Маленький изобретатель (СИ)

Маленький изобретатель (СИ)

Аннотация

    Пустыня африканского континента. В странную экспедицию, направлявшуюся непонятно куда и зачем, отправился человек, пытавшийся избавиться от прошлого. Кто в этом мире мог знать, что этот поступок станет началом для легенды, настолько странной, что в нее почти невозможно поверить? Одна жизнь закончилась, следом за ней началась другая, а дальше… это уже совсем другая история.

Оглавление

Часть 1, Маленький изобретатель

Юрий Розин Механический Зверь. Часть 1, Маленький изобретатель (Легенда о Лазаре #1)

Пролог


    – Ну почему это должен быть именно ты? – Она была красива. Можно даже сказать, преступно красива. И только он знал, как сильно сжимается его сердце от мыслей о скорой разлуке. Но альтернативы были слишком страшны.
    – Мы уже это обсуждали. Я единственный преемник Мастера, других нет и, скорее всего, не будет еще очень долго. А война все ближе! Если я не достигну требуемого уровня силы, мы все можем погибнуть, ты это понимаешь?
    – Ты и так можешь погибнуть! Я нашла в библиотеке описание этого твоего «совершенно безопасного» способа. Мне кажется, или ты забыл упомянуть, что успех этого способа пока чисто теоретический потому как все, кто его использовал, либо не просыпались вовсе, либо становились жестокими монстрами!
    И так зажатое в тиски, сердце на секунду вообще прекратило свою вечную работу. Он искренне надеялся, что она не станет в это лезть. Естественно, напрасно. Хотя, было бы это не так, они бы сейчас не были вместе. Жестокая ирония, что уж сказать.
    Сейчас оставался только один способ разрешить эту ситуацию – убедить ее в невозможности существования альтернативы. То, чего никто не смог сделать за последние пять лет.
    – У нас нет иного выхода! Послушай меня! Для того, чтобы противостоять врагу, нам нужны трое уровня Мастера. Но сейчас в стране таких только двое, и я ближе кого бы то ни было к цели! В ближайшие лет двадцать не будет никого, кто бы приблизился даже к моему уровню, не то, что добрался до силы учителя.
    – Но…
    – Не перебивай! – он ненавидел повышать на нее голос, но сейчас это было необходимо. – Никто кроме меня, ты понимаешь? Если я провалюсь, то уже спустя четверть века всю империю сотрут с карт! Погибну я, ты, твои родители, родственники, друзья, все кого ты знала или просто встречалась на улице! Я не могу взять на себя ответственность за такое количество смертей! А значит я должен попробовать.
    – Но… – она снова попыталась вставить слово, но он схватил ее за плечи и тряхнул со всей силы.
    – Черт побери, выслушай меня! Я должен это сделать, но из всех существующих способов только один занимает годы, а не десятилетия. Пытаться идти другими дорогами все равно что не пытаться вообще! И на поиски другой дороги тоже нет времени! Остается лишь один путь, тот, о котором мы спорим уже не первый год! Я бы отдал все на свете, чтобы провести с тобой столько времени, сколько возможно, но мой отказ означает твою смерть и смерти миллиардов других. Я бы выбрал тебя, если бы можно было спасти твою жизнь ценой всего остального мира я бы сделал это, но вопрос не стоит так. Он звучит по-другому: шанс на спасение, пусть и крошечный, или неизбежная смерть! Если я провалюсь, это будет наша последняя встреча, так что молю, не дай мне запомнить ее такой.
    Его руки опустились, он был полностью истощен, как морально, так и физически. Слов уже никаких не было, он знал, что если сейчас она попросит его остаться, то он так и поступит. И гори оно все!
    – Я буду ждать тебя! – тонкие и изящные руки обвили его шею. Это был, без всяких вариантов, самый лучший поцелуй в его жизни. Ведь скорее всего, он был последним.

. . .

    – Ты готов?
    – Да, Мастер. – Они стояли на платформе лифта, скачущей через червоточины к такому далекому участку пустоты, что сложно даже вообразить.
    – А как же… – вид смутившегося старика был бы забавным, если бы ситуация не была такой напряженной.
    – Она понимает.
    – Тебе очень повезло, мой мальчик, – тяжело вздохнул старик.
    – Я знаю, Мастер, я знаю…
    Дальнейший путь они провели в молчании.

. . .

    – Помни, когда ты уснешь, то потеряешь себя. Твой разум, твоя душа, все твое существо уже не будут тебе принадлежать. А потому нет никаких способов увеличить шансы успеха, – Мастер, лихорадочно повторяя все те же слова уже, наверное, в двадцатый раз, крепил к его голове, а заодно и к душе, тысячи мельчайших зарядов. Если он провалится, то очнуться он уже не успеет – каким бы сильным он не стал, бомба, способная гасить звезды, взорвавшаяся прямо в его голове и внутри его души, убьет его окончательно и бесповоротно.
    – Я помню, Мастер.
    Страха не было. Странно, но вообще ничего не было. Возможно, техника уже начала оказывать влияние на него.
    – Слушай, – вдруг старик замер и внимательно посмотрел в глаза своему ученику. Единственному ученику за много-много лет. – Когда ты будешь засыпать, когда от твоего сознания останется лишь крошечная доля, настолько малая, что это будет даже смешно, подумай о той, кого оставил. Подумай о вашем последнем миге, о том, насколько горько и насколько сладко это было. Подумай о том, что она ждет твоего возвращения, твоего, а не неведомой твари, что родится на свет в случае провала. Подумай о тех годах, что вы не провели вместе сейчас и о тех, которые проведете, если тебе удастся. Подумай о детях, которые у вас родятся, о том, как сильно ты будешь любить их и как сильно будешь страдать если с ними что-то случиться. И подумай о том, насколько пустым станет твое сердце, если что-то случится с ней. Думай обо всем этом в тот последний миг и, я уверен, у тебя получится.
    Но ответом ему была тишина. Потерявшись в глубине своей памяти, старый Мастер не заметил, как взгляд его первого и последнего ученика остекленел и затуманился. Его уже не было. Его душа сейчас дробилась на части, ломалась, перестраивалась, создавая что-то совершенно иное, волшебный процесс, непонятно каким образом изобретенный одним из великих древних умельцев. И вот, спустя столько лет, этот способ, созданный их теперешними врагами, должен был решить судьбу целой империи. Судьба иногда подкидывает нам самые поразительные совпадения.
    – Спи крепко, мой дорогой ученик, – старик, словно разом постарев на несколько сотен лет, тяжело плюхнулся рядом с лежащим посреди ничто юношей. – Ты ведь думал о ней, я прав? Конечно, я прав. Я мог бы и не говорить всего этого, твои мысли все равно были бы заняты лишь одним. Любовь – волшебная вещь, единственная, которую мы так и не разгадали. Время, пространство, материя, вселенная во всем своем многообразии открыта для нас словно книга, но человечество до сих пор не поняло любовь. Забавно. Может это просто мои желания… – старик с силой потер короткий ежик волос. – Нет, мне все-таки кажется, что не только. Назовем это… интуицией? Да, пусть будет интуиция. И она подсказывает мне, что именно любовь сделает тебя, мой дорогой ученик, тем, кто достиг успеха в этом невозможном начинании. Первым во всей вселенной.

***

    Год 1561 от рождества Христова был довольно обычным годом в истории планеты Земля. Столица Испании была перенесена в Мадрид, началась блокада Нарвы, родился Фрэнсис Бэкон. Интересные, но ничем не выделяющиеся из конвы мировой истории события.
    Однако было и еще кое-что. Правда, в отличие от всего вышеперечисленного, произошло это совершенно незаметно.
    В один из дней лета, когда солнечный диск особенно ненавидим горожанами и особенно обожаем земледельцами, небольшая таверна где-то на окраине Европы стала свидетельницей встречи очень странной компании.
    Угловой столик, прямо под портретом молодого человека в белом, заняли семь мужчин. Вопросы официантов они игнорировали, да и в общем смотрелись достаточно внушительно, чтобы через какое-то время окружающие благоразумно сделали вид, что не замечают этих людей. Чуть позже в двери вошел новый посетитель и молча уселся на единственный свободный стул. А еще через пару минут каждый, кто хотя бы мельком бросил взгляд в сторону места в углу под портретом в три четверти, вдруг схватился за сердце и упал замертво.
    Умерло девятнадцать человек, стража города долго пыталась понять, что же произошло, однако напрасно. Дело было списано на работу ведьм, тогда бывших едва ли не главным врагом всего цивилизованного человечества.
    Однако если бы остался в живых кто-то из тех, кто сидел тогда в той таверне, и обладай этот кто-то достаточно хорошим слухом, ничего бы все равно не произошло, потому как разговор странная компания вела совершенно непонятный.
    – Я ненавижу эти чертовы тела! – высокий плечистый воин с иссеченным шрамами лицом нервно потирал запястья и почесывал недельную щетину, словно боялся, что та вдруг исчезнет вместе с лицом.
    – Потише, Зверь, ты же знаешь, что любая встреча в ином виде была бы мгновенно обнаружена, – тонкая, почти женская рука легла воину на запястье. Тот дернулся, словно ошпаренный.
    – А ну не трожь меня!
    – Ребята, ребята, давайте не будем ссориться! Ведь мы здесь ради того, чтобы наше предприятие принесло свои плоды, а ради дела стоит потерпеть, не правда ли? – Полноватый старичок, явно давно забросивший идею следить за своей фигурой, тем не менее, явно весил меньше, чем навешанные на нем драгоценности. Одних колец каждое из которых манило окружающих сиянием желтого металла, было больше двух десятков.
    – Идол, ты же знаешь, что уговоры бесполезны. Зачем вообще стараться? Просто сиди и жди Хозяина-а-ахх… – глубокий зевок прервал тихую тираду. Мужчина был бос, штаны на нем сидели задом наперед, а ряд пуговиц на рубашке был смещен на две, из-за чего левый край воротника торчал где-то у уха, а правая пола обметала колени. Да и вообще выглядел этот человек словно его только-только подняли с постели.
    – А ты вообще молчи, Гом! Можно было прийти на встречу с Хозяином в более приличном виде? Смотри на меня, чистый, опрятный, сияющий величием! Таким как ты стыдно появляться рядом со мной, не то, что говорить! – Стоило отдать говорившему должное, слова про величие не были простым бахвальством. Натертый до зеркального блеска панцирь, золотые ножны на поясе, тонкий и изящный обруч в волосах, все в облике благородного рыцаря прямо-таки кричало о достоинстве и могуществе.
    – Завали, Монарх! Хозяину срать, как выглядят эти мешки с костями! – Воин, названный Зверем, ткнул в собеседника пальцем.
    – Вот-вот, – булькающие звуки донеслись откуда-то из пересечения множества подбородков с толстым и красным носом, – черт, почему мы не можем заказать пожрать? – свинячьи глазки жадно забегали по столам других посетителей, а точнее по стоящим на них тарелкам.
    – Подумай хоть раз головой, а не желудком, Глотка. Нам в принципе нельзя контактировать с этим миром, мы нарушаем кучу правил просто сидя здесь. Необходимо свести контакты с людьми до минимума, иначе дело может быть поставлено под угрозу, – подзатыльник, усиленный тринадцатью золотыми кольцами, приземлился на лысую, покрытую жировыми складками черепушку. То ли от силы удара, то ли того, что четыре из этих колец сидели на самом коротком большом пальце, но одно – перстень с изображением крылатого льва, слетело и покатилось по столу.
    – О, какое красивое колечко, – седьмой, до сих пор молчавший член этого странного сборища, проворно схватил печатку и тут же сунул ее куда-то в складки нищенских обносок.
    – А ну верни кольцо, дрянь! – Старик не на шутку разозлился, даже попытался дотянуться до бродяги через стол, но тот успел отстраниться. В следующую секунду мужчину уже схватили и посадили на место.
    – А ну прекращай, Идол! У тебя этих побрякушек не счесть, да и вообще они не твои, а этого мяса! – Воин со шрамами на лице стальной хваткой держал старика за плечо.
    – А мне плевать! Оно мое! Пусть вернет, тварина! Так нравится золото, надо было выбрать кого побогаче!
    – Мне нравится не золото, а то, что оно твое, – парировал нищий, судя по движениям, пряча перстень еще дальше.
    – Уф, как захватывающе, – мелодичный голос, принадлежащий слащавому молодому человеку в слишком уж открытой одежде, раздался слева от Зверя. Тот опять едва не подскочил на месте.
    – Отвали от меня! Мерзость… ну почему мне с ним сидеть? Пусть вон с Гомом сидит!
    – Поздно спорить, – холодный голос раздался у воина за спиной. На этот раз мужчина и правда подпрыгнул, после чего резким движением развернулся и встал по стойке смирно, едва не отбросив стул. Остальные шестеро не сильно от него отстали.
    – Хозяин! – В унисон выкрикнули они, явно собираясь опуститься на колени, но новоприбывший их остановил.
    – Не здесь и не сейчас. Садитесь.
    Восемь стульев скрипнули и на секунду угловой стол под портретом погрузился в тишину.
    – Как идет подготовка мира?
    – Отлично, Хозяин, – рыцарь в сияющих доспехах с подобострастием поднял на мужчину глаза. – К началу всего для него будет устроен идеальный плацдарм.
    – М? А почему тебе кажется, что это будет мужчина? – на холодном лице промелькнула ледяная улыбка.
    – Просто предчувствие, Хозяин, – казалось, рыцарь забыл даже, как дышать.
    – Расслабься, я шучу, – на это было нисколько не похоже. – Вообще да, скорее всего именно мужчина. Что с проблемой Источника?
    – Почти решена, остались детали, – потерявший кольцо старик не смел даже подумать проявлять свое недовольство.
    – Хорошо, – мужчина кивнул. – О светлых ничего не слышно?
    Повисла небольшая пауза, но затем все семеро отрицательно покачали головами.
    – Отлично, – на этот раз улыбка была уже куда шире, правда все такой же пустой и бесчувственной. – Сколько осталось до начала?
    – По разным подсчетам, – рыцарь явно нервничал. – от четырех до пяти сотен лет.
    – Это не очень много, учитывая то, сколько мы уже ждали, – названный Хозяином снова кивнул. – Давайте сойдемся на четырех с половиной веках, хочу, чтобы к началу нового тысячелетия все было готово. Сделаете?
    – Да, Хозяин! – Все семеро снова, словно хорошо обученные солдаты, выкрикнули ответ.
    – Ну и славно. Тогда новая встреча назначается в двухтысячном году, последний раз проверим, как идут дела. Все свободны.
    Из девятнадцати трупов, найденных в тот день, удалось опознать семнадцать. В числе прочих список посетителей местного морга пополнил местный менестрель, который, как поговаривали, занимался со своими слушателями далеко не только пением, главарь банды из соседнего города, представитель одного из благороднейших родов страны и купец, чье богатство было сопоставимо только с его же алчностью. Остальные были простыми горожанами. Занимательно было то, что один из трупов не влез в катафалк и для него пришлось использовать телегу. Из двоих неизвестных один был нищим бродягой, без племени и рода, так что его никто особо и не старался опознать, а вот второй заслуживает отдельного внимания.
    Кучер, который вез его тело в морг, через пару недель сильно запил. Друзья не могли понять, в чем дело, ведь работал мужик уже много лет и навидался всякого, так что вряд ли что-то могло выбить его из колеи.
    Оказалось, могло.
    Однажды, налакавшись эля так, что едва из ушей не лилось, он рассказал своим собутыльникам страшную историю. Мол, когда вез он труп из какой-то таверны, мертвец вдруг дернулся, открыл глаза и совершенно холодным, нечеловеческим голосом пробормотал что-то вроде: «Так вот что ты задумал…»
    Кучер тогда и правда, был грех, имел мысли ограбить покойника, потому как накануне сильно проигрался в карты, так что он принял эти слова на свой счет. Как добрался до морга, а потом до дома, не помнит, но жена говорит, что был бел как смерть.
    Конечно, ему не поверили. Как бы он не божился, чем бы не клялся, пьяницы вокруг лишь смеялись над ним. Так что через несколько дней он плюнул на все и убедил сам себя, что ему привиделось. Наверное, оно и к лучшему.

***

    – Сколько осталось до их «встречи»?
    – Несколько лет.
    – Что мы смогли сделать?
    – По факту Ничего. Правила их ограничивают, но и нас тоже, за четыре сотни лет мы технически не сможем создать что-то, чему удастся противостоять их резервам за много тысячелетий.
    – Плохо. Какова вероятность успеха?
    – Их или нашего?
    – А есть разница?
    – Если все останется как есть – один к нескольким сотням, особенно с учетом того, что мы не знаем никаких конкретных деталей кроме мира назначения и общей концепции.
    – Херово…
    – Ну-ну!
    – Простите, вырвалось.
    – И что будем делать? Проигрыш по правилам оставлял нам хоть какое-то существование, пусть и практически бесполезное, но, если им удастся – мы попросту исчезнем.
    – …
    – На меня не смотрите!
    – Пас.
    – Без понятия.
    – Мы опоздали, похоже.
    – Несмотря на мою сущность, даже у меня руки опускаются.
    – Я не знаю…
    – Да чтоб вас! Совсем мозги поотшибало!? И не надо мне тут тыкать, не тот момент! У кого есть хоть какие-то резервы, которые можно вовремя доставить в мир Монарха? Что угодно, сейчас не из чего выбирать!
    – У меня есть…
    – Великолепно, из всех вариантов именно ты! Да твоя сущность в принципе не способна будет никому навредить! И как мы должны справляться с их силами? Заобнимать до смерти!?
    – Простите…
    – Не извиняйся… Ох… если кого-то и винить, то меня. Да и на что я жалуюсь… хоть что-то есть – и то хорошо…
    – Что мне сделать?
    – Так… надо подумать. Второго шанса у нас в принципе не будет, так что если и бить, то наверняка. Смотри что ты сделаешь: сразу после того, как они начнут, ты используешь тот свой резерв на отправляющейся в тот мир душе. Остальные помогут скорректировать цель внедрения, чтобы наш последний шанс не сгинул где-нибудь в глуши. Лучше всего, если это будет кто-то высокопоставленный, чтобы возможностей было больше. А дальше я не знаю. Это не наш мир и даже не наша половина, так что влиять мы на процесс сможем по минимуму… Да и то только через тебя. Что же, придется вверить все случаю и судьбе, либо мы исчезнем, либо… не знаю, что будет.

Жизнь первая


    – Итак, давайте еще раз все проверим, – низенький мужчина с начинающей лысеть головой, подбил несколько листочков и, в который уже раз, начал читать обозначенную на них информацию.
    – Давайте, – тяжелый вздох и красная от постоянных потираний переносица полностью выдавали состояние его собеседника. Тот, впрочем, особо и не скрывал, что происходящее его, мягко говоря, достало.
    – Семен Владимирович Лебедев, тридцать лет, гражданин России…
    Все это продолжалось уже слишком долго, но каждый раз, заполнив очередную графу пыточного листа, мужчина начинал все заново. Семен уже жалел, что повелся на заманчивое предложение. Но отступить сейчас – значит плюнуть на все свои страдания, на два часа тряски по пути сюда, час ожидания в приемной и еще эти бесконечные часы в обитой красным деревом допросной.
    – Все верно, – в семнадцатый раз – да, он считал – Семен кивнул, подтверждая правильность данных. Либо его собеседник был полным идиотом, либо слишком сильно переживал за свое место, потому что других объяснений молодой человек не находил.
    – Пожалуйста скажите, какую веру вы исповедуете, – чуть механический голос, раздающийся из-под слишком маленького носа, оказывал едва ли не гипнотический эффект.
    – Я атеист.
    – Жаль, – впервые мужчина показал какие-то эмоции, – господин Борисов очень хотел, чтобы те, кто едет с ним, знали учение о боге…
    На лбу Семена запульсировала жилка. Он не для того терпел, чтобы провалиться из-за своего неверия в высшие силы.
    – Если дело только в знании, то можете не переживать, – перебил он секретаря, пожалуй, слишком резко и грубо. – Я знаю о богах больше, чем девяносто десять процентов тех, кто в них верит.
    – А это уже занятно… – дверь, ведущая в соседний кабинет, медленно отворилась.
    – Александр Павлович! – Мужчина тут же вскочил и подхватил вошедшего под локоть. Стало ясно, что именно от этого человека зависело, будет ли эта повторюшка допрашивать следующего кандидата.
    – Я еще не помер, Миша! Прекрати этот балаган. Не позорь меня перед юношей.
    Несмотря на его слова и довольно бодрый голос, старик явно стоял одной ногой в могиле. Кожа ссохлась и повисла на черепе складками, которым позавидовал бы даже шарпей, волос не было, включая брови и ресницы, а через уши была перекинута тонкая трубка, по которой в нос Александра Павловича Борисова поступал не дающий ему задохнуться кислород. Диагноз можно было поставить и без долгой врачебной практики. Старость в запушенной форме, со всеми вытекающими. Хотя если бы Семен дожил до возраста своего потенциального нанимателя, не факт, что он вообще бы смог ходить. Родись этот человек на пару лет раньше и у него бы получилось застать живого Чехова.
    – Очень рад с вами познакомиться, Александр Павлович, – Молодой человек вскочил с места.
    – Я тоже рад. Не часто в это время увидишь юношу, увлекающегося религией. Век технологий, как-никак. – Даже эту коротенькую фразу старик говорил долго и с надрывом. Было видно, что ему очень больно. Но показывать свою слабость Борисов не хотел, так что Семену оставалось только сделать вид, что он ничего не заметил. Вежливость – это взаимная ложь, от которой обоим собеседникам только хуже.
    – Я, на самом деле, скорее отношусь именно к технологиям. Инженер-конструктор по образованию. А религии – это скорее что-то вроде хобби. Должно же быть у тридцатилетнего человека занятие на вечер. – Как ни странно, старик не выказал ни капельки неудовольствия.
    – Это не важно, совсем не важно. Главное – знания, а остальное – так, ерунда. Что у вас написано в дипломе не имеет никакого отношения к тому, что находится в голове. Миша, оформи юношу в нашу небольшую экспедицию, я и так вижу, что в его отношении нам волноваться не о чем.
    – Но… – попытался было возразить секретарь, но Семен мысленно уже расслабился. Он тоже умел читать людей, так что прекрасно понял, что решения старика уже ничто не изменит.
    «Эта поездка точно будет крайне интересной». – пронеслось у него в голове.

. . .

    – Все готово?
    – Да, Хозяин. Мы закончили со всем.
    – Это заняло на четырнадцать лет больше, чем планировалось, мы сожалеем.
    – В другое время я бы этого не простил, но сейчас ничто не может испортить мне настроение. Так что забудем.
    – Спасибо, Хозяин!
    – Значит, кандидат – один из этих людей?
    – Именно так.
    – У кого наилучшая совместимость?
    – Вот этот. По нашим данным он профессиональный воин, сражался в нескольких войнах, не слишком психически устойчив, но это нам даже на руку.
    – Нет, этот не подойдет. То, что вы передадите ему – невероятная ноша, еще ни один человек не испытывал подобного. Я не могу рисковать, ставя все на неуравновешенного убийцу. Кандидат должен быть умен, рассудителен, должен уметь приспосабливаться. У нас будут годы, чтобы подчинить его, но для начала он должен вырасти и стать сильным. Кто следующий?
    – Этот. Совместимость ниже, но все равно в пределах допустимого.
    – Он? Интересно…

. . .

    – Док! – Чтобы в стуке двигателя можно было хоть что-то разобрать, Семену приходилось надрывать горло. Впрочем, за последние три года он уже более-менее привык. Пассажир дюнного вездехода дернулся и оторвал взгляд от проплывающих мимо бархан. На вид мужчине можно было дать лет пятьдесят, хотя могло быть и больше. В седеющих, но все еще густых волосах застрял песок, а тонкие морщинки у глаз сразу располагали к себе собеседников.
    Он открыл рот, чтобы ответить, но сразу поперхнулся обжигающе горячим воздухом и закашлялся. В пустыне даже дышать нужно уметь. Семену пришлось отложить все вопросы на несколько часов. Дальше ехали в молчании, слушая лишь шум мотора. Если втянуться, эта музыка неплохо подходила к окружающим пейзажам.
    Три дня назад в Каире большая группа людей, в число которых вошел и Семен, погрузилась на машины и стройной колонной отправилась прямиком в пустыню.
    Все было как он и думал: после приказа Борисова его безо всяких лишних разговоров зачислили участником экспедиции, выдали аванс и сказали подъезжать на место встречи в обозначенный день и час.
    В принципе, кроме двух вещей, все происходящее было для молодого человека рутиной: вот уже три с хвостиком года он занимался тем, что возил богатых туристов на частные экскурсии в пустыню Сахара.
    Первой странностью был необычно большой гонорар, почти вчетверо превышающий его стандартную ставку. Но никаких подвохов найти не удалось, так что Семен списал все на сложности, связанные с состоянием старика, все-таки возраст, обозначаемый трехзначными числами – не шутки.
    Второй несостыковкой стало то самое дикое собеседование. Обычно все было быстро и оперативно: он работал не сам по себе, так что с доверием к водителю проблем не возникало, а остальное его клиентов почти не интересовало. И уж точно не интересовало, какую религию он исповедует. Вспомнив о странном разговоре с Александром Павловичем, молодой человек не мог сдержать ухмылки. Но и это можно было списать на странности клиента, опять же, маразм и все такое.
    А потому особенно долго раздумывать не было смысла. Собрался, заправил свою рабочую лошадку, закинул в кузов несколько канистр с топливом, кое-что поесть, кое-что попить, запер квартиру и поехал. С тех пор, как он покинул родину, Семен стал особенно легок на подъем.
    И вот уже третий день колонна была в пути. Ехали неспеша: выезжали затемно, часам к одиннадцати останавливались, разбивали лагерь, проводя под тентами в теньке самый солнцепек, под вечер снова грузились и отправлялись в путь. Еще несколько часов по постепенно остывающим пескам – и новый, теперь уже ночной, привал.
    При других обстоятельствах такая вальяжность Семена бы не устроила, но одна из машин – здоровенный грузовик на шести широких колесах, везла в своих недрах не только запас топлива на две недели беспрерывной езды всей колонне, но и много всяких полезных штуковин. А в дальнем его углу, питаемый от солнечных батарей на крыше, тихонько примостился священный Грааль любого бедуина – холодильник. На привалах никто не отказывал себе в удовольствии выудить из него бутылку ледяной воды, на таком солнцепеке бывшей вкуснее любого алкоголя.
    Так что ехали с комфортом, к этому нельзя было придраться. Вот только было кое-что, чего Семен никак не мог понять. А именно: куда они ехали? Каир за спиной, вот только направление было выбрано так, что ни одна из известных ему достопримечательностей не была по пути. Только бескрайняя пустыня до горизонта, а потом граница с Суданом. И чего? Ладно, он не ради этого нанимался, ты везешь – тебе платят, но ему совершенно не хотелось следовать примеру сказочного Ивана: идти туда, незнамо куда. Но секретарь старика молчал как партизан, сам Борисов в путешествии вообще не выходил из машины, а все остальные участники экспедиции, включая водителя головной машины, также очень походили на персонажей фольклора.
    А потому Семен решил расспросить последнего кандидата на обладание информацией. Врач Борисова также был не слишком многословным, сразу по остановке скрываясь в машине старика. Если тебе сто с гаком, так и вози с собой доктора, зачем сажать его в другой автомобиль? Странный, конечно, дедок. Впрочем, у всех свои тараканы и за столько лет немудрено накопить их слишком много.
    Выругавшись про себя, Семен решил плюнуть пока на все, так и так до привала он ничего не выяснит.
    Сняв с себя теперешнего весь груз ответственности, молодой человек положил локоть на изгиб двери и расфокусировал взгляд. Затормозить в случае чего он успеет, стаж и большое расстояние между машинами сыграют свою роль, а пока можно с головой уйти в себя.
    Несмотря на гнетущий зной, становящийся с каждой минутой лишь сильнее, на сухость во рту, от которой не спастись даже литром воды, на текущий под одеждой горячий и липкий пот, несмотря на все это главной и единственной ассоциацией, которую вызывали у Семена окружающие их барханы, было море.
    Вечный и постоянно меняющийся, океан песка засасывал взгляд, манил в свои смертельные объятья. Ему всегда нравилось это зрелище. Пожалуй, сложно найти человека, который занимается подобным делом и не испытывает того же трепета перед пустыней. Просто потому, что иначе эта работа превращается в пытку.
    Странно, все-таки. Очень немногие местные жители могут выдержать такое, не считая всяких бедуинов и кочевников. А он, Семен Лебедев, родившийся и проведший большую часть жизни в Москве, где половину года снег с дождем, полюбил пустыню с первого взгляда. До сих пор не очень-то получалось объяснить, в чем состоит для него притягательность бесконечных песчаных волн. Единственное, что приходило на ум – фраза из великолепного старого фильма, который Семен пересматривал, наверное, раз пять, не меньше.
    Океан не имеет памяти.
    Пустыня также была лишена этого недостатка. В песчаном океане не имело значение ни то, что с тобой было, ни то, что с тобой будет. Бесконечное вверх-вниз с бархана на бархан словно убаюкивало воспоминания, лишало их силы, лишало значения, лишало влияния на человеческие жизни. А Семену так хотелось хоть немного, хоть на чуть-чуть вырваться из их оков.

. . .

    – Дорогой, ты все собрал?
    – Да!
    – Точно?
    – Да точно, точно! Ты меня уже двадцатый раз спрашиваешь.
    – Просто потому, что слишком хорошо тебя знаю. Так, посмотрим… о, это что?
    – Ой.
    – Вот тебе и ой. Прячь давай.
    – Что бы я без тебя делал!
    – Что-что. Без меня, Санктус Кратидас Морфей, ты бы поехал в отпуск без документов.
    – Нет, без тебя я бы вообще в отпуск не поехал! Было бы банально не с кем.
    – Тоже верно.
    – Ладно, может кое-что я и забываю, но устроить тебе сюрприз я не забыл.
    – Ух ты! И что же это?
    – Дурочка, ты не понимаешь значение слова «Сюрприз»? Если я расскажу, весь эффект пропадет.
    – Зачем тогда соблазняешь?
    – Чтобы ты еще больше этого ждала, естественно. Через три дня мы будем на месте, так что у тебя будет время помучаться.
    – Ты страшный человек!
    – Да, я такой! Ар-р-р!
    – Мама, папа, я тоше хочу поиглать!
    – Ланирис, почему ты не спишь?
    – Вы меня лазбутили.
    – Ох ты, какие мы нехорошие! Ну-ка давай, в кроватку и спать-спать-спать, завтра мы рано выезжаем.
    – Не хочу спать! Хочу иглать с мамой и папой!
    – Дорогая, маме с папой иногда надо поиграть вдвоем.
    – Санктус…
    – Чего я сказал?
    – Нет! Иглать!
    – Ладно, все-таки твой день рождения празднуем. Во что будем играть, маленькая?
    – В плятки!
    – Ну хорошо. А с мамой мы поиграем уже на отдыхе. Мама как раз успеет соскучиться по играм, может мне удастся ее уговорить сыграть во что-нибудь новенькое…
    – Санктус Кратидас Морфей!
    – Ладно-ладно, молчу. Беги, прячься, я считаю. Один, два, три…

. . .

    Привал, как и всегда, разбили, когда дневной зной начал сдавать ночным морозам последние позиции. Машины остановились, на все еще теплый песок попрыгали люди, сразу занявшись лагерем. Молодой водитель был избавлен от этих хлопот – его делом был автомобиль, под который он сразу и залез. Причиной того, что сегодня они с доктором не смогли нормально поговорить был сломанный кондиционер в салоне, из-за чего без открытых окон авто превращалось в настоящую скороварку. И его задачей было разобраться с этим, а ужином займутся те, кто для этого нанимался. Доктор, как и раньше, тут же рванул в машину старика, но Семен знал, что сегодня мужчина вернется пораньше – он явно был не из забывчивых и держал в голове, что его попутчик хотел что-то спросить. А потому заниматься машиной можно было спокойно.
    Минут через сорок неисправность была устранена и самопровозглашенный механик, вытирая руки спиртовой салфеткой, уселся на теплый капот. Идти за ужином он не спешил, порцию его все равно не тронут, так что можно было несколько минут поделать ничего. Кстати, между этим занятием и ничегонеделаньем существует огромная разница.
    Так прошло еще полчаса. Только когда живот уже начал призывно урчать, Семену пришлось прекратить свое увлекательное занятие. Однако сегодня, похоже, сходить за ужином ему было не суждено. В свете фонарей на длинных ножках показался доктор, несущий в руках две тарелки с чем-то дымящимся. Вряд ли что-то изысканное, но повар у экспедиции был хороший, так что давиться не придется.
    Протянув молодому человеку его порцию, мужчина присел рядом. Они, конечно, были знакомы. Доктора звали Вайдо Янсонс, так что догадаться о его происхождении было нетрудно. Прибалтика, издревле поставляющая миру янтарь, шпроты и шутки про медленных эстонцев. Впрочем, во всем кроме имени, он был самым обычным русским, так что с Семеном у них было о чем поговорить в те недолгие моменты, когда врач не страдал от жары и не занимался своим единственным пациентом.
    Вот и теперь, в меру культурно поглощая горячую кашу, пара мужчин успешно начала разговор. Начали с банальных вопросов о самочувствии и жалоб на жару, затем пошли более серьезные – про спорт и политику, а когда на тарелках остались только черненькие чешуйки Вайдо уже рассказывал неприличный, но очень смешной анекдот про все тех же эстонцев. За едой говорить о важном никто не хотел.
    Но вот отнесена обратно к полевой кухне посуда и на несколько секунд опускается неловкая пауза.
    – Ты о чем-то хотел меня спросить, – не спросил, а сказал Вайдо.
    – Да. Док, вот скажи мне: куда мы едем? – Семен постарался звучать как можно более вопросительно. – Я уже у всех спросил кроме тебя и самого старика, но никто ничего не знает. Я не так чтобы против, просто странно.
    – Я тебе тоже ничего дельного не скажу. Максимум – ткну пальцем в горизонт, – мужчина усмехнулся.
    – Тысячу лингамов тебе в… – на лице доктора проскочило изумление. Семен усмехнулся и почесал затылок. – Извиняюсь. Матом не приучен, а эмоции выражать надо. Не обращай внимания.
    – Ну ладно…
    – А кто он вообще такой? Что за птица? – Чтобы побыстрее избавиться от повисшей в воздухе неловкости, молодой человек задал новый вопрос, в общем-то не слишком его волновавший.
    Вот только реакция доктора была совсем не такой, как он ожидал. Нет, страха во взгляде Вайдо не было, но вся та расслабленность и вальяжность, передавшаяся мужчине от предков и не зависящая от воспитания, резко исчезла. Он напрягся, выпрямил ссутулившуюся спину и даже пару раз – Семен не прыснул со смеху – покрутил головой, видимо проверяя, не подслушивают ли их.
    – Слушай, тебе оно надо? – Что-то в его голосе настораживало, но от того любопытство разыгрывалось только сильнее. Слишком уж странным было поведение обычно спокойного доктора.
    – Рассказывай, чай сейчас век свободного слова, – Вайдо явно колебался, но в конце концов естественное человеческое желание посплетничать победило.
    – Ладно, слушай. Я работаю у него вот уже почти двадцать лет. Я пришел на эту должность преуспевающим, но не слишком известным врачом, а сейчас на моем счету десятки статей в лучших медицинских журналах Европы. А вот Александр Павлович каким был, таким и остался, разве что морщин на лице прибавилось, да рак в следующую стадию перешел. Думаю, что и в год моего рождения он был таким же – неприлично богатым и прилично больным.
    Если бы он захотел, то купить пару районов того же Каира для него не составило бы труда. И я, если честно, так и не смог хоть примерно понять, откуда у него такие средства, – на этих словах речь доктора превратилась в тихий-тихий шепот, так что Семену пришлось наклоняться вперед, чтобы все слышать. – Он не бизнесмен, у него нет каких-то приносящих прибыль предприятий во владении, черт, да он основ экономики не знает! Но при этом из денег, которые он потратил при мне, выписывая десятки чеков, хватило бы нам с тобой на сотню безбедных жизней.
    – Может он наследник какого-нибудь рода или что-нибудь вроде того. Сто лет назад в стране такое творилось, что я бы не удивлялся его теперешнему достатку. Золото белых и все такое, – изучение религий требовало неплохого знания истории, так что Семен мог сделать пару предположений. Однако Вайдо, как оказалось, тоже неплохо разбирался в предмете.
    – Думаешь я об этом не думал? Двадцать лет, парень. Я и куда более безумные догадки строил. Вот только не сходится ничего. Я даже ради интереса провел целую исследовательскую работу.
    – И что? – От всей этой истории так отчетливо пахло тайной, что аж в носу свербило. Конечно, любопытство кошку сгубило, но Семен считал себя умнее усатой-полосатой.
    – Ничего, – доктор и сам явно был не в восторге. – Вернее, как. Ничего не понятно. Он не дворянин, не сын какого-то высокого члена собрания, даже не из богатой семьи. Судя по документам, он был самым обычным ребенком в многодетной семье рабочих. Единственное, что его выделяло – незаурядный ум, но и тут нельзя сказать, чтобы он был прямо гением. Получил высшее образование, прошел войну, ничем особенным не отличившись, но и не померев, что уже было очень хорошо, а потом просто отгородился от мира. Занимался какими-то исследованиями, непонятно для чего, непонятно для кого. Но именно тогда начал богатеть. Единственное, что приходит на ум – спонсорство от каких-то шишек. Вот только штука в том, что в те годы особо богатеть было, мягко говоря, вредно. Террор уже прошел, но и особо разгуляться было невозможно. А старик, тогда еще молодой парень вроде тебя, греб ассигнации даже не лопатой – сразу экскаватором.
    Шли годы, сменялись генсеки, а Борисов продолжал заниматься своим непонятным делом, все также купаясь в рублях. На него не влияли ни инфляции, ни обвалы, он всегда оставался вне обычной жизни и обычных людей. Отправлял какие-то экспедиции по всему земному шару, я так и не узнал, за чем. Но просто список пунктов назначения поражает. Все шесть континентов, едва ли не каждый обитаемый остров Тихого океана, Арктика, Антарктика, складывается ощущение, что он стремился прощупать вообще всю планету. И это при том, что страну окружал железный занавес, шла холодная война и Союз ненавидела едва ли не половина мира.
    Потом Горбачев закончил семидесятилетний эксперимент большевиков и сменилось тысячелетие. Где-то между этими событиями я стал его личным врачом. Еще произошла куча всякого и вот, судя по всему, его исследования подошли к концу. Потому как впервые за почти семьдесят лет старик покинул пределы страны. И сейчас мы с большой вероятностью едем туда, куда его привели десятки лет изысканий.
    Семен долго переваривал полученные данные. Выходило, что он и еще куча народу направлялись к черту на рога по прихоти умирающего. С одной стороны, это все было настолько занимательно, что больше походило на начало фильма про лучшего в мире археолога, а не на простой, пусть и немного странный, контракт по перевозке. С другой же… ну, пожалуй, фраза «это все дурно пахнет» идеально отражала ситуацию.
    Дураком молодой человек не был и прекрасно понимал, как устроен этот мир. Законное и мирное исследование в принципе не может привлечь такое внимание, а уж тем более обеспечивать человека миллионами на протяжении десятков лет. Странно, глупо и полностью в духе человечества. Вот только даже его довольно неплохо развитое воображение пасовало перед необходимостью придумать подходящую цель изысканий.
    Обменявшись с Вайдо еще парой дежурных фраз, он пожелал доктору спокойной ночи и залез в машину. Спать Семен предпочитал именно так, убрав верх и наблюдая идеально чистое небо пустыни. Но сегодня ему не удалось привлечь внимание молодого человека. Даже засыпая он не переставал думать о том, что они найдут там, в конечной точке маршрута. Мозг подкидывал какие-то полубезумные догадки и сразу же отбрасывал их как совершенно несовместимые с реальностью. Сон упрямо не шел.

. . .

    – Они зашевелились.
    – Время пришло.
    – Все решится в ближайшие дни.
    – Так эти люди – их план?
    – Судя по всему, да.
    – Но что конкретно должно произойти? Граница между мирами непреодолима без согласия стражей.
    – Посмотри на книжку в руках того старика. Чувствуешь?
    – Невозможно! Эта магия не может попасть в руки людей, правила запрещают подобное! – Погодите… это же…
    – А если для всех присутствующих?
    – Невероятно! Как мы могли быть такими слепыми, что не заметили тысяч лет их подготовки? Ведь пусть мы не можем влиять на их миры, наблюдать нам никто не запрещал!
    – Что?
    – Что-что… да вся история этого мира закручена именно ради этого момента!
    – Не преувеличивай…
    – Я преуменьшаю! От шумеров до мусульман и от синтоизма до христианства – все эти сакральные знания, священные книги, толстенные талмуды, миллионы и миллионы строк! Все чтобы обмануть правила и суметь протащить в мир знания, которых там быть не должно!
    – …
    – Вот то-то же! Спорю, что предыдущие попытки не удавались по тем же самым причинам: темные каждый раз находили лазейки в правилах и ломали систему, с них станется!
    – Что-то мне подсказывает, что это правда.
    – Я же говорю: слепцы!
    – Поздно убиваться! Теперь уже ничего не исправить, надо думать, что предпринимать. Одна мера уже готова, но теперь боюсь, что этого будет недостаточно. Как они вообще собрались протаскивать душу в первоначальном виде? Это, насколько я понимаю, необходимое условие?
    – Да, иначе ей не удастся открыть все клетки, а значит и шанс темные упустят.
    – Насколько я понимаю, сила Идола сделает дело.
    – То есть через источник душа все-таки пройдет?
    – Да, это бесспорно.
    – Мы можем на нее повлиять по пути?
    – Нет, исключено. Темные будут оберегать ее до самого вселения, пробиться невозможно.
    – Тогда хотя бы послать ей сообщение? Никакого вмешательства, только информация.
    – Это уже выполнимо, если постараться.
    – Надо сделать. Мы должны хоть как-то дать понять этой душе, что происходит.
    – Приложим все усилия.
    – Хорошо. Держите меня в курсе.

. . .

    Утро следующего дня началось обычно. Побудка, завтрак, сборы, и, когда солнце показалось на востоке, колонна уже с полчаса преодолевала барханы. Починенный кондиционер приятно охлаждал лицо. В машине теперь было тихо и не нужно было дышать раскаленным воздухом пустыни. Вайдо в блаженстве откинулся на спинку сиденья, Семен изредка с грустью поглядывал на поднятое стекло.
    Правда, теперь время можно было потратить на вещи более приземленные. То и дело в кабине звучал смех, в дело шли интересные истории из жизни, анекдоты, обсуждения всего и вся. После вчерашнего разговора мужчины явно сдружились на почве общей тайны. Под хорошую беседу дорога, как известно, тает словно мороженное на солнцепеке, так что следующие два дня прошли совершенно незаметно. На привалах, разобравшись со своими делами, Семен и Вайдо продолжали болтать. Заводить новые знакомства оба не слишком-то хотели, придерживаясь политики: «Хороших друзей не бывает много, а знакомых много и не надо».
    И вот, утром седьмого дня, не проехав и трети обычной дистанции, колонна резко затормозила. Доктор выскочил из кабины и рванулся в сторону машины Борисова, потому как, так или иначе, остановка явно была связана именно с ним. Либо старику неожиданно стало плохо, либо…
    – Мы на месте, разбиваемся, – всунувшаяся в приоткрытую дверь седая голова Вайдо разъяснила ситуацию.
    – На месте? Где? Чем эта пустыня отличается от пустыни километр назад?
    – Меня не спрашивай, я все также ничего не знаю.
    – Стрелу Артемиды тебе в колено… кхм, да. Ладно, вылезаю.
    Посреди ничего оперативно развернулся небольшой лагерь. На этот раз палатками и походной кухней дело не ограничилось, из машин были выужены какие-то сложные приборы на треногах, непонятные структуры из зеркал, линз, призм и еще множества оптического оборудования, на раздвижных столиках появились громоздкие компьютеры. Все явно было очень серьезно.
    Все участники экспедиции, включая Семена, были приставлены к делу, и компания собралась, мягко говоря, необычная. Еще в начале путешествия, во время небольшой церемонии знакомства молодой человек заметил, что с ними едут не абы-какие люди. Кроме людей служебных: его, доктора, секретаря старика, кока и еще пяти водителей присутствовала настоящая группа захвата, как в плохом американском кино: семь крутых парней в камуфляже, при оружии и все в боевых шрамах. К этим ребятам Семен, честно сказать, боялся подходить, но все-таки смог перебороть себя и задать каждому вопрос про пункт назначения. Понятно, безуспешно. Также присутствовало больше десятка докторов наук разных областей от геологии до астрономии, в общем-то приятных людей, правда, в отличие от вояк и рабочих они не были русскими. К счастью, с языками у Семена все было неплохо, так что объясняться с ученой братией он мог достаточно свободно. Всего, включая самого Александра Павловича, в поездке приняли участие двадцать восемь человек.
    И сейчас двадцать семь из них копошились, что-то перетаскивая и устанавливая, то и дело сверяясь с подробным планом. План, естественно, составлял Борисов. Жара только-только начиналась, так что работать можно было без особого напряга, а потому уже через три четверти часа все было готово. Последний раз сверив все со схемой, тот самый низенький мужичок, что мучал Семена на собеседовании, открыл дверь головной машины и протянул внутрь руку.
    Старик, похоже, за эту поездку постарел больше, чем за последний десяток лет. Теперь он больше походил на персонажа фильма «Мумия», чем на живого человека. Так или иначе, но неделя в пустыне не может пройти бесследно, тем более в таком возрасте. Однако его взгляд был ясен и чист, а рука, лежащая на плече секретаря, нисколько не тряслась. Дождавшись, пока все замолчат, он начал свою речь.

. . .

    – Итак, ты все запомнила?
    – Да, Господин.
    – Повтори, я должен быть уверен. Ошибки недопустимы, ты должна это понимать.
    – Конечно, Господин. Моя задача – передать ему Дары, после чего отправить к Источнику. Я не могу показывать, что он изначально был целью, а прийти к этому по ходу дела, словно это моя прихоть. Также желательно создать у человека благоприятное впечатление о себе, пусть минимальное.
    – Все верно. Я рассчитываю на тебя.
    – Не волнуйтесь, Господин, я ни в коем случае вас не подведу, вся моя жизнь была ради этого момента, я это чувствую.
    – Отлично. На этом все, проход скоро откроется, объяснять, что с тобой будет в случае провала не буду – сама понимаешь.
    – До свидания, Господин.

. . .

    – Много лет я работал над, казалось бы, невозможным, – голос старика дребезжал, словно неисправный патефон, но в нем буквально сквозила сила. Странное сочетание, но от того оно внушало только большее уважение. – И вот, сегодня, я, наконец, исполню свою мечту! Вы все не можете себе даже представить, какое это наслаждение – преуспеть после семидесяти лет упорного труда.
    Повисла немного неловкая тишина, во время которой Борисов, порывшись во внутренних карманах, выудил оттуда толстенькую записную книжечку. Замусоленная, потертая, ее явно открывали и закрывали несчетное число раз. Однако в остальном она была вполне обыч…
    Семен замер как статуя в музее восковых фигур. Стоило его взгляду сфокусироваться на кожаном корешке, как его сознание словно бы пронзили раскаленным прутом. Ощущение длилось всего мгновение, он даже не успел осознать боль, но воспоминание о произошедшем крепко держалось в сознании. Откуда-то сбоку раздался сдавленный кашель. Один из вояк с недоумением потирал висок и почему-то Семен не сомневался: тот испытал то же самое. Также как один из ученых, сейчас ошарашенно уставившийся на книжечку. Вот только кроме них троих остальные явно ничего не заметили.
    Но как? Ведь даже теперь, когда с ним все было в порядке, он продолжал отчетливо ощущать от странного блокнота нечто… Иное. Словно дымка миража закрывала коричневую обложку, не давая рассмотреть ее внимательнее. А видел ли сам старик это? Отличный вопрос.
    – Здесь собраны плоды моего труда, – он раскрыл книжечку ближе к концу и прищурился, вглядываясь в строки.
    А затем началась настоящая чертовщина.
    – Abbassiz abbissa imvo… – Семен знал много языков, давались они ему легко, так что и мертвый язык врачей и Святого Престола он более-менее понимал. Борисов заговорил на латыни. Вот только на латыни настолько исковерканной, что смысл понять было практически невозможно. И эти ошибки явно были сделаны намеренно, потому что произношение у старика было великолепным.
    Он уже хотел открыть рот и выразить свое недоумение и недовольство, когда понял, что тело отказывалось слушаться. Он словно оказался в коме, только глаза едва-едва двигались и, судя по всему, все вокруг, исключая самого Александра Павловича, оказались точно в такой же ситуации.
    «Это ведь глупо!» – Так бы Семен крикнул, если бы мог открыть рот. Какие, ко всем демонам, заклинания на то, что так и хотелось назвать темной латынью? Они ведь не в фильме ужасов и точно не похожи на участников шабаша на Лысой горе. Вот только он и еще двадцать шесть живых статуй разбивали все аргументы в пух и прах.
    Между тем, кроме их неожиданного превращения в доисторических комаров, ничего не происходило. Старик все также читал свою белиберду, но никаких последующих феноменов, ожидаемых в подобной ситуации, не происходило. Ни молний с неба, ни столбов света, ни появления жутких монстров или тарелки НЛО. Со стороны они, должно быть, выглядели как самый внимательный класс на свете, с упоением слушающий учителя.
    Десять секунд, двадцать, сорок. Ничего. Семен не знал, что творится в головах у остальных, но ему постепенно становилось просто дико смешно. Несмотря на всю дикость ситуации, несмотря на потенциальную возможность появления из земли огромных челюстей, ему хотелось хохотать, но, казалось, его тело перестало даже дышать.
    На смену приступу смеха пришло безразличие. Все больше и больше это походило на представление профессионального гипнотизера. От нечего делать, Семен перевел взгляд с лица старика, уже ярко-красного от напряжения, на его руки.
    И вот тут ему стало по-настоящему страшно. Да, в окружающем мире ничего не происходило, но только теперь стало понятно, что весь этот бред предназначался для потрепанной книжечки. Марево над ней не просто сгустилось, теперь оно испускало во все стороны лучи мутного, грязно-серого света. И от него ощущалась просто невероятная сила, подавляющая и гнетущая.
    С каждой секундой свечение становилось только сильнее, постепенно распространяясь за пределы книжки. Семен был почти уверен, что теперь его видят все присутствующие. Секунды теперь тянулись жутко медленно, сопровождаясь мерным расширением серого ореола. Спустя десять минут грудь старика уже скрылась за мутным сиянием, а через двадцать можно было разглядеть только одетые в шлепанцы ноги.
    Когда сфера света коснулась песка, с ней начало происходить новое превращение. Границы сияния постепенно становились четче, а его форма начала меняться. Через четверть часа стало понятно, что это человеческая фигура, а потом обрисовались и более тонкие контуры.
    Когда посреди лагеря, уже больше часа слышащего лишь монотонное бормотание старика, материализовалась изящная женская фигура в изысканном платье, с Семена сошел уже двадцать седьмой пот. От гостьи чувствовалась такая мощь, что хотелось опуститься на колени и вжаться лбом в землю. Правда, уже спустя несколько секунд, ощущение пропало. Как и серое сияние. Как и массовый паралич.

. . .

    – Катарум Рангой Таниль, согласен ли ты сделать своей женой и рабой эту женщину?
    – Согласен.
    – Илия Немай Балит, согласна ли ты стать женой и рабой великому Кагану?
    – Согласна…
    – Силой Великого, я, глава церкви Его, объявляю о заключении этого союза! Да будут ему свидетелями небеса, да сохранит земля его во веки веков! Слава Кагану!
    – Слава!
    – Слава!
    – Слава!
    – А теперь, проводим Кагана и его новую спутницу в опочивальню!
    – Славных потомков великому Кагану!
    – Ура!
    – Ура!
    – Ура!

. . .

    Женщина, появившаяся из того жуткого сияния, не двигалась с места. Она явно не была парализована, как они все мгновение назад, но в ясных голубых глазах не было ни капельки жизни, словно они принадлежали кукле. Это, впрочем, ничуть не лишало ее привлекательности. Даже довольно консервативный наряд, в котором отсутствовали так популярные сейчас в мире вырезы, не мог скрыть совершенных изгибов ее тела, а лицо, пусть сейчас больше похожее на маску, едва ли не светилось красотой.
    Во взгляде Борисова сияло торжество. Даже если бы его задумка прошла не по плану, это все равно было невероятно. Но Семен, как, скорее всего, и все остальные, прекрасно понимал, что все прошло идеально и случившееся – лишь начало чего-то куда более масштабного. Вот только они находились не в голливудском фильме и главного героя, который бы успел в последнюю секунду победить злого гения, пока тот произносит победную тираду, среди них не было.
    Несмотря на то, что окаменение прошло, никто не спешил бросаться на старика с кулаками, выбивать у него из рук бесовскую книжицу или пытаться что-то сделать с непонятной женщиной. Все без исключения, даже бывалые солдаты, попадали на колени от полного истощения физических и психологических сил. Внутренние ресурсы организма были полностью исчерпаны, сейчас не то, что куда-то бежать, даже биение сердца выжимало последние силы. Слишком уж жутким был для них последний час.
    Старик, тем временем, не стоял на месте. В нем словно открылось второе дыхание, а тело помолодело вдвое: один, без помощи своего секретаря, он бодрым шагом направился к расставленной немного в стороне аппаратуре.
    – Зачем? – слова одного из ученых, того, что, как и Семен, заметил странность записной книжки до начала того ритуала, были похожи скорее на хрип, чем на человеческую речь. Но Борисов услышал и понял вопрос.
    – Чтобы никто ничего не заподозрил, – он не отвлекался, сухие, сморщенные пальцы летали над клавиатурой, вероятно, снося все системы под ноль. – Мое имя после сегодняшнего дня не должно быть запятнано. Наша экспедиция просто оказалась неудачной. Песчаная буря, нападение боевиков, взрыв топлива. Они придумают, что написать в газеты. Всегда придумывали. А главное, вы все должны были оставаться в неведении до последнего момента, иначе кто-то мог мне помешать. Я, в конце концов, не чемпион по борьбе.
    Семен не мог винить старика за излишнюю разговорчивость. Если бы его план, вынашиваемый столько лет, наконец осуществился, он бы тоже не преминул поделиться своими мыслями. Да и в конце концов, это не было такой уж большой тайной.
    – А мы зачем? – Другой доктор наук, обливаясь потом, смог произнести не одно, а целых три слова.
    – А на этот вопрос вам ответит наша гостья… – довольно потирая руки, Борисов кивнул в сторону все еще неподвижной женщины. – Когда очнется от своего сна, конечно.
    – Кто она? – Вайдо был тем, кто задал этот, интересующий всех, вопрос.
    – Она? Богиня, конечно, кто же еще? Я думал вы умнее, добрый доктор. Богиня, единственная истинная богиня среди всех существующих богов всех существующих религий! Я посвятил этому столько лет… вот вы, молодой человек, – костлявый палец Борисова уткнулся прямо в Семена. – Вы говорите, что знаете о религиях. Скажите всем присутствующим, сколько существует в мире разных верований?
    – Тысячи, – выдавил из себя молодой человек, прокрутив в голове все накопленные знания о культурах разных стран и народов.
    – Вот именно! – старик явно наслаждался происходящим. – Невежественные люди считают, что кроме христианства, мусульманства, буддизма и еще нескольких, других верований нет. Но вы сказали совершенно верно, мало того, что каждая из этих огромных религий делится на множество ветвей, так еще существуют сотни самостоятельных потоков. Хасидизм, хайманот, фарисейство, квакерство, азракиты и суфриты, калам, легизм, шаманизм, инки, сатанизм, тхеравада, лютеранство, майя, нитирэн-сю, греки, сингон, шактизм, вайшешика, бон, баптизм, санкхья, розенкрейцеры, тарикат, зороастризм, езидизм, древние египтяне, синтоизм, австралийские аборигены, хоа-хао, дигамбары, вуду, дин-и иллахи, айтеки, борбориты, нетурей карто, скандинавские язычники, тантризм, шумеры, оккультизм, джаинисты, бурханизм…
    Он говорил без остановки, называя в разнобой верования всех эпох и континентов, кажется, даже не переводя дыхание. Семен безо всякого стеснения называл себя человеком, глубоко разбирающимся в проблеме, но тут нельзя было не признать – шесть лет хобби не сравнятся с семьюдесятью годами одержимости. Казалось, что внутри старика включилась старая скрипучая грам-пластинка, настолько быстро и четко он проговаривал все эти, под час крайне сложные, названия. Несмотря на возраст, память у него была великолепная, где-то на сотой религии Семен сбился, но этот монолог продолжался потом еще минимум пару минут. Пока, наконец, Борисов не осознал, что, мягко говоря, увлекся.
    – Кхм… да. О чем я? А! Так вот, религий тысячи и почти все они в чем-то правы, а в чем-то ошибаются. Но я, Я! я нашел истину! Благодаря мне этот мир снова увидит свою единственную богиню!
    – Верно, старик. И первыми этой чести удостоились вы.

. . .

    – Ну что, Зверь, твоя посланница, наконец, прибыла?
    – Да, Хозяин.
    – До сих пор поражаюсь, как ты смог так распространить свое влияние.
    – Просто остальные не готовы жертвовать силу своим мирам, жадничают, ленятся… А я хочу, чтобы вся планета утонула в жажде силы и ничем ради этого не брезгую.
    – Ну что же, это похвально. Из всех миров твой определенно на первом месте. Правда не знаю, что будет через пару тысяч лет, ведь люди развиваются быстро. Как бы твои человечки не потерялись в этом желании…
    – Что вы сказали, Хозяин?
    – Не важно. Все равно ваша сущность не изменится от моих слов. Она точно справится, эта девчонка?
    – Да, Хозяин. Она – лучшая из всех. К тому же наши сущности, что она несет с собой, подавят любые попытки к сопротивлению.
    – Надеюсь на это. Второй попытки может не представиться еще много лет.

. . .

    Голос пленительный и чарующий, звучащий словно бы не в головах, а в сердцах человеческих. Слова чужого языка, неизвестного никому из присутствующих, тем не менее, были понятны где-то на подсознательном уровне, словно бы люди знали его когда-то, но позабыли и теперь лишь пробуждали старые воспоминания. Не требовалось долго думать, чтобы понять, кто вступил в разговор.
    – Госпожа! – Старик словно забыл про разваливающийся организм, сморщенное тело рванулось вперед и рухнуло на колени прямо перед богиней.
    Да, без прикрас и преувеличений, она была богиней. И причиной была не красота, после пробуждения незнакомки ставшая еще ослепительней. Семен испытывал нечто похожее лишь раз в своей жизни, когда полгода назад попал в песчаную бурю. Ощущение своей полной ничтожности и беспомощности перед лицом неукротимой стихии. Тогда он уже прощался с жизнью, ощущая, как подергивается его машина, угрожая оторваться от песка и улететь в небо. Благо, бедствие захватило молодого человека лишь самым своим краешком. Но сейчас он и все присутствующие находились в самом эпицентре шторма, разумного и вряд ли дружелюбно настроенного.
    – Ты хорошо поработал, старик, – на ее губах промелькнула мимолетная улыбка. Впрочем, Борисову хватило и этого: глаза старика тут же увлажнились, а лицо исказила гримаса невероятного блаженства. – Посмотрим, что у нас тут…
    Ясные голубые глаза окинули толпу замерших от шока и страха людей. В раскаленном воздухе запахло мочей и рвотой, не всем хватило мужества и крепости кишок, чтобы выдержать этот взгляд. Чуть вздернутый носик богини сморщился, но делать она ничего не стала.
    – Кто из вас смог ощутить меня заранее?
    Постановка вопроса была очень странной, пока Семен не вспомнил марево, закрывавшее книжечку Борисова. Он и правда увидел его еще до начала всего этого. Скрываться и врать не было ни сил, ни возможностей, ни желания. В воздух поднялась его нетвердая рука. Спустя пару секунд руки подняли еще трое. Кроме бойца и ученого, которых молодому человеку удалось вычислить, был еще один «счастливчик». Вайдо Янсонс, доктор, с которым Семен так сдружился за эти дни.
    – Четверо? Как занимательно… – она не шутила, в голубых глазах и правда вспыхнули искорки интереса. – Знаете, в честь моего возвращения я хочу одарить одного из вас. Будем считать это, скажем так, приветственным подарком. Встаньте.
    Стоило мысли о том, что это невозможно, ворваться в сознание, как Семен уже ощутил невероятный прилив сил. Он даже не знал, с чем это можно сравнить, ведь никогда не испытывал ничего подобного. Словно пустыня разом превратилась в колышущийся океан. Он не встал, он вскочил с горячего песка, хотелось прыгать, бегать, делать хоть что-нибудь, чтобы хоть немного уменьшить полыхающее в мышцах пламя.
    Естественно, он был не один такой. Еще три фигуры сейчас приплясывали на месте, на в силах сдерживать свои порывы. Вот только что-то подсказывало Семену, что ничем хорошим это не закончится. Предчувствие его не подвело.
    – Я сказала про подарок одному из вас, но кто именно его получит – решать вам, – чарующий голос богини не допускал вариантов. – Приз получит сильнейший и единственный. Деритесь насмерть!
    На секунду воцарилась полнейшая тишина, нарушаемая лишь диким биением сердец и шелестом рассыпающегося в труху автомата спецназовца. Ни у кого не возникло даже мысли о том, что эти слова – просто жесткая шутка или глупый розыгрыш. В голосе богини был слышен непреодолимый закон, нарушение которого приравнивалось к страшнейшему из грехов. Семен буквально ощутил, как трещат его кости, а волосы на голове встают дыбом, когда вся мощь этого приказа обрушилась на его смертное тело.
    А затем, словно снятое со стоп-кадра кино, мир закружился в бешенном танце.
    Ученый, до этого выглядевший пусть взволнованным и испуганным, но не потерявшим достоинства, превратился в едва шевелящийся комок стонов и причитаний. Видимо, он только сейчас понял, что происходящее вокруг – не сон и не розыгрыш.
    Боец, напротив, явно воодушевился. В его глазах читалась неприкрытая агрессия и жажда чужой крови. Жуткое зрелище, особенно когда у такого человека в руках армейский нож. Лишь война могла столкнуть двух таких непохожих персонажей в таких первобытных обстоятельствах: убей или убью тебя. И не было никаких сомнений, кто выйдет победителем из этой схватки.
    Рукоять кинжала с тошнотворным хрустом врезалась в череп доктора наук. Еще двенадцать дюймов стали к тому моменту уже были внутри его серого вещества. Свернувшееся калачиком тело обмякло и затихло, этот, наверняка выдающийся человек уже никогда не сделает ни одного открытия.
    Зрелище это было страшным, вот только сейчас Семена волновало отнюдь не оно. И даже не человек, шедший на него в атаку. Неуклюжими движениями, покрывая ладони порезами, молодой водитель отмахивался от скальпеля, крепко сжатого в руке Вайдо Янсонса.
    В глубоко посаженных глазах доктора горел страх. Сейчас ему было плевать на все награды и призы. Он просто не хотел умирать. Тот, кто всю свою жизнь спасал людей, перед лицом смерти предал данную когда-то клятву «не навреди». Желание жить – величайшее стремление всего, что этой жизнью обладает, взяло верх над моралью, этикой, товариществом и всем тем, что бережно взращивала в человеке цивилизация. Перед лицом смертельной угрозы показались все те первобытные инстинкты, что обычно мирно спали внутри.
    Несмотря на то, что два пальца из десяти перестали ощущаться, а по рукам стекала теплая и липкая кровь, Семен думал совсем о другом. Его волновал один-единственный вопрос. Почему он в порядке? Ученый, не способный в последнюю секунду перед смертью перестать рыдать и пачкать рубашку слюнями, солдат, сейчас с остервенением покрывающий его труп десятками ударов и доктор, с диким смехом пытающийся всадить молодому человеку в горло острое лезвие.
    Чем он, простой водитель, в прошлом отличный инженер и ужасный муж, чем он заслужил эту муку: кристально чистым сознанием осознавать чужое безумие? Это не был страх, отвращение, пренебрежение… он не испытывал к этим людям ненависти или жалости, не хотел их смерти, как и не хотел их спасения. Он просто смотрел. Даже не так. Он наблюдал. Как ученый, постукивающий по стеклу клетки с красноглазыми крысками.
    Семен был абсолютно спокоен. Он не пытался сделать ничего, что бы изменило ситуацию в ту или иную сторону. Даже сердце билось ровно и четко, словно не висела на волоске его жизнь. И вот именно это состояние было самой настоящей пыткой. Где-то там, очень глубоко, молодой человек бился в дикой агонии, наблюдая, словно бы со стороны за движениями своих же рук. Боль была не физической, но от того казалась в сотни раз страшнее. Ощущение пустоты разрывало его на части, затем собирало по кусочкам и снова дробило миллионами осколков.
    Он не знал, сколько это длилось, но, когда пришел в себя, представшая перед его глазами картина была, мягко говоря, неприятной. Все три тела, включая уже давно мертвого ученого, растекались по песку неясным кровавым месивом, в котором угадать человека можно было только по обрывкам одежды. Судя по всему, соревнование подошло к концу. Вот только победитель был уж слишком неожиданным.
    – А ты мне нравишься, – горячее дыхание обожгло Семену ухо. Дернувшись словно ужаленный, он на одних рефлексах махнул себе за спину рукой. Однако кулак, вместо того чтобы встретить сопротивление, прошел через пустоту. Богиня стояла на том же месте, где и раньше.
    – Почему? – сил, еще недавно бивших через край, хватило только на едва слышный шепот.
    – Ты единственный, кто сохранил ясность рассудка. Это похвально. Что бы ты не думал, я не жестока, наоборот, предпочитаю разум мышцам.
    Тонкий женский силуэт сейчас сидел в глубоком кресле с высокой спинкой. Семену такие всегда очень нравились, в детстве, он это отчетливо помнил, такое стояло в доме его деда. Красивое, чем-то похожее на раскрывшего пасть бегемота, уже тогда очень старое, но от того только более удобное. Не раз и не два отец находил его уснувшим в этом пережитке старинного максимализма. К сожалению, тот дом, а вместе с ним и кресло, исчезли в страшном пожаре.
    И вот, сейчас, богиня заняла его любимое место. Было ли это простым совпадением или она как-то выудила эти воспоминания из его головы – он не знал и не хотел знать.
    – Нет, – потребность ей возразить поднялась откуда-то из самых глубин его души. – Я потерялся в собственном бездействии. Это не то же самое. Я проиграл.
    – Как ты смеешь ставить под сом… – Борисов, сейчас, словно верный дворецкий стоявший за плечом богини, попытался вставить свои пять копеек. Старик явно испытывал к этой женщине не столько страх и благоговение, сколько самую настоящую любовь.
    – Хватит, – ее голос был, как и раньше, тверд и строг. – Я, кажется, сказала, что победителем становится тот, кто выживет. Так что это ты.
    – Мне ничего от вас не нужно, – молодой человек даже сам поразился своей наглости.
    – Почему же? Я могу подарить тебе богатство, славу, женщин, вечную жизнь! Все, о чем мечтают другие может стать твоим, – она не уговаривала, просто констатировала факты. Но именно поэтому его отказ был еще более грубым.
    – Нет. Я не хочу заключать сделок ни с богом, ни с дьяволом. Можете превратить меня в подливку для спагетти, как этих бедолаг, но я пас.
    – Да уж… – она чуть наклонилась вперед. – Из них всех ты точно лучший. Знай же, что и это испытание ты прошел. А теперь – до скорой встречи.
    Это были последние слова, что Семен Лебедев услышал в этой жизни.

. . .

    – Сообщение было доставлено?
    – Ну… не совсем…
    – Выражайся яснее, мы тут все в одной лодке, нет смысла юлить.
    – Его душа охранялась, мы не смогли вмешаться напрямую.
    – Все предусмотрели. Вот за… погоди. Почему тогда «не совсем»?
    – Потому что кое-что передать все-таки получилось. Правда, из-за надзора темных, послание осталось неактивным и останется таковым до выполнения одного условия.
    – Какого же?
    – Вступления его души в контакт с Искрой нашей силы, это нужно для активации.
    – А он находится в мире Монарха, где наша сила ограничена одной-единственной Искрой… великолепно. Контакт, как я понимаю, должен быть прямым, а не косвенным?
    – К сожалению, да…
    – Да уж. Положение, мягко говоря, не радужное. Нам снова придется надеяться лишь на нее.
    – Кого?
    – Старуху-судьбу, будь она не ладна…

Глава 1


    Пробуждение было… никаким. Сплошная пустота, такая, какой атеисты описывают посмертие. Единственное отличие – полностью рабочее сознание, оказавшееся запертым в клетке без зрения, слуха, осязания… правда, вместе с чувствами пропало и ощущение времени, так что подобное существование не было для Семена тягостным. Он думал обо всем, что произошло, о богине, о старике Борисове, сейчас, вероятно, все еще лижущем этой женщине пятки, о бесславной смерти доброго доктора Вайдо, не перенесшего страх смерти, об остальных участниках экспедиции, чьи судьбы, вероятно, были ничуть не лучше…
    Конечно, он думал и о себе. О том, был ли он сейчас мертв или жив, о том, как глупо повелся на большой гонорар, хотя глубоко внутри всегда подозревал, что дело нечисто, о том, что вообще привело его в столицу древнего государства и даже о той, что осталась там, на родине. Много мыслей, пожалуй, даже слишком много. Слишком много для одного сознания, витающего в бесконечном ничто.
    Но нет в этом мире абсолютных вещей и даже вечность имеет привычку заканчиваться. Вначале пришло странное ощущение присутствия, неопределенного, эфемерного, едва различимого. Ничто исчезло, заменившись тьмой и тишиной, а значит, он сам стал чем-то реальным. Похоже, наградой богини все-таки была не смерть. Что же, он этого не просил, но и на том спасибо.
    Вскоре простое ощущение начало расти, становясь словно бы шире. Неясные толчки, какие-то покалывания, шевеления где-то на краю восприятия. Затем кромешная тьма уступила место каким-то цветным пятнам, кругам на черном фоне, непонятным фигурам, слишком аморфным, чтобы можно было их разобрать. Однако сам этот процесс был настолько занимательным, что Семен даже не думал о времени, полностью погрузившись в происходящие с ним перемены. То и дело сознание проваливалось куда-то глубоко, лишая себя удовольствия наблюдения за всеми этими, почти магическими, трансформациями. Вместо этого он видел сны. Очень реальные, словно бы кинозаписи чьих-то воспоминаний. Иногда его собственных, иногда принадлежавших другим людям, иногда кому-то совсем непонятному.
    А потом он понял все. Оно, понимание, пришло как-то само собой, резко и сразу. Ему часто снились последние минуты: паралич, богиня, схватка с Вайдо, бессмысленный спор с высшим существом. Чаще всего всплывала в сознании та беспомощность, которую ему довелось испытать. Этот раз не стал исключением. На него падал скальпель. Острая, даже на вид, блестящая хирургическая сталь, вопреки своему предназначению, готовая оборвать чужую жизнь. Обычно Семен не успевал защититься, металл вгрызался в шею и сон заканчивался. Но теперь что-то изменилось. Что именно, он понял лишь очнувшись и какое-то время пытаясь повторить то ощущение. Ощущение руки, его руки, выброшенной навстречу смертельному лезвию.
    Получилось не сразу, не с первого и даже не с десятого раза. Но в конце концов он смог почувствовать ее. Собственную правую руку. А затем его разум снова окутал сон, на этот раз – без сновидений.
    Он был ребенком. Вернее, плодом в женской утробе, медленно развивающимся в новый живой организм. Там, на Земле, Семен Лебедев не был полным профаном по части современной литературы и начинал читать пару книжек, в которых главной идеей было перерождение человека в другом теле и, зачастую, мире. Тогда ему не понравилось, слишком уж фантастически выглядела эта концепция, куда невероятнее, чем путешествия во времени или магия. Однако сейчас все было иначе.
    Даром богини стало новое рождение. Вторая попытка, если так можно выразиться. Действительно невероятный приз, особенно с учетом того, что он его не заслужил.
    Семен думал над одним вопросом. Согласился бы он принять этот подарок, если бы знал, в чем он заключается? Согласился бы обменять жизни трех невинных человек на одну, для себя?
    Сотни раз он пытался бросить эти мысли, говоря себе, что уже ничего не исправить и не повернуть назад. Потому что понимал, что, когда ответ будет дан четко и однозначно, это навсегда изменит его, каким бы этот ответ ни был. Но звук втыкаемого в тело ножа и безумные глаза доктора Вайдо Янсонса не позволяли ему оставить это позади.
    Он не был святым и, хотя бы самому себе, честно признавался, что соблазн новой жизни был для него огромен. Ту, старую жизнь, он испортил почти окончательно и шанс начать все заново казался настоящим благословением. Вот только достоин ли этого он, Семен Лебедев, тридцатилетний инженер из Москвы?
    Сколько времени он провел в этом самокопании, никто не смог бы сказать. Но в результате ответ все-таки был найден. И ответом было слово: «Нет». Дело было не в количестве жизней, лежащих на чашах весов. И даже не в том, была ли та, первая жизнь, хорошей или плохой. Он просто не имел права решать. Не имел полномочий распоряжаться чужими жизнями, ради себя или ради кого бы то ни было.
    Он думал, что разрешение этой дилеммы даст облегчение, но все было точно наоборот. Ответственность за чужие жизни легла на его плечи непомерным грузом. Три человека, может быть не самых лучших, может быть совершавших ошибки, может быть даже заслуживавших наказания. Но точно не заслуживавших смерти. Они словно стояли за его спиной, молча, неподвижно, наблюдая за ним, готовые в любую секунду обвинить в неправильном использовании их жизней. И только после того, как он дал самому себе обещание прожить новую жизнь достойно и не допустить старых ошибок, настолько твердое, насколько мог представить, стальные тиски, сдавливающие разум, немного ослабли.
    Вряд ли существовал в истории другой человек, способный изнутри проследить процесс развития человека от зародыша к новорожденному. Уроки биологии в школе Семен слушал вполуха, да и вряд ли строгая учительница в черепаховых очках стала бы расписывать этапы развития плода, но кое-что в его мозгу все-таки осталось. К примеру, то, что сейчас размером он не превышает ноготь, ведь ему совсем недавно удалось почувствовать собственное тело, а значит и развивается он еще совсем недолго.
    Отдельного рассмотрения заслуживал вопрос о том, чем же он думал, если нормальные мозги появятся значительно позже. Где хранятся воспоминания за тридцать лет, как он может формулировать стройные фразы и предложения. Ответ, однако, был столь же очевиден, сколь и невероятен: думало не тело, думала душа. Хотя, если задуматься, это было достаточно логично. Иначе сам феномен перерождения оказывался полнейшим бредом.
    Итак, душа существует и земные атеисты жестоко ошибались. Впрочем, существует богиня и тут ошибались вообще все. Но сейчас его это не должно волновать. Он – душа в оболочке длиной в несколько сантиметров, находящейся внутри женского тела. Такую матрешку сложно было бы представить даже в самой жуткой психоделике.
    Но, с другой стороны, это дает новые идеи для размышлений. К примеру, вот люди, находящиеся в коматозном состоянии, они лишились своей души? Или она в них просто… что? Уснула? И куда попадают души после смерти? Потому как его случай явно следует считать исключением из правила. Означает ли это, что существуют рай и ад, или хотя бы некое их подобие? И может ли он существовать вне тела, как призрак?
    Сотни вопросов, никаких ответов. Впрочем, это лишь подогревало его любопытство. С нескрываемым интересом он наблюдал за происходящими изменениями: за улучшением зрения, появлением слуха, осознанием своего организма. Со временем мир, раньше заключенный внутри маленького тельца, стал расширяться. Мерное сердцебиение его матери, розовато-красное марево перед глазами, когда «снаружи» был день и темнота ночью, ощущение верха и низа, скрадываемое окружающей его жидкостью, толчки и покачивания от передвижений женщины, теплота от прикосновений ее рук.
    Он слышал и другие звуки: чьи-то разговоры, неразборчивые из-за преграды плоти, шум улиц, музыку, очень приятную и мелодичную, хотя фанату рока, живущему внутри, не хватало басов и ударных, стуки, скрипы, иногда стоны, достаточно откровенные и вполне однозначные.
    Его убежище становилось все меньше и меньше, вскоре, чтобы просто пошевелить руками, приходилось прикладывать большие усилия. Хотя, конечно, это он сам рос и вскоре должно было подойти время его рождения.
    Сказать, что он был в предвкушении – значит ничего не сказать. Каким будет его новая семья? Есть ли у него братья или сестры? Был ли мир, в котором он оказался, еще Землей или богиня обслуживала не только солнечную систему? Вопросы, вопросы, вопросы… снова эти загнутые палочки в конце фраз. Нигде от них не спрятаться.
    И когда стенки его, теперь уже, скорее, темницы, в первый раз конвульсивно сжались, он понял, что вскоре сможет получить хоть какие-то ответы.

Глава 2


    Говорят, что роды для женщины – один из самых болезненных процессов, какие только бывают на свете. Так вот он теперь мог сказать, что для младенца это тоже не самое приятное действо. Схватки становились все сильнее, казалось, что его просто раздавит, когда-то бывшее таким большим и просторным, его пристанище превратилось в пыточную камеру пострашнее железной девы.
    Снаружи было, пожалуй, слишком шумно. Топот чьих-то ног, строгие и спокойные приказы, видимо врача, стоны, странно, но почему-то мужские… однако громче всего этого, конечно, были женские вопли. Несложно было догадаться, кто их издавал. Он не знал, оставила ли его природа мужчиной, но слушая эти крики, искренне на это надеялся. Да и жить в женском теле разуму тридцатилетнего парня было бы довольно неудобно.
    Наконец, ситуация начала меняться. А если точнее, начало меняться его положение. Он уже довольно давно висел вниз головой и, в общем-то, привык к этому, но сейчас дело было в другом. Схватки, наконец, возымели эффект и маленькое тело толчками отправилось к… выходу.
    Яркий свет залил глаза, слишком яркий после месяцев тьмы и полутьмы. Непроизвольно, скорее всего на чистом рефлексе, он открыл рот, из которого, вместе с немного вязкой жидкостью, вырвался его первый крик. Вокруг раздались одобряющие кудахтанья акушерок, но почему-то очень быстро смолкли. Свет не давал сосредоточиться, организм, привыкший к существованию в подвешенном состоянии, быстро наливался тяжестью, клонило в сон. Когда его бок ощутил такое знакомое тепло, стало понятно, что дальше бороться с усталостью уже нет сил.

. . .

    – Что происходит!? Почему он такой слабый?
    – Вмешательство светлых, Хозяин. Они попытались влезть в процесс перерождения души, в результате чего она не идеально объединилась с новым телом.
    – Это чем-то грозит в будущем?
    – Технически… да, это может вызвать осложнения уже сейчас. Медицина мира Монарха развита не слишком сильно, так что детская смертность – довольно распространенное явление. Тем более когда ребенок настолько…
    – Я понял, можешь не продолжать… Черт бы их побрал!
    – С другой стороны…
    – Да говори уже!
    – Хозяин, если он сможет выжить, в дальнейшем это не должно стать слишком большой проблемой.
    – Что же, будем ждать. Одно радует: светлые поставили все на карту, попытавшись избавиться от нашего козыря и провалились. А это означает, что мы можем спокойно продолжать.

. . .

    Вокруг него мелькали пятна. Размытые, словно бы видимые из-под воды, лишенные насыщенного цвета, какие-то странно ненатуральные и как будто рисованные. Однако определить в этих пятнах людей было совсем не сложно. Люди ходили медленно, на цыпочках, но все равно не могли стать совсем бесшумными. Дыхание, шуршание одежды, редкие причмокивания или почесывания. Для него, совершенно не представляющего, чем занять голодный до информации мозг, такие детали походили на живительную влагу для умирающего от жажды. Теперь, когда он стал настоящим, отдельным человеком, та блаженная расслабленность, что ощущалась в мамином животе, бесследно пропала. Хотелось исследовать мир вокруг, пощупать и потрогать вообще все, что только можно, может быть даже обнюхать и облизать.
    Единственное, что омрачало предвкушение будущих открытий – навязчивое ощущение, что что-то не так. Он лежал в палате с еще несколькими новорожденными, они кричали, приходили взрослые, кажется, кормили малышей, те замолкали. Его самого тоже несколько раз поднимали и на языке ощущалась невероятно приятная сладость грудного молока. Вот только между ним и остальными младенцами была одна разница. Только мимо его кроватки люди старались перемещаться как можно медленней и тише.
    Нет, конечно, тут никто не бегал и не кричал, но разница ощущалась. И он лучше многих знал, что означает такая осторожность по отношению к пациенту, не важно, родильного или любого другого отделения. Он и сам когда-то точно также, почти непроизвольно, вдавливал пальцы в подошву тапочек, чтобы их задники не шлепали по полу и прижимал к груди пакеты, чтобы не так сильно шуршали.
    Причина могла быть, и, скорее всего, была, лишь одна. Болезнь. Не успев появиться на свет, он уже чем-то болел. Пока, в новой среде, с кучей раздражителей, было сложно даже нормально ощущать свое тело. К примеру, он не мог ощутить боль от перерезанной пуповины, хотя это должна была быть часть его организма, как палец или ухо. А потому понять, что именно не так, было невозможно. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что в итоге все образуется.

. . .

    Внутренние часы в этом маленьком теле работали отвратительно. А с учетом того, что он часто засыпал от усталости и безделья, определить, сколько прошло времени с его рождения, было невероятно сложно. Может пара недель, может месяц. Радовало, что пятна постепенно приобретают все более четкие очертания, а ручки и ножки начинают хоть как-то слушаться его команд.
    Однако, сегодняшнее размеренное существование младенца было прервано. К его кроватке подошло сразу много пятен. Они что-то возбужденно и тревожно гудели, язык был совершенно незнакомый и непонятный, хотя и довольно красивый. Какое-то время говорил один человек, судя по всему, мужчина, но голос был незнакомый, немного грубый и сиплый, но очень приятный и какой-то теплый.
    Его подняли в воздух, совсем непрофессионально, грудь побаливала от слишком сильного сжатия. Судя по тому, что ладони были грубыми и большими, это был тот обладатель теплого голоса. Перед глазами мутнела смесь разных цветов, но одно можно было сказать точно: была борода. Несколько фраз, оставшихся без ответа, похоже, были адресованы младенцу. Никакого сюсюканья, никаких ути-пути. Этот мужик ему определенно нравился.
    А потом тело затопило невыразимо приятное тепло. Словно бы каждую клеточку хорошенько отпарили в бане, а потом напоили вкусным сладким чаем. Невероятное блаженство, никогда не испытываемое в его прошлой жизни. Почему-то он был уверен, что это дело рук его нового гостя.
    К сожалению, в конце концов блаженство закончилось, его положили на место, а взрослые пятна вышли из палаты. Судя по его опыту, сейчас должно было происходить объяснение с родственниками, в данном случае, родителями. Правда, естественно, ничего слышно не было, а если бы и было, он бы все равно ничего не понял.
    Теплый мужчина приходил еще трижды и еще трижды маленькое тело купалось в наслаждении. А потом визиты прекратились. Судя по тому, что громкость передвижения окружающих так и не изменилась, пользы от этих посещений, кроме, непосредственно, удовольствия, не было никакой.

. . .

    – Кошмар, что же мы натворили!
    – К сожалению, это был побочный эффект.
    – Можно ли что-то сделать? Из-за нас он будет страдать, я не хочу об этом даже думать!
    – Вот поэтому светлая сторона, мы, всегда проигрывали!
    – М?
    – Мы слишком мягкосердечны. Я понимаю, что такова наша суть и в этом весь смысл, но только темным может прийти в голову такой мерзкий план, только темные могут без проблем жертвовать жизнями смертных и только темные достаточно бесчувственны, чтобы не волноваться о подобном!
    – И поэтому они побеждают… каждый раз.
    – Именно.
    – И что ты предлагаешь? Стать такими же… тварями?
    – Нет-нет-нет! Конечно, нет. Я понимаю, что это в принципе невозможно, да и не хочу этого. Нам надо использовать нашу сильную сторону в этой борьбе.
    – Какую же?
    – Это очень просто, если хорошенько задуматься. Смотрите…

. . .

    Где-то неделю назад пятна окончательно превратились в нормальные человеческие силуэты. Странно было видеть настолько огромных людей, но вскоре он привык. Хождение на цыпочках не прекратилось, но перешло в новую стадию. Это он тоже помнил. Когда чужие люди были уже не в силах продолжать искренне переживать о больном, шаги становились особенно широкими, словно их обладатели старались как можно быстрее убраться из запретной зоны.
    Лишь три человека до сих пор относились к нему также трепетно и нежно. Первой была престарелая акушерка, женщина, в которой все казалось слишком большим. Высокая, больше похожая на профессионального воина шириной плеч и размером рук, с налитым кровью носом, постоянной улыбкой во все тридцать два, что удивительно, зуба и раскрытыми, словно в вечном удивлении, глазами. Слух, в отличие от зрения, отлично работал с самого рождения, и пусть он не знал языка, выяснить, как ее зовут, было несложно. Имя большой акушерки было Таракис и оно ей невероятно шло. Она единственная из всего персонала продолжала нянчиться с ним не по долгу службы, а потому, что искренне этого хотела.
    Вторым был невысокий мужчина с роскошными русыми бакенбардами, смеющимися искорками в глазах и мелодичными переливами в голосе. Этого человека он знал уже очень долго. Именно этот голос чаще всего звучал рядом с животом его матери. Пожалуй, стоило бы называть его папой, но на вид молодому человеку было максимум двадцать пять, так что на такое обращение просто не поворачивался язык. Все-таки, несмотря на то что Семен Лебедев остался там, в пустыне африканского континента, со всеми своими личными амбициями и желаниями, опыт прожитых лет давал о себе знать.
    Однако был еще один человек. И вот ее называть мамой ему ничто не мешало. Она не была особенно красива. Скорее тут было бы уместно слово «тонкая». Тонкий пальцы, тонкие руки, такой же тонкий стан… вся она, от образа до поведения, была словно переполнена этой тонкости. Той, с которой профессиональный музыкант прижимает к себе свою скрипку, той, с которой старый хирург делает надрез, спасающий жизнь пациенту, той, с которой влюбленный читает своей любимой собственноручно написанные стихи. Невероятная мягкость и аккуратность, в которых, так глубоко, что иногда сложно заметить, скрывается несгибаемый стержень, основа, без которой все бы мгновенно развалилось.
    Она проводила с ним почти все время. Если не держала на руках, то сидела у кроватки или стояла где-то неподалеку. Иногда к ней подходил муж или сестра Таракис, что-то говорили, она кивала и пропадала на какое-то, всегда небольшое, время. Видимо, ходила поесть и поспать. Всегда недостаточно, потому как с каждым днем мешки у нее под глазами становились все больше.
    Он почти физически ощущал ту бесконечную любовь, заботу, нежность, тепло, что изливались на него от этого человека. И также ощущал, как его собственное существование, просто тот факт, что он есть на этом свете, как маленькое солнце, наполняет ее силой и жизнью.
    Теперь он мог сказать, что с его телом и правда было что-то не в порядке. А если конкретно: оно даже для новорожденного было слишком слабым. Когда-то, в прошлой жизни, он часто проходил мимо палаты, где на маленьких кушеточках лежали такие же маленькие люди. И они, несмотря на беспомощность и беззащитность, были довольно активны. Ворочались, дергали своими ручками и ножками, кричали, плакали – в общем, вели себя как нормальные младенцы.
    Конечно, то, что он сам ничего из этого не делал, в первую очередь обуславливалось взрослым разумом. Но никто не мешал ему пробовать и результаты были неутешительны. Уже от пары вялых движений его тело наливалось свинцом и исчезало всякое желание продолжать попытки. У него ничего не болело, но эта тяжесть просто убивала. Казалось, что он оказался в тюрьме собственного организма, в его личных зыбучих песках, вытягивающих силы и уверенность.
    Это была пытка куда изощреннее, чем мог бы придумать самый искусный инквизитор. Понимание того, что всю твою будущую жизнь эта тяжесть будет преследовать тебя, неотступно, неумолимо, до самой гробовой доски. Потому что он прекрасно понимал: такое не лечится.
    Он бы сдался. Плюнул на все, отказавшись от существования в зыбучем песке. Вот только он уже дал обещание. Эта жизнь не принадлежит ему одному. Три тени, маячившие за спиной, постоянно толкали вперед, не давая даже замедлить шаг. И еще, конечно, была его мама.
    Сколько всего скрыто в этом простом слове. Тогда, на Земле, он читал статью одного лингвиста, в которой тот рассуждал о сущности слова «мама». Дело было в том, что без каких-либо сношений и взаимодействий, очень многие языки мира сходились в его произношении. И этот лингвист предположил, что суть как раз в том, какие звуки первыми проще всего издать младенцу. То есть слово «мама» было придумано не взрослыми, а новорожденными детьми. Может поэтому в нем всегда есть некая магия, призрачный свет, исходящих откуда-то из глубины самой души.
    Мама, своей заботой, вниманием, любовью, не давала ему впасть в отчаяние. Не позволяла махнуть на все рукой. Именно благодаря ей он решил, что будет бороться до последнего.

. . .

    – Доктор, что еще можно сделать?
    – Господин Морфей, мы сделали все, что могли. Ваш сын родился в срок, у него нет никаких известных мне болезней, но почему-то он слишком слаб. Его тело медленно умирает, задыхаясь под собственным весом. И я говорил это вам и вашей супруге уже неоднократно.
    – Я слышал все, что вы говорили! Но, черт побери, это же мой ребенок!
    – Понимаю ваше горе, но ничем не могу помочь. Вы ведь уже приводили к нему целителя, при чем без моего на то согласия. Если даже его силы не справились, то что вы хотите от меня?
    – Я… я понимаю. Простите что сорвался.
    – Ничего, это естественно. Я буду готов помочь вам в любое время, но не просите меня совершить невозможное. Сейчас все зависит лишь от одной вещи.
    – М?
    – То, выживет ли ваш сын, решать не мне и не вам. Я работаю врачом уже без малого сорок лет и могу вам сказать с полной уверенностью: в этом мире есть вещи, неподвластные нашему разумению.
    – Вы же сами сказали, что целитель не…
    – Я говорю не об этом. Я был свидетелем слишком большого числа невероятных вещей, чтобы считать, что единственно магия – сила вне обычных законов. И жизнь этого младенца решит не магия и не медицина.
    – Тогда, о чем вы? Не томите, если есть что-то еще, я обязательно использую все свои связи и влияние, чтобы это достать. Только скажите, что нужно.
    – Любовь, молодой человек. Только ее любовь к нему и его любовь к ней. Только это может сделать то, что не под силу естественным законам этого мира.
    – Фелиция…
    – Да. Вам очень повезло с женой, господин Морфей.
    – Хех… мне ли не знать, доктор, мне ли не знать.

Глава 3


    Что требуется от человека, желающего как можно скорее оправиться после сложной операции: ампутации или серьезной травмы? Ответ банален до невозможности. Упорство. Упорство и пренебрежение болью. Упорство и игнорирование неудач. Упорство, часто приводящее в ужас окружающих, до кровавой рвоты, до помутнения сознания, до окончательного лишения сил.
    Что требуется от человека, чья травма – все тело? Опять же, догадаться не сложно. Упорство в десять раз большее. А если этот человек – грудной младенец?
    Сколько раз он желал умереть прямо на месте, мгновенно и безболезненно? Сколько раз его грудь жгло адским пламенем, потому что больные детские легкие не были способны снабжать тело достаточным количеством кислорода? Сколько раз руки и ноги были пробиты миллионами игл, потому что мышцы отказывались работать? Сколько раз его голова почти разваливалась на части, потому что желание заснуть, становившееся почти необоримым, подавлялось волей и тремя тенями, следящими из пустоты?
    Но больше всего убивало во всем этом то, что целью всего этого безумия было банальное выживание, а сложнейшие упражнения состояли лишь в нестройных дерганьях маленького тела. Складывалось впечатление, что он пытался пройти всего только десяток шагов, при этом затрачивая усилия на десяток кругосветных путешествий. И никто не мог понять или хотя бы увидеть его старания.
    А больше ничего сделать было нельзя. Как не существовало лекарства от старости, так не было искусственного способа сделать тело сильнее. Тем более такое маленькое тело.
    Прогресс… даже если и был, в постоянном самоистязании он этого не замечал. Он лишь знал, что его мама становилась радостнее день ото дня и краснота на ее глазах уступала место счастливой улыбке. Этого было вполне достаточно. Сестра Таракис тоже явно стала куда радостнее и толстые губы на ее круглом лице растягивались все шире и шире.
    А потом к нему пришла гостья. Сидящая на руках отца маленькая девочка смотрела на младенца с нескрываемым любопытством. Ей было года четыре, пухленькая, миленькая, похожая на фарфоровую игрушку с этой парой больших бантов над ушами. Молочно-белые ладошки потянулись вперед, к нему, но мужчина тут же одернул дочку. Да, сомневаться не приходилось: это была его старшая сестра. Ну… как старшая. Биологически все было верно, вот только этот карапуз вряд ли умел считать даже до десяти. Определенно, новая жизнь обещала быть очень странной.
    Теперь он был уверен, что его старания не пропадают даром. Потому что такого непредсказуемого посетителя могли пустить лишь к поправляющемуся пациенту. То, что задумывалось как его собственная версия физиотерапевтического массажа и ставшее одной из страшнейших пыток, давало свои плоды.
    Второе дыхание не открылось, как это часто описывается в книжках, но и прекращать он не собирался. Только когда серый потолок, уже порядком ему поднадоевший, сменится иным, он надеялся, более оптимистичным, станет понятно, что страшнейшая угроза позади. И пока этого не произошло, адские тренировки, для всех вокруг выглядящие как еле заметные подергивания, не прекратятся.

. . .

    – Ну что же…
    – Говорите, доктор, не тяните! Я понимаю, что в последнее время все было лучше с каждым днем, но все равно не могу избавиться от дрожи. Прошу, скажите что все в порядке!
    – Не волнуйтесь, господин Морфей. Авторитетно вам заявляю, что сегодня стал свидетелем еще одного медицинского чуда. Ваш сын вне опасности.
    – Уф… это хоро…
    – Господин Морфей! Быстро, принесите воды!
    – Бегу-бегу!
    – Спасибо. А ну-ка…
    – Кха-кха… Тьфу, доктор, я теперь весь мокрый!
    – Мне было жалко тратить на вас нашатырь.
    – Серьезно? Не знал, что вы такой жмот.
    – Да ладно вам, когда еще я смогу плюнуть в лицо сыну Кратидаса Морфея?
    – Чт… Аха-ха-ха!
    – Ха-ха-ха…!
    – Чего это вы тут гогочете на все отделение?
    – Дорогая, доктор уверен, что наш сын вне опасности! Сегодня определенно наш счастливый день!
    – Доктор, это… это правда?
    – Я бы не стал о таком врать, госпожа Морфей. Его тело все еще очень слабо и, вероятно, это уже не исправить, но жизни мальчика ничто не угрожает.
    – Я… я… я…
    – Все хорошо, дорогая, иди ко мне…
    – А ваша супруга покрепче вашего будет, господин Морфей. Только слезы, никаких обмороков.
    – Об этом даже спорить не надо, доктор. Она всегда была сильнее меня.
    – Санктус…
    – Что?
    – Я тебя очень люблю.
    – Я тебя тоже, дорогая, я тебя тоже…

. . .

    – Давай, малыш, это же не сложно. Тётя. Ну же, скажи, порадуй тетю Таракис! Тётя. Тё-тя.
    Не то, чтобы ему было жалко, но горло отказывалось слушаться. Выходил либо крик, либо неопределенные хрипы, заставить свое тело слушаться было ничуть не проще, чем тогда. С того дня, как больничная палата сменилась детской в большом доме, прошло уже несколько месяцев. И примерно столько же эта большая женщина работала его няней. Видимо слишком сильно она прикипела к беззащитному и беспомощному младенцу, что ушла с места, где работала много лет.
    – Как сегодня мой мальчик? – Дверь комнаты отворилась, и он почувствовал тепло, такое родное и нежное. В прошлой жизни он был обделен материнской лаской. Она умерла, когда ему было три и, конечно, он ничего о ней не помнил. Поэтому в этот раз он наслаждался каждым мгновением.
    – Неплохо, госпожа. Правда говорить у нас пока не получается, но это не страшно. Уверена, что он вырастет и станет невероятно умным, да, золотко мое? – пухлые пальцы отработанным движением бросились к его животу. Щекотка ему не нравилась, но сестра Таракис это, похоже, не очень волновало. Да и как бы он смог выказать свой протест?
    – Не сомневаюсь в этом, – на смену аккуратным, но грубым и слишком толстым рукам няни пришли мамины – мягкие и тонкие. – Ты точно станешь самым-самым, радость моя.
    Как же ему хотелось сказать ей, что он обязательно исполнит все ее мечты и чаяния! Но проклятое тело оказывалось слушаться. Организм упорно сопротивлялся его желаниям, отодвигая все дальше и дальше долгожданный миг. И только разум мог работать на полную, впитывая новую информацию безостановочно и на невероятных скоростях. Иногда ему даже казалось, что это не его мысли, настолько быстрыми и четкими они были.
    Местный язык он начал учить сразу после выписки из больницы, когда больше не требовалось ежедневно умирать от «тренировок», и освоил на разговорном уровне через четыре с половиной месяца. Да, сложных слов он не знал, банально потому, что никто при нем их не произносил, но понимать окружающих было довольно просто. В прошлой жизни Семен знал пять языков, включая арабский и латынь, так что его можно было назвать начинающим полиглотом, но никогда изучение чужой речи, тем более без системы и словарей, не было таким простым.
    Однако определить причину этих изменений не получалось, а потому пришлось списать все на побочные эффекты от перерождения. Все-таки, говорят, что дети все схватывают на лету.
    И, конечно, про себя и свою семью он тоже узнал не мало.
    Лазарис Санктус Морфей. Так его звали. Красивое имя, тут у него не было никаких претензий. Отец был известным художником, мама – преподавательницей этикета в элитном учебном заведении. На самом деле, семья была довольно большой. По отцовской линии у него было еще два дяди, по материнской – тетя со своими детьми, в доме также проживали оба деда и прабабка, единственный человек, который был ближе него к гробовой доске. Плюс множество слуг от дворецкого и повара до прачек и самой сестры Таракис.
    По факту, прислуга не была особенно необходима: все вышеназванные могли с легкостью позаботиться о себе сами. Но тут дело было в другом. Статус. Род Морфеев не был особо знатным, но, все равно, очень известным и иметь слуг им просто полагалось, как, к примеру, серьезный человек был обязан знать тот же этикет. И да, он переродился аристократом. А судя по тому, что на Земле дворянство почти исчезло и точно не имело таких привилегий, это все-таки был иной мир. Что же, в принципе – ему было все равно. Так было даже лучше. Не нужно было волноваться, что судьба столкнет его с кем-то знакомым.
    А еще у него была старшая сестра, та самая фарфоровая куколка с русыми, в отца, волосами. Ее звали Ланирис. И после мамы и сестры Таракис именно Лани была самым частым его посетителем. Зрелище появляющейся из-за перил пухлой моськи доставляло Лазарису огромное удовольствие. Для его взрослого разума она была просто маленькой девочкой, милой и забавной, и вспоминал он о том, что она старше только тогда, когда в поле зрения попадали его собственные, тонкие, покрытые вязью венок ручки.
    Он отлично помнил, как приехал из роддома, лежа в переносной люльке. Малютка с улыбкой от уха до уха бросилась вперед и, опередив предупредительные крики родителей, заглянула внутрь. Раньше, в полутьме палаты, рассмотреть младенца было довольно сложно, но здесь, на свету, его болезненная, отдающая в синеву бледность прямо-таки бросалась в глаза. Даже такая кроха, как Ланирис, на каком-то подсознательном уровне понимала, что это совсем не норма. Радость на ее личике сменилась удивлением, а потом из больших голубых глаз покатились крупные слезы. В ту секунду ему было невероятно стыдно за самого себя, совершенно беспричинно, ведь что-то сделать с собой он был не в силах. Но зрелище тихо плачущей из-за него девочки едва не разрывало сердце на части.
    К его обещаниям тогда прибавилось еще одно. Защищать эту малышку ото всего на свете, не важно как, пусть хотя бы, словом, но сделать все, чтобы она больше никогда ТАК не плакала.
    И сейчас, глядя на ее счастливую улыбку, он чувствовал то же тепло, что исходило от его мамы.
    – Лаз! – даже в четыре года твердый звук «Р» упорно отказывался подчиняться Лани, так что полное имя брата было ей не по зубам. Однако это не мешало ей, с дозволения няни опустив одну сторону перил его кроватки, трещать без умолку обо всем, что только могло прийти в эту маленькую головку. Список, кстати, был довольно нестандартный. Вместо кукол и платьев Ланирис увлекалась рыцарскими сражениями, мечами и, конечно, магией.
    Именно из ее щебета Лазарис узнал об этом поразительном факте: мир, куда он попал, был оккупирован волшебниками. Магия царила везде, и именно сильнейшие чародеи были истиной элитой любого общества.
    К огромному сожалению, никаких деталей, кроме того, что маги крутые и сильные, Лани не знала, и это стало для Лаза настоящим ударом. Он чувствовал себя Алисой, которая уже прыгнула за кроликом в бездонную нору, но перед самым приземлением вдруг застыла в воздухе и ни туда, ни сюда. Дивный новый мир лежал за стенами детской, мир, наполненный тем, о чем хотя бы раз мечтали все дети Земли. Но чтобы дотянуться до этого мира… он должен был быть благодарен судьбе и своему упорству, что еще дышит. О магии речь шла если не в последнюю, то точно в предпоследнюю очередь.

. . .

    – Его жизни еще что-то угрожает?
    – Нет, Хозяин, по крайней мере не более, чем любому обычному ребенку.
    – Это радует, конечно. Но вот его тело…
    – Светлым удалось сделать больше, чем мы могли подумать. Однако в данном случае подобный… дефект может даже обернуться в нашу пользу.
    – Поконкретнее?
    – Хозяин, вы знаете о том, как работает магия в мире Монарха? Если точнее, одна определенная ее ветвь.
    – Нет. Не интересовался вашими мирами и не буду даже пытаться. Это ваша забота. А ты, Идол, если будешь тянуть…
    – Понял-понял, пощадите, Хозяин! Дело в следующем…

Глава 4


    Атмосфера в доме Морфеев была крайне неоднозначной. Редко где можно было встретить смесь радости, печали, облегчения и тревоги. Причиной же для подобного стал день рождения самого младшего члена семьи – Лазариса Санктуса Морфея.
    С одной стороны, первый и единственный, пока, наследник знатной фамилии праздновал год жизни. С другой же, несмотря на совершенно искреннюю поддержку, люди не могли не осознавать, в каком положении находится мальчик. Уже сам факт того, что он протянул этот год назвали настоящим чудом. А потому многие в глубине души считали, что этот первый день рождения станет для ребенка и последним.
    Естественно, никто даже не мог подумать произнести нечто подобное вслух. Санктус ничуть не преувеличивал, говоря доктору, что его жена куда сильнее его самого. Фелиция Морфей, в девичестве Фелиция Рамуд, при всей своей внешней мягкости и кротости, в определенные моменты могла быть поистине ужасающей. Класс, руководительницей которого она была, ходил перед этой женщиной по струнке вовсе не из-за ее доброты. И все в доме прекрасно понимали: простая оговорка о возможном будущем ее сына определенно станет началом того самого «определенного момента».
    Единственным, кого нисколько не волновало надвигающееся торжество, был сам Лазарис Морфей. И вовсе не потому, что, как все думали, он пока не понимал самой концепции дня рождения. Дело было в том, что Лаза в принципе больше не интересовало количество оставшихся за плечами лет. Просто потому, что для него само понятие возраста настолько исказилось, что стало бессмысленным. Телу – год, разуму – тридцать один. И что считать правдой? Первое? Второе? Среднее арифметическое?
    Поэтому, вместо того чтобы думать о своей нелегкой судьбе или рассуждать на какие-то высокие отвлеченные темы, Лазарис занимался тем, что пытался почувствовать собственную душу.
    Полтора месяца назад Лани умудрилась выдать невероятную тайну, прежде скрытую за семью печатями. Магия в этом мире в качестве топлива использовала именно душу волшебника, как огонь использует дрова, чтобы гореть. Конечно, больше никаких деталей толстощекий партизан не раскрыл, но сама идея была слишком простой. Если чародей использует заклинания через свою душу, то он должен по крайней мере ощущать ее и уметь управлять. Продолжая аналогию, дрова сами собой не загорятся: их нужно правильно сложить, поджечь и следить за поддержанием пламени.
    Вот только ничего не получалось. Все равно что искать черную кошку в темной комнате – не зная даже примерных ориентиров сделать хоть что-то было невероятно сложно. Что он только не делал. Пытался погрузиться в медитативный транс, следовал выученной зачем-то на втором курсе технике осознанных сновидений, доводил себя до полного изнеможения, надеясь, что таким образом на него снизойдет какое-нибудь просветление или типа того. Бесполезно.
    Однако сдаваться было бы слишком просто. В груди кипела злость. На самого себя, на болезнь, на богиню, подкинувшую ему такое паршивое перерождение. Почти пятьдесят дней упорных и бесплотных попыток. Он был на пределе.
    И именно в этот момент в комнату вошла сестра Таракис. Нет, Лазу нравилась эта большая женщина с вечной улыбкой на пухлых губах, но сейчас она была последним человеком, кого он хотел бы видеть. И причина этой неприязни неумолимо приближалась к его животу.
    – Ути-пути мое золотко! Проснулся уже? У тебя ведь сегодня день рождения! Принимай свои первые поздравлени… Яй!
    Все случилось так внезапно, что Лаз лишь спустя несколько минут, когда топот тяжелых шагов давно стих на лестнице, смог осознать произошедшее.
    Прикрыв глаза, он постарался максимально подробно воспроизвести в памяти нужный кусочек. Вот пара сарделькоподобных пальцев уже всего в паре сантиметров от его пупка. Вот злость, что копилась последний месяц, наконец, находит выход, изливаясь на ни в чем не повинную, в общем-то, женщину. А потом… а потом сестра Таракис резко отдергивает руку, словно получив хлесткий удар по ладони.
    Нет. Нет-нет-нет… точно было что-то еще. Между причиной и следствием должен был быть некий процесс, который превратил бы одно в другое. Он точно ничего не сделал и тем более не сказал. Тогда… подумал? Мозг обожгло каленым железом. Точно! Это были его мысли.
    «Убери от меня руки, старая карга!»
    Может быть формулировка не точная, но непечатные слова лучше опустить.
    Он захотел и произошло нечто, выходящее за рамки нормального мира. А это могло обозначать только одно.
    Магия!

. . .

    – Господин Морфей! Господин Морфей!
    – О, Таракис. Что такое, почему вы так взволнованы?
    – Ваш сын, сейчас…
    – Что с моим ребенком!?
    – Нет-нет, с ним все в порядке, но не ходите пока туда!
    – А ну пустите меня!
    – Не могу, господин, я должна вам сказать…
    – Да говорите уже!
    – Дорогой, что происходит?
    – Фелиция, иди сюда. Не знаю, что именно, но что-то определенно не так.
    – Госпожа…
    – Хватит этих любезностей! Если вам есть, что сказать, говорите, или пустите меня к моему сыну, я хочу убедиться, что с ним все в порядке!
    – Х… хорошо. Когда вы брали меня на работу, наверняка видели в анкете, что я псионик низкого ранга.
    – Видел. Какое отношение это имеет к делу?
    – Я хотела спросить, доверяете ли вы мне, как магу, в определении магии?
    – Допустим…
    – Так вот, я, как псионик, пусть и очень слабый, заявляю, что только что ваш сын сотворил заклинание.
    – Что!? Вы с ума сошли? Ему едва год! Да в таком возрасте душа не может в принципе расщепляться для магии, это основы основ!
    – Я не могла ошибиться. В комнате никого не было, но мою ладонь словно ударили тонким прутиком. Это самая простая, банальная, но все-таки магия. Мне кажется, элемента ветра. И я точно знаю, что говорю. А если не верите мне – пригласите профессионала! Но я вас уверяю, этот мальчик…
    – Маг!

Глава 5


    – Здравствуйте, господин Морфей, госпожа Морфей, – гость был высок и худ, однако это не смотрелось неуместно. Он казался едва ли не воздушным в этих длинных многослойных одеяниях, переливающихся всеми оттенками синего от лазури до индиго.
    – Мы очень рады вас видеть и благодарим за то, что ответили на наше приглашение, – Санктус вежливо поклонился представителю магического сообщества, по статусу тот, даже не принадлежа к аристократии, был куда выше Морфея. Так всегда работал этот мир: все решали маги.
    – Не стоит, не стоит, – любезная улыбка растеклась по узкому лицу. – Давайте перейдем к делу. На самом деле, я был сильно заинтригован вашей просьбой. Что же такого произошло, что вам раньше срока понадобился оценочный камень? Ведь вашей дочери только четыре, до официальной церемонии еще два года.
    – Вы отлично осведомлены, уважаемый, – по правилам представители сообщества в миру были безличны и безымянны, это позволяло снизить вероятность злоупотребления ими служебным положением. – Но дело не в нашей дочери… – супруги неуверенно переглянулись, понимая, что то, что они собирались сказать, было полным бредом.
    – Тогда что стало причиной моего визита? Не тяните, сегодня у меня еще много дел, – любезная улыбка стала уже вдвое меньше.
    – Мы бы хотели, чтобы вы проверили нашего… нашего сына.
    – Сына? Погодите, это тоже было в отчете… годовалого ребенка!? – На вытянутом лице мага отразился гнев, а у виска забилась пухлая жилка. – На что вы тратите мое время!?
    – Подождите, уважаемый, мы бы не позвали вас просто так! – Фелиция Морфей впервые вмешалась в разговор. И было в ее голосе что-то такое, что вся раздраженность гостя сразу исчезла.
    – Ладно, – помассировав переносицу, волшебник, не дожидаясь приглашения, опустился на широкий диван. – Расскажите мне все по порядку.

. . .

    – Отлично! Его прогресс даже больше, чем мы думали!
    – Да, Хозяин, словно компенсация за вмешательство светлых! Удача определенно на нашей стороне.
    – Это ведь ты постарался, Зверь?
    – Все верно, Хозяин.
    – Молодец, хвалю. Теперь я настроен куда более оптимистично. Час нашего триумфа уже не за горами!
    – Да, Хозяин!

. . .

    – И вы верите этой женщине? – В голосе мага был скепсис, но на лице отражался нескрываемый интерес.
    – Она была с этим ребенком с самого рождения. Плюс мы проверили, она и правда псионик, пусть ее потенциал едва больше минимума. Так что мы почти уверены, что она говорит правду. И даже если это не так, мы не могли проигнорировать такую невероятную возможность.
    Санктус сидел в кресле напротив гостя, явно сильно нервничая. Если им не удастся убедить мага истратить на Лазариса оценочный камень, все усилия его отца по организации этого визита окажутся бесполезны. К тому же, если Таракис была права, то их сын – беспрецедентный гений и ждать до шести лет, когда будет произведена официальная оценка магических способностей будет невероятной тратой времени.
    – Хорошо, – с силой проведя ладонью по лицу, маг встал с дивана. – Если все окажется лишь воображением престарелой няни, то у меня будут большие проблемы за напрасную трату ценных ресурсов. Но вы правы, пренебрегать подобным было бы куда большим преступлением. В конце концов, маги – будущее страны. Проведите меня к ребенку.
    – Пойдемте, уважаемый.
    Небольшая процессия из трех человек поднялась по лестнице и остановилась у дверей детской, раскрашенной в оптимистичный оранжевый цвет. С едва заметным скрипом отворив ее, Фелиция пропустила мужчин внутрь. Магу пришлось пригнуться, чтобы не удариться о притолоку.
    Вопреки веселым цветам и множеству игрушек, накупленных родителями еще до рождения сына, атмосфера в комнате царила совсем не радужная. Шторы были плотно задернуты, не пропуская внутрь ни лучика дневного света, воздух был сух и жарок, пахло лекарствами и болезнью.
    С разрешения Санктуса гость наклонился над кроваткой.
    – Милостивый свет…
    Конечно, у мага была жизнь вне сообщества, были жена и дочь. Ей скоро исполнялось одиннадцать, но он прекрасно помнил, какой она была милой, пухленькой, розовощекой малышкой с ясными зелеными глазками и огненно-рыжими, в мать, волосами.
    Но этот ребенок… бледный как смерть, настолько тощий, что можно было пересчитать ребра, с совершенно белой, как у древнего старика, головой и красными, налитыми кровью глазами. Вариант с неправильным обращением исчез также быстро, как и появился, супруги явно очень любили сына. Но оставшиеся возможности были не лучше.
    – Что с ним? – В тихом голосе мага сквозила искренняя жалость.
    – Никто не знает, – Санктус тяжело плюхнулся на детский стульчик. – С самого рождения он был очень слабым и мы ничего не могли с этим сделать. Не помогали ни лекарства, ни особое питание, даже вмешательство лекаря оказалось бесполезным. Мы благодарим всех богов уже за то, что он дожил до этого дня. И тем важнее нам ваша сегодняшняя помощь.
    – Я… я вам очень сочувствую, правда.
    – Спасибо, это для нас важно, – на этот раз в улыбке мага не было ни капли искусственности.
    – Ладно, малыш, – замок на небольшом саквояжике со щелчком открылся и в руке мужчины оказался странного вида аппарат. Вытянутая воронка, покрытая сложной вязью узоров, с широкого конца была закрыта большим матово-серым камнем. Другая сторона заканчивалась небольшим утолщением с резиновой накладкой. – Давай проверим тебя.
    – Нам выйти? – С некоторой опаской глядя на агрегат, спросил Санктус.
    – Нет, не нужно, можете остаться. Итак, приступим.
    Мягкий упругий пятачок определителя магии уперся Лазарису в грудь. Пару секунд ничего не происходило, а затем камень, похожий на выпуклую линзу фонаря, засиял мерным серебристым светом. Приятное, мягкое свечение успокаивало и замедляло мысли. Однако так было только поначалу.
    Через минуту свет, раньше сравнимый с обычной восковой свечкой, стал почти втрое ярче и аппарат впервые мигнул чисто-белой вспышкой. Маг кивнул.
    – Минимальный уровень. И судя по всему, это далеко не предел.
    Вскоре аппарат уже освещал всю комнату, пусть и тускло. Последовала новая вспышка и склонившийся над кроваткой мужчина показал широкую улыбку.
    – Средний потенциал и даже не начал показывать признаков замедления. Даже если все будет зря, вы можете гордиться своим сыном. – На лицах супругов отразилась редкая за последний год радость.
    Следующий рубеж был достигнул, когда на камень уже было неприятно смотреть и маг положил на глаза ребенка ладонь.
    – Высокий! Отлично! Я точно не зря на это решился. – Рука Санктуса почувствовала крепкие пальцы жены, впившиеся в кожу.
    Однако даже этим дело не ограничилось. Еще через пять минут в сиянии камня было невозможно рассмотреть очертаний мебели, а глаза приходилось зажмуривать.
    – Высочайший… и он… растет? – в голосе мага было легко разобрать невероятное удивление.
    А между тем свечение продолжало нарастать. Вскоре все вокруг было залито серебряным маревом, сквозь который не было видно вообще ничего. И только смена цвета на белый дала понять, что новый рубеж преодолен.
    – Великая магия… – вырвалось у мага, когда в сияющей тишине раздался тихий хруст. А потом еще раз. И еще. Длинная жилистая рука дернулась и оторвала аппарат от груди мальчика. Свечение почти мгновенно пропало. На бывшем раньше идеально гладким камне легко можно было заметить несколько длинных ветвящихся трещин.

. . .

    – Дорогуша, у нас есть на сегодня какие-то важные дела?
    – Насколько я знаю, нет, господин.
    – Странно… откуда же у меня такое странное предчувствие… и не называй меня господином!
    – Я не могу называть вас иначе, это правила этикета.
    – В жопу этикет! Ладно, о чем бишь я?
    – Предчувствие.
    – Да, точно. Уверена что сегодня нет ничего особенного?
    – Совершенно уверена.
    – Вот я и говорю, странно.
    – Может ваша интуиция вас подводит?
    – Так, дорогуша, ты определись, этикет или сарказм!
    – И то, и другое, господин.
    – Хех… и за что мне такое наказание?
    – Вы сами его выбрали, господин.
    – Тут ты права, чего уж там. Ладно, подождем. Почти уверен, что к вечеру мы узнаем, в чем дело.

Глава 6


    – Нет, вы просто не понимаете! – Мысли в голове Павоса Эраля бежали быстрее курьерских лошадей. Произошедшее было невероятно, немыслимо, невозможно! Но ключевым словом являлось именно «было». Потому что ошибиться аппарат-определитель тоже не мог. А теперь ему еще нужно объяснять этим людям, почему он так взволнован.
    – Наш сын крайне одарен, это же великолепно! Что тут еще говорить? – Санктус протянул было к нему руку, но тут же с шипением отдернул и уставился на порезанный палец. Маг даже не заметил, как создал вокруг себя область агрессивной энергии.
    – Нет-нет-нет, я же говорю, вы не представляете себе масштаб происходящего! Этот ребенок не просто одаренный, он даже не гений, он – настоящий феномен магии! Черт побери, – Павос немного пришел в себя и воздух перестал отсвечивать кромками режущего ветра. – Давайте попробую объяснить вам примерное положение вещей.
    – Просим вас, – После такого только идиот бы не понял, что дело и правда невероятно важное.
    – Хорошо, смотрите, м… – для самого мага такая информация была сама собой разумеющейся. Так что тщательно разжевывать все это было почти противно, тем более с учетом важности момента. Но он должен был удостовериться, что пара перед ним понимает все до конца. – Начнем с того, что знает почти любой человек. Каждый маг от рождения обладает определенным родством к магии, обуславливаемым силой его души. Чем сильнее она – тем легче тебе будет применять магию. И у восьмидесяти процентов населения страны потенциал даже не доходит до минимального. Это означает, что колдовать таким людям не дано. Вы двое, насколько я знаю, именно такие… Конечно, в этом нет ничего плохого! – Поняв, что в пылу сказал довольно обидную вещь, Павос сразу попытался исправиться, хотя получилось довольно неуклюже.
    – Все верно, мы с женой не имеем таланта к волшебству. Но сейчас нас волнует наш сын, так что рассказывайте дальше, пожалуйста. – Морфеев, похоже, сейчас вообще ничто иное не волновало. Что же, тут маг их прекрасно понимал.
    – Да, простите, – смущенно кашлянув, он продолжил. – Так вот. Минимальный потенциал, как у вашей няни означает, что магия будет даваться человеку с большим скрипом. Для малейшего прогресса придется приложить огромные усилия. Из оставшихся двадцати процентов таких людей – девять из десяти.
    Дождавшись, пока супруги кивнут, мужчина продолжил.
    – Средний потенциал уже считается отличным показателем. Имея его и сродство к паре элементов можно поступить почти в любую магическую академию. Из оставшихся, таких – подавляющее большинство. Людей с высоким потенциалом – лишь сотни на все многомилионное королевство. Максимум несколько тысяч. Такие маги считаются элитой, где бы не появлялись.
    Наконец, на лицах супругов начало проступать понимание. Обычные люди, не имеющие к магии прямого отношения, крайне редко сталкивались с такими высокими материями. Но отец и мать Лаза не были идиотами. Они видели произошедшее и не могли не соотнести свечение камня-определителя со словами взволнованного чародея. В принципе, уже сейчас было легко понять масштабы, но Павос собирался закончить свой рассказ.
    – Высочайшим потенциалом в стране обладают одиннадцать человек. Они, если не считать тринадцатилетнего паренька, проходящего сейчас сложнейшие курсы подготовки – опора всей Кристории и козыри в любой войне. И не существует ни одной исторической записи о человеке с потенциалом выше этого. Камень оценки может показать его лишь потому, что их создают с запасом прочности на множество использований. Вот только если бы дело ограничилось только этим, я бы все равно не был в таком шоке, – Поднявшись с места, Павос подошел к кроватке. Два красных глаза тут же сфокусировались на нем с цепкостью дикого зверя. Маг непроизвольно вздрогнул, теперь, зная о силе этого ребенка, он уже не мог испытывать к нему одну лишь жалость.
    Губоко вздохнув и подавив дрожь в пальцах, он продолжил. – Гении рождаются в мире, раз или два за эпоху, но такое случается. Однако это нельзя назвать гениальностью. Ребенок, впервые взявший в руки меч и идеально исполнивший удар – гений. Но если тот же ребенок в честном бою разнесет в пух и прах мастера клинка, это будет нечто совсем иное. И ваш сын именно такой. Возможно вы не поняли, но я так и не смог измерить его потенциал. Потому как если бы я продолжил процедуру, камень оценки бы просто взорвался. Душа этого ребенка ломает все представления человечества о магии! И это невероятно опасно, как для него, как для вас, так и для всей нашей страны.
    В комнате повисла мертвая тишина.
    – Что… что вы имеете в виду? – Фелиция Морфей спрашивала просто чтобы спросить. Она уже знала, каким будет ответ. Знала еще в середине рассказа. Но не хотела этого принимать.
    – Если этот ребенок вырастет и станет профессиональным магом… – чародей с силой потер щеку, но все-таки закончил предложение, – он превратится в настоящее оружие массового поражения. На поле боя ему не будет равных и даже десяток высочайших магов будут для него лишь легкой закуской. А теперь представьте, что сделают соседние страны, если узнают о существовании такой страшной угрозы.
    – Постараются избавиться от нее, пока не стало слишком поздно. – Тяжелым, хриплым голосом Санктус закончил мысль.
    – Да. И этим «избавиться» может стать уничтожение всего королевства. – Еще одна длинная пауза накрыла детскую комнату.
    Взгляд Павоса снова опустился на худое, почти лишенное жизни тельце. На потенциально сильнейшего чародея в истории. Само существование этого ребенка грозило смертью его маленькой дочери, любимой жене, престарелой матери, а следом за ними – друзьям, коллегам по работе и самой Кристории, которую маг так сильно ценил и почитал.
    На секунду в голову закралась мысль, холодная и противная, леденящая кровь. А ведь смерть мальчика решила бы все проблемы. И если он сам так отчаянно борется за жизнь, может стоит помочь ему с ней расстаться? Может не своими руками, может просто доложив куда следует, взять и избавиться от всех страхов.
    Однако в следующее мгновение ему захотелось дать себе пощечину. Слишком уж он заигрался в это безличное превосходство, если допускает подобные идеи в свой разум. Детоубийство… он бы точно не захотел жить в стране, построившей свой успех на трупах младенцев.
    Да и с другой стороны, насколько лучше может стать жизнь, если такой человек будет защищать страну от внешних угроз? Если он будет помогать ее жителям с наводнениями и засухами? Если с его помощью изобретут новые способы использования магии? Это была азартная игра, в которой ставка была огромна, но и возможный куш поражал воображение.
    – Уважаемый… Уважаемый!
    – А? да, простите, что вы говорили? – Заплутав в собственных мыслях, Павос только сейчас заметил, что чета Морфеев уже минуту пытаются у него что-то спросить.
    – Что нам делать?
    – Так, – собравшись, маг постарался как можно тщательнее продумать план дальнейших действий. – Сейчас я уйду и хочу попросить вас никому не рассказывать о том, что вы здесь увидели и узнали. Никому, даже семье. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Можете говорить, что тест показал высокий потенциал, это будет достаточно впечатляюще на локальном уровне, но недостаточно внушительно на национальном. Если все будет сохранено в тайне, ваш сын не привлечет к себе излишнего внимания. А я должен посоветоваться со своими старшими. Не волнуйтесь, я буду говорить только с теми людьми, кому доверяю на сто процентов. И я клянусь великим светом и жизнью своей дочери, что не предам вас и Кристорию.
    – Мы вам верим, уважаемый. – Ох, если бы они знали, какие крамольные мысли посещали его разум минуту назад…
    – Тогда позвольте откланяться. Все мои сегодняшние дела придется отложить.

. . .

    – И ты говоришь, что камень едва не лопнул?
    – Да, господин. Я взял его с собой, можете убедиться сами.
    – Невероятно… хорошо что я согласился на встречу, такие вещи не должны проходить без моего ведома.
    – Я тоже так подумал.
    – Правильно, правильно, голубчик. Итак, что мы имеем… человек без потенциала, как его родители, имеет силу души условно в единицу. Минимальный, как та тетка, – два с копейками. Средний, типа тебя – где-то три с половиной. Высокий… ну, пять с копейками. Высочайший допустим семь. Я не видел, скажи, на сколько тянула душа малыша, если не брать в расчет проблему с кристаллом? До какого значения она бы поднялась?
    – Думаю не меньше двадцати, господин.
    – Двадцать… пресвятая магия… тебе… тебе придется вернуться к этим людям.
    – Что я должен буду им сказать?
    – Ох… надо подумать. Хорошенько подумать… да, пока можешь сесть.
    – Благодарю, господин.
    – Да какой я господин… высочайший маг, то же мне. По сравнению с этим ребенком мы все – шваль подзаборная. Великий свет… еще и его состояние… Ладно, для начала ты еще пару раз им скажешь, чтобы все держалось в секрете…

. . .

    – Мы совершенно точно не хотим, чтобы наш сын становился каким-то тайным оружием правительства. Это даже не подлежит обсуждению. – Когда Фелиция Морфей хотела, она с легкостью пренебрегала этикетом и жестко вмешивалась в разговор мужчин. И по выражению лица Санктуса, гость в синей мантии понял, что ни одергивать супругу, ни спорить с ней тот не собирается.
    Что же, такой вариант тоже был продуман. К сожалению, дед мальчика был слишком влиятелен, чтобы пренебречь мнением семьи. При предыдущем короле Кратидас Патанос Морфей создал себе имя предельно сурового и справедливого человека, выкарабкавшегося из низкого дворянства на самый верх социальной пирамиды. И смена власти не пошатнула, а даже укрепила его позиции.
    Отчасти именно поэтому Лазарис получил возможность пройти досрочную проверку на определителе потенциала. Да, сам камень был многоразовый, но одно использование разряжало его и для повторного использования нужно было потратить уйму ресурсов и человеко-часов. А потому использовался агрегат только в особо важных случаях и только статус дедушки смог поднять уровень важности до требуемого значения.
    Из всего вышесказанного было понятно, что заткнуть рот такому человеку, как Кратидас Морфей, который, в отличие от старшего сына и невестки, был еще и сильным магом, было чрезвычайно сложно. Тем более когда требовалось сохранять полную секретность.
    А потому был разработан и альтернативный план действий.
    – Предоставить этому ребенку образование достойное его способностей будет невозможно, – чародей, осознав, что переубедить родителей не получится, мигом переключился на описание именно этого варианта. – Просто потому, что в обучении даже мага высокого потенциала участвует минимум дюжина человек и, к огромному сожалению, мы не можем быть полностью уверены в лояльности каждого из них.
    – Мы это понимаем, – Санктус, похоже, окончательно отдал право голоса жене. – Но мы и не хотели, чтобы Лаз рос один, с пеленок настроенный только на учебу. У него должны быть друзья, должны быть интересы помимо магии, должно быть детство, в конце концов!
    Голос женщины, эхом отдававшийся в совершенно тихом доме, был тверд и строг, но знающие ее люди могли бы услышать где-то там, в глубине, настоящую мольбу.
    – Так и будет. Потому что кроме полной изоляции мы смогли придумать только один вариант, как спрятать вашего сына от лишних глаз. Полное игнорирование его уникальности, – по тяжелому вздоху было понятно, что сам маг против такого решения. Но решал тут не он и судьба не его ребенка сейчас стояла на кону. А потому он молчал.
    – То есть как?
    – Очень просто. Эта информация не будет известна никому кроме тех, кто ее уже знает. Вы, я, ваш отец, мой непосредственный начальник, человек определенно заслуживающий доверия, а еще…
    – Кто?
    – Кто… Король Кристории, вот кто, – при этих словах со лба мага стекла капелька пота. – Или вы думали, что подобная информация может обойти его стороной?
    – Нет-нет, что вы… – Морфеи были в каком-то ступоре. – Просто мы не могли подумать о таких масштабах…
    – Я тоже поначалу об этом не подумал, – на щеке высокого гостя уже образовалась красное пятно от постоянных волнений. – Ладно, я продолжу. Самому мальчику ничего не говорите, чтобы не раззадоривать. Допустимый максимум мы уже обсуждали – высокий потенциал, это будет достаточно уникально, но не привлечет излишнего внимания, хотя даже это по-моему не обязательно. Он будет ходить в обычную школу, потом поступит в академию, заведет друзей, может быть влюбится. В общем и целом его жизнь до определенного момента не будет отличаться от жизни нормