьи.
    Я осторожно выглянула за борт и тотчас отпрянула. Рокот и шорохи, которые я принимала за плеск невидимых вёсел, издавали вовсе не вёсла. Это скрипели и роптали полулюди-полутени с обвисшей кожей, в серых лохмотьях, с провалами глаз и свисавшими, тёкшими по воде волосами.
    — Это наши слуги, — равнодушно повторил Эхогорт. — Не бойся их. Не бойся в этом мире никого, кроме своего короля, Кира. И прими дар.
    Он протянут руку к моему лицу; я съёжилась и отступила. На губах короля впервые мелькнуло подобие человечной улыбки. Он произнёс с властной, холодной грустью:
    — Я не причиню тебя зла, дочь.
    Коснулся моих волос. По лбу скользнуло что-то прохладное, гладкое и сухое, как шёлковая лента. Я перевела взгляд на Эхогорта — и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть: его руку обвивала тонкая, тёмно-синяя змея. Её чешуя отливала ледяным лунным серебром.
    — Это Грекомида. Она служила мне девятнадцать лет, была моим гонцом, вестником, лекарем и загадкой. Теперь она твоя.
    Змея подняла голову и распахнула глаза — они были похожи на яркие, чистые изумруды, такие чужеродные в этом мире полутонов и жемчужных оттенков.
    Немигающий, с поволокой взгляд заставлял повиноваться. Я подставила дрожащую руку, и Грекомида с шорохом скользнула мне в ладонь. Помедлив секунду, обвилась вокруг запястья и, потяжелев, застыла — совершенно недвижимо; будто неживая.
    — Браслет, — прошелестела я, не отдавая отчёта.
    Змея действительно была похожа на браслет — узкая изящная спираль из чернёного серебра с вкраплением изумрудов. Наконец я поняла, кто все эти ночи в Муравейнике шуршал под подушкой.
* * *
    Мы вплыли в подземную лагуну — всюду по стенам плавали и плясали изломанные угловатые блики, подо дном рокотала река. Тени-слуги вновь выстроились лестницей, по которой Эхогорт, а следом и я сошли на берег. Под ногами хрустнула влажная серебряная галька.
    Я думала, нас встретит целый королевский двор теней, но на берегу лагуны не было никого… по крайней мере, никого, кого я могла бы увидеть. Но стоило сделать несколько шагов, как одна невидимка подхватила меня под руку, другая разостлала стеклянную тропу прямо поверх гальки, а третья, взвившись под потолок, осветила лагуну мягким серебристым светом. Тогда-то я и увидела толпы, тысячи, тьму теней…
    — Добро пожаловать во дворец Чёрного Короля, — прошелестел разноголосый хор. Эхогорт, коротко поклонившись мне, произнёс:
    — Я оставляю тебя на попечение слуг. Проси у них всё, что тебе понадобится. Дворецкий покажет тебе тёмную Академию и твои покои. Встретимся позже, дочь моя.
    Поклонившись ещё раз, король исчез. А я окунулась в безвременную круговерть Чёрного Дворца…
    Безмолвные тени повели меня галереями и коридорами, так похожим на те, по которым мы с Ингваром бежали в башню ректора. Я миновала широкую лестницу, по обе стороны которой застыли кадки с тёмными цветами — у её подножия били колючие серебристо-рыжие огни. Я хотела перешагнуть через них, приподняв платье, но тени перенесли меня сами. Не очень приятное ощущение: тебя касаются что-то холодное и скользкое, как шёлк, влажное и склизкое, как водоросль…
    «Перелетев» через огонь, я взошла по лестнице. Затем мы свернули направо, налево, вновь направо — вокруг тянулась череда пустых высоких залов, не отличимых один от другого. Тёмные ламбрекены и тяжёлые портьеры, туман тюли, бесконечные вереницы портретов и ни одной, ни одной лампы…
    — Ваши покои, госпожа, — прошелестели мои провожатые на пороге очередного зала, скрытого кружевной завесой. — Вы сможете отдохнуть и найти рисунки вашего отца…
    Рисунки отца? Как интересно… Но об этом позже, позже…
    Я переступила порог. Браслет на руке ожил, змея подняла голову и цыкнула на тени — словно щёлкнул бич; они отпрянула от порога и замерли сгустками белёсого сумрака.
    — Спасибо… — прошептала я.
    Что ж, значит, я побуду одна. Это хорошо. Лишние тени в доме — ни к чему… Кажется, глупее этой фразы у меня ещё не было. Лишние тени в доме. Ну-ну. Самое то для дворца в столице мира теней.
* * *
    Комната была невероятна.
    Дальняя стена виднелась едва-едва, выплывая из туманной дымки тонкими, светящимися изломами линий, которые складывались в силуэты деревьев, холмов и рек. Из этих щелей, узких, как провода, лилось холодное, лунно-жёлтое сияние. На полу тени и блики переплетались, образуя сложные узоры цветов и листьев, целые лабиринты, причудливую вязь…
    Это был ещё один театр теней. Но теперь я не на уроке; всё творится взаправду. Эти тени, блики, линии, дальние деревья… Мне показалось, я слышу шелест крон и ночные звуки — зазвенел сверчок, ухнула сова. Где-то, скрипя и разбрасывая оранжевые брызги, качнулся фонарь.
    Тонко-тонко, на грани слуха, играла флейта. Тикали часы. Тик-так. Тик. Так…
    Я встряхнула головой, вырываясь из плена звуков. Дальняя стена комнаты по-прежнему казалась манящей и недостижимой, но из тьмы, повинуясь моему взгляду, выплыли и другие предметы.
    Пол просторной, полупустой комнаты был вымощен мелким камнем, стены выкрашены мерцающей тёмно-синей краской. В сумраке по правую руку от входа белела туманными пологом кровать. Прямо напротив чёрными безглазыми зеркалами глядели увитые пепельным папоротником окна. Перед ними стоял длинный стол. Молчала белая свеча в узорном металлическом подсвечнике… Кроме неё, на столе покоились несколько пышных перьев и узкий ящик для бумаг.
    Я опустилась в низкое белое кресло, всю стену по соседству с которым занимали громадные, до самого потолка, книжные шкафы. На мгновение вспомнила удивительный книжный магазин в Улигорако, где мы с Надеей были так недавно…
    …Рядом с кроватью чернели ещё два окна — одно было в форме ромба, в тёмной деревянной раме, а другое напоминало маленькие восточные окна с расписными стёклами. Стёклами… Нахлынуло новое воспоминание: огромное витражное стекло холле у комнаты Норы. Как бы мне хотелось вернуться в тот день…
    Меж окон, кстати, светились те же узкие, ломаные линии, чьи тени и отраженья складывались в узоры. Я вгляделась в пол — своеобразный каменных холст для рисунков, сплетённых из света и тьмы… Тёмная пещера, зелёные птицы, призрачный корабль в густо-антрацитовых водах, крылатый сфинкс, лес, вуаль, чёрные розы… Кажется, их можно было разглядывать бесконечно — уводящие в глубину, скупые и ёмкие картины, высеченные лучами в вечном камне. Неужели это и есть рисунки Эхогорта? Безжалостен и тёмен владыка теней, заковывающий свет в узкие щели, стягивающий искры в паутину каменного плена…
    Я пришла в себя лишь много минут спустя, да и то из-за холода, поднимавшегося от пола. Поёжилась, топчась на месте и не зная, куда податься. Надолго ли меня оставили одну? Что мне делать?
    Что делать?
    Ха, вот фраза ещё глупее прежней! Ответ ясен. Делать то, за чем я пришла. Искать сердце Чёрного Мира.
    На этой мысли вновь ожила Грекомида. Она сжала моё запястье, вытянулась в длинный шнур, скользнула вверх, обвила и сдавила виски́…
    Она слушает мои мысли… Так вот как Эхогорт «слышит», о чём я думаю!
    Я постаралась очистить разум. Прошла минута, другая… Я сдерживала мысли, как сдерживают дыхание. Постепенно змея успокоилась, соскользнула с моей головы и, вновь окаменев, устроилась на запястье.
    Что же делать, как же мне избавиться от этого предательского украшения-маячка?..
    — Уйди? — растерянно попросила я, не зная, что ещё предпринять. Сработало с Пыхалкой — может, сработает и сейчас?
    Змейка шевельнулась, и я проговорила, громче, с внезапной уверенностью:
    — Уйди! Приказываю тебе — я, Кира Им… Имплицитас!
    И змея послушалась! Стекла по запястью струйкой каменной пыли… Часть попала в рукав, часть просыпалась на пол. Получилось! Надеюсь только, я её не убила…
    Я осторожно стряхнула змеиный пепел в высокую вазу у порога, вихрем выскользнула из комнаты, прорвалась сквозь сонм теней и побежала вверх, вверх, по тёмным извилистым коридорам. Сколько времени уже потеряно? Утро всё ближе. Как жаль, что здесь вечные сумерки, и нет никакой возможности отследить, который час!
    В темноте я едва не споткнулась о нечто массивное прямо посреди широкого коридора. Сдавленно взвизгнув, отскочила в сторону, юркнула за пыльную портьеру и затаилась. Видимо, нечто тоже застыло: по крайней мере, я не наблюдала никакого движения.
    Наконец я осмелилась выбраться из укрытия… и поняла, что меня напугал каменный дракон. Ещё один фамилиар Эхогорта?.. В лапах дракон держал широкое стекло, на котором стояло несколько подсвечников с огарками свечек, какие-то щипцы, молоточки, моток проволоки. Какой интересный, однако, стол… И всё-таки лучше держаться от всех этих каменных зверей подальше. Я обогнула дракона и помчалась дальше, удивляясь, что никто не ловит меня, не следит, не летит в погоню. А Эхогорт ведь знает, зачем я явилась… Неужели так полагается на змею?
    Надо мной раздался свист, и летучая мышь на миг коснулась плеча. «Я с тобой, дочь моя», — провыл за окном ветер. По коже расползлись мурашки. Видимо, здесь, в своей вотчине, он со мной всюду… Что делать?
    То, зачем я сюда пришла.
    Но я медлила.
    Почему? Что случилось?.. Или я на секунду действительно захотела, представила себя тёмной госпожой?
    Я в ужасе сжала руками голову. Мне нужно сердце Чёрного Мира. Я должна достать его и поскорее убраться из Эхо-города!
    Вновь чувствуя непривычную, тревожную лёгкость, я побежала вперёд. Грохотали шаги, грохотало в груди сердце, несколько раз я едва не поскользнулась на тенях, вившихся под ногами, а когда наконец споткнулась о порог и покатилась кубарем, выставив перед собой руки…
    …кончики пальцев были прозрачными. Пальцы становились прозрачными на моих глазах!
    Меня затрясло. Нужно убираться, пока я ещё не потеряла тело, не потеряла окончательно разум!
    Коридор ветвился прямо передо мной. Одна дорога шла вниз, и сквозняк доносил запахи тины и застоявшейся воды. Я была уверена — это путь к лагуне.
    Второй коридор брал круто вверх. Это был путь к башне.
    Я закрыла глаза. Перед ве́ками медленно, с каждой секундой отчётливей проступала карта дворца — такой, какой помнил её мастер Орей. Тёмно-красная нить, пульсировавшая, словно тонкий сосуд с кровью, вела вперёд, по уходящему вверх коридору.
    Я могу убежать. Вернуться в Муравейник, а затем, лишившись магии, попасть домой.
    Я могу найти сердце Чёрного Мира.
    Я могу стать тёмной госпожой — и в этом случае точно не проиграю. И то, каким завтра станет весь мир, зависит от того, какой коридор я выберу прямо сейчас.
    Я поднялась на ноги и, прихрамывая, двинулась вперёд. Едва контролируя себя, балансируя на самом краю своего страха — как на краю бездны, — я вдруг вспомнила — драже… У меня ведь есть ещё одно! Ректор дал мне про запас — наверное, как раз для такого случая! Я с благодарность ощутила тёплую волну, прокатившуюся по телу, и полезла в карман.
    Но вот беда — никаких карманов в платье не было; это ведь было вовсе не то платье, в котором я покинула Муравейник… Что ж. Придётся справляться без помощи волшебных конфет.
    Я тяжело вздохнула, сцепила на груди дрожащие руки и шагнула в непроглядную, свирепую, ледяную тьму.
* * *
    — Отдай мне сердце, отец.
    — Ты хочешь, чтобы этот мир, — король обвёл рукой зал, сумерки за окном, сверкающие тёмным серебром своды, — твой мир! — исчез?
    — Мой мир не здесь, — глухо ответила я. — Мой мир — по ту сторону стекла.
    На миг в башне повисла тишина — словно на голову опустили душное стёганое одеяло. А потом Эхогорт рассмеялся — посыпались стёкла… Вихри за стеной откликнулись на его смех, в воздух взвились серебряные кольца. Город заполнил ледяной громовой хохот. Растягивая слова, король произнёс:
    — Что ж, Кира… Я горд тобой. Ты поступаешь так, как я хотел бы, чтобы делала моя дочь. Ты не предаёшь своего мира… Но я уже сказал тебе: твой мир — здесь. В тенях. Кира Имплицитас — дочь Чёрного Короля!
    Эхогорт сошёл с возвышения, на котором стоял сложенный из прозрачных пластин трон, и склонился надо мной. Заклубился, поднимаясь от пола, знакомый холодный, жжёный запах…
    — К тому же, Кира… Я готов позволить тебе встретиться с матерью. Если ты перестанешь думать лишь о том, как бы украсть сердце Чёрного Мира…
    А я ведь и вправду не могла оторвать глаз от хрупкого стеклянного шара на ажурной подставке из чёрного металла — там, за троном. Внутри шара танцевало тёмное пламя, словно цветок под ветром, словно настоящий живой огонь…
    — Да, он жив. Он обладает разумом. Он способен создавать и поглощать миры. Он — тот свет, без которого не существует тени.
    Я вновь вспомнила купол над костром, который в той, другой жизни соорудил мастер Клёён. Тот купол ограждал костерок от ветра. А стеклянная оболочка этого, тёмного, огня защищала от него мир. Она была прозрачной тюрьмой; я не знала, что случилось бы, вырвись пламя из стеклянного плена. Но я не могла оторваться от тёмного танца зловещего крошечного огонька на помосте рядом с троном.
    И вдруг я по-настоящему услышала, что произнёс Эхогорт. За пляской пламени я позабыла… пропустила… А он…
    — Я позволю тебе увидеть мать.
    — Мама дома. В другом мире, — каким-то чужим голосом, чувствуя, как ухнуло в неведомые глубины моё собственное сердце, произнесла я.
    — Твоя мать — твоя настоящая мать — здесь.
    — Нет. Нет, — я покачала головой. Цветной каменный пол под ногами завертелся, я покачнулась и вынуждена была схватиться за короля, чтобы не упасть.
    — Да, — почти мягко ответил Эхогорт. — Ты никогда не знала своей матери, Кира. И если ты уйдёшь отсюда — с чёрным пламенем или без него, — тебе не увидеть и той женщины, которую ты считаешь матерью. Я позабочусь об этом, дочь.
    Я не могла бы заговорить, даже если бы захотела — так пересохло в горле. Только хватала ртом воздух, пытаясь уместить всё это в своей голове.
    Позабыла о сердце Чёрного Мира, позабыла, что Муравейник и другие миры — на волосок от гибели.
    Мама? Неужели король говорит правду?
    …Забили часы.
    Это и вывело меня из оцепенения. Семь ударов, гулкий стук, дальний крик кукушки из мира, где по утрам золотится рассвет, люди не бесплотны, а магия бывает не только зла, но и добра.
    Семь ударов. Мне пора. Осталось совсем немного, и если сейчас я позволю себе промедление, хоть секунду раздумий и страха, — всё пропало.
    Я вырвалась из его рук и взлетела по ступеням. Стекло шара с тёмным пламенем обожгло ладони льдом. Я вскрикнула, отпрыгивая, ноги уже обвивали тени, от пола они поднимались выше и выше, стремясь заключить меня в кокон… Но шар с огнём был у меня. Одной рукой сжимая обжигающую сферу, другой я метала вокруг себя пламя — разноцветное, горячее, злое, смертельное для теней. Я видела короля, который словно увеличился в росте и летел на меня громадной летучей мышью. Свистел ветер, и Эхогорт уже нависал надо мной… Его холод, его ненависть, его чёрное пламя…
    Я с криком швырнула лохматый огненный сгусток прямо в его лицо. Король не отпрянул — он словно раздвоился, пропуская огонь, а затем соединился вновь, и теперь на его лице был жуткий, хищный оскал.
    Я зажмурилась, но оскал не уходил, и холод окружил меня со всех сторон, пропитал мысли… Паутина и тьма, серебряные кольца, хриплый каркающий смех, низкий гул… Как в старой сказке… как в старой сказке…
    Я вспомнила урок сказок. И отвела глаза, ни на что не надеясь, а только желая избавиться от этого гнёта, от вязкой черноты, хлынувшей на меня из его глаз. И, собрав в кулак все силы, соскочила, скатилась, упала со стеклянного помоста, крепко сжимая шар с пламенем.
    И бросилась наутёк.
    Тени, бестолково мечась, разнеслись по всем уголкам зала, покрыли пол, оплели стены, но те, что оказались рядом со мной, словно обтекали меня, слепо тычась, сворачиваясь, тая…
    Я сумела отвести им глаза — всем теням! И самому королю!
    А он, с застывшим жутким оскалом, рыскал вокруг помоста, и его корона ослепительно сияла над головой. Я встретила его взгляд — и два чёрных огня, ещё более яростных чем тот, который я держала в руках, пригвоздили меня к месту. Он не видел меня — но он знал, я здесь!
    — Кира! — прогрохотал он.
    В мгновение ока из великана-короля он превратился в сгорбленного карлика со страшной клыкастой улыбкой, с налитыми синей кровью глазами. Пальцы скрючились, корона разгорелась до ледяного блеска, голова выдвинулась вперёд, словно он нюхал воздух, пытаясь отыскать меня по запаху.
    Я окаменела от ужаса, и всё, чего я отчаянно желала в этот миг, — чтобы у меня хватило сил, чтобы колдовство не распалось туманными струйками, чтобы он меня не заметил…
    Ровно в тот миг, когда Эхогорт, взмахнув мантией, взмыл к потолку, я больше не смогла удерживать магию отведения глаз. И он полетел на меня…
    Я закрыла глаза и сжалась… вот-вот… вот-вот…
    Чёрный вихрь накрыл с ног до головы, погас последний свет, и король схватил меня за руку. Жалкая попытка создать защитный огонёк струйкой пара стекла по запястью, запутавшись в фенечке, что дала мне Надея.
    Напоследок что-то тёплое толкнулось в сердце. Что-то заставило меня распахнуть в последний раз глаза и взглянуть точно в серебристые зрачки Чёрного Короля. Свободной рукой, позабыв, что держу в ладони сердце мира теней, я создала ещё один огонь — жаркий, золотой, с истинным горячим волшебством внутри.
    Вокруг меня встала стена пламени, но огонь не жёг, а только пылал, слепил и грел. Хрустнуло и лопнуло в моей руке, осколки впились в ладонь, на секунду я ощутила, как по пальцам стекает липкая кровь, а потом… Зал захлестнула огромная волна — золото вперемешку с серебром, тёмный плотный гул поверх алого крика. Я тоже кричала — от страха и от боли, от того, что задыхалась в сухом пламени и мокрой тьме… Всё смешалось, закрутилось, взвыло… Вихрь уносил меня… Я была одна в огромном, бесконечном одиночестве…
    Ослепительно вспыхнуло солнце. Под мелодичный звон колоколов и часов на далёкой башне Муравейника осыпался прахом Чёрный дворец.
    — Кира! Кира!
    Сердце грохотало, и пульс зашкаливал.
    — Кира!
    Где я? Сила ушла, я с трудом привстала на локте. Где огонь, где тёмный зал, где король?
    — Кира! — крикнул кто-то в третий раз, и я очнулась. В своём доме. В своей кровати.
    А рядом сидела мама.
    — Мама?
    — Кирочка, приснился дурной сон?
    Ещё бы! Какой дурной, путаный сон! Какие-то тени… Стеклянное сердце… Рыжий пилот, и непослушная метла, и чёрный щупальца, влекущие меня в туман…
    — Мамочка!!!
    Тяжело дыша, я судорожно огляделась по сторонам. Почему же мне кажется, будто я не была здесь очень, очень давно? Привычный диван у окна, на широком подоконнике — подушки и книги. Шкаф и полки в углу… Дверь, изрисованная витражными красками… витражными красками… Что-то вертелось в памяти и на языке, но никак не давалось в руки.
    За окном брезжило серое утро. На тумбочке у кровати мягко светил золотисто-зелёный ночник. В углу я заметила раскрытый чемодан, в котором были аккуратно сложены пальто, несколько книг и мои вещи.
    Никаких теней.
    Всё ровно так, как было утром моего отъезда. Только — отъезда куда? Я мучительно пыталась вспомнить, что же мне снилось…
    — Автобус приедет в полдень, — напомнила мама, раздвигая шторы. С улицы в комнату хлынул туманный утренний свет. — Поднимайся. Что хочешь на завтрак?
    В её голосе было столько ласки и грусти, что у меня сжалось сердце. А потом я вспомнила про чёрное огненное сердце, подёрнутое хрустальным инеем. Вспомнила, как оно с хрустом раскололось в моей ладони. Или это только почудилось?
    Или всё, всё, что произошло, мне только почудилось?
    Я что-то ответила маме, вылезла из-под одеяла и начала собираться — совершенно на автомате. Мысли мои унеслись далеко-далеко от привычного мира. По капле, слово за слово, картинка за картинкой — мой сон возвращался и разворачивался перед мысленным взором.
    Муравейник, тени, уроки, Ингвар, Кодабра…
    За завтраком родители списали мою тревогу на нервы. Я машинально кивала, изнывая от желания разобраться, понять, отделить явь ото сна и выдумки… Было ли это по-настоящему? Что произошло?..
    Вот завтрак, тарелки с остатками омлета и йогурт, вот знакомая до последней щели в обоях кухня, вот моя комната и чемодан, в который я складываю тетради, маркеры и аккумулятор-пыхалку… Вот прощается со мной брат — ему пора в школу… Последние приготовления… Папа целует меня на прощанье и уходит на работу. Велит написать ему, как сяду в автобус, и в дороге, и как приеду, а вечером обязательно позвонить… Мама тоже твердит что-то подобное, кладёт мне в рюкзак синий контейнер с бутербродами и печеньем…
    Меня мутит от запаха, но я старательно доигрываю роль домашней девочки. На душе тоскливо и вместе с тем тревожно; дует сильный ветер — словно предвестник приключений и перемен…

По ту сторону зеркала

    Я проснулась с головной болью. Да что ж это такое! Всю последнюю неделю ныли виски́, медсестра в школьном медпункте давно запомнила меня в лицо и регулярно выдавала болеутоляющие таблетки. Радовало одно — это был последний день учёбы, оставалось пережить его плюс традиционное чаепитие, посвящённое окончанию четверти, и — домой…
    Как мы и решили с мамой в самом начале, я отучилась здесь ровно четверть. Не скажу, что пансион привел меня в восторг, но тут было вполне сносно и в чём-то даже лучше, чем в прежней моей школе… Но как же сложно было возвращаться к обыкновенным урокам после того захватывающего сна, что приснился мне накануне отъезда…
    Я до сих пор не знаю, что тогда приключилось — и эта волшебная школа, и странные занятия, и колдовские стёкла… И, главное, та тень, карлик-великан, какой-то чёрный король… С каждым днём воспоминания неумолимо стирались, и со временем на месте сна остались лишь цветные пятна и ощущение потерянной сказки.
    Но грустить было некогда — учёба, новые знакомые, новые учителя… Я вздохнула. И кого пытаюсь обмануть? На сердце была тяжесть, и всю четверть я провела как в тумане. Но магии не существует, об этом знает каждый ребёнок, — а потому оставалось только жить дальше. И всё-таки меня терзали смутные предчувствия — такие же смутные, как мои воспоминания и сны, как тени, что охотились за мной в том, другом, воображаемом мире…
* * *
    Школьный день шёл своим чередом: биология сменилась математикой, следом растянулся бесконечной жвачкой спаренный урок английского, потом обед — селёдка с картофельным пюре. Во второй половине дня было ещё два урока — история и рисование.
    Когда наконец прозвенел последний звонок, я сразу бросилась в свою комнату — в пансионе девчонки старше четвёртого класса жили отдельно, и комнатка была хоть и крохотной, зато в полном моём распоряжении.
    Я вытянула из-под кровати чемодан и принялась скидывать в него вещи, которые собиралась взять на каникулы. Вообще-то почти все одноклассницы уезжали завтра утром, но автобус до города шёл и сегодня — отвозил девочек помладше, за которыми приехали родители. Он отходил ровно в девять, и я планировала пойти на остановку сразу после чаепития, не заходя в комнату. Конечно, не очень вежливо тащить с собой чемодан, но…кому какое дело?
    На время сборов в комнате воцарился полный бардак: на кровати и на комоде лежали платья и юбки, в чемодан были как попало брошены книги, ручки, дневник с домашками и кое-какие сувениры для родителей и Кирилла — я купила их, когда мы ездили на экскурсию в соседний город. Надеюсь, маме понравится набор необычных специй — по крайней мере, меня все эти крошечные баночки, внутри которых свернулись сморщенные стручки, матово искрились разные порошочки и сухо гремели горошинки, совершенно подкупили. Для папы я отыскала баночку каменного мёда, который вызревает не в сотах, а в трещинах скал. А брату купила чехол на телефон в виде дракона. Не знаю, зачем — у Кирика этих чехлов навалом. Но просто не смогла пройти мимо рыжего резинового футляра с треугольным хвостом и медовыми глазищами на том месте, где у телефона располагается глазок камеры…
    В конце концов мне удалось запихнуть в чемодан всё нужное и даже упаковать осеннюю куртку — вдруг дома будет дождливо? Я закрыла крышку и плюхнулась на чемодан сверху. Как следует поёрзала, придавив вещи, и застегнула молнию. Оставалось одеться. Для путешествия я выбрала бордовый жилет, который оказался в моих вещах сама не знаю как — мама говорит, мы купили его ещё в прошлом году, но я такого не припомню… Но жилет я очень любила — правда, ни разу не надевала его в пансионе: форма, чтоб её. Но уж домой я могу ехать в чём хочу.
    Я встряхнула лёгонький жилет — звякнули значки, которыми были усеяны лацканы, — хотела было надеть, когда заметила, что из кармана выкатился маленький белый комочек.
    Нахмурившись (что ещё за мусор?), я нагнулась и подобрала комок. Думала, что это жвачка или чек, но оказалось — скрученный тетрадный лист. На нём были странные слова — «кирпич», «свиток», «факел», «овал»… Что бы это значило?
    В поисках разгадки я перевернула лист на другую сторону. Почти вся она была пуста, и только в уголке, бисерным почерком, были выведены какие-то строчки. Я нашарила на комоде очки (в последнее время у меня сильно село зрение — днём приходится почти постоянно носить очки или линзы, но зато ночью, в темноте, я стала видеть как кошка) и вгляделась в строки.
    Несколько мгновений буквы никак не хотели складываться в слова. А затем я наконец прочла, что там было написано. И — отшатнулась.
    Я знаю, глупо верить скомканным бумажкам, непонятно как попавшим к тебе в карман. И я бы не поверила — если бы не видела своими глазами, что слова написаны моей рукой.
    «Приёмный ребёнок». «Девятая полночь». «Леонитовый сад». «Сердце Чёрного Мира». И — фраза, похожая на эпиграф или страшный стих: «Самый страшный противник — тот, чьего лица не видишь, чего имени не знаешь, кого коснуться не можешь. Тень».
    Я дрожала всем телом; внутри клубились, просыпаясь, прежние воспоминания. Бумага выпала из рук, и я опёрлась о комод, чтобы не упасть. Задела что-то рукой…
    Маленькое настольное зеркальце в овальной раме ухнуло на пол и разбилось с холодным, мелодичным, лишком громким для такой стекляшки звоном. Сама не своя, я сжала дрожащие пальцы и присела на корточки. Осколки разлетелись по всему ковру: ровные треугольники с серебряной амальгамой, такие похожие, словно кто-то нарочно разрезал зеркало ножом…
    Подняла один из осколков и увидела в нём своё лицо, белое от испуга.
    Он смотрел на меня. Он стоял за моим плечом, сложив руки на груди, и во взгляде его была холодная насмешка. Тот, чьего лица не видишь, кого коснуться не можешь.
    Я вспомнила его имя мгновенно. Король теней. Эхогорт.

    КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Подробней о книге

Колдовские стёкла. Дочь Чёрного короля (СИ)

Содержание

Аннотация

Аннотация

Кире 13, и ей предстоит поездка в «пансион благородных девиц». Да только вместо пансиона она попадает в школу магии Муравейник, где учат сражаться с тенями, открывать стеклянные порталы в другие миры и читать руны. Кира — та ещё воображала и недолго удивляется колдовству. А всё-таки сложно остаться хладнокровной, проложив портал в тёмный мир и узнав, что ты — дочь короля Теней…

Установки пользователя

Цвет фона
Цвет текста
Применить

Скачать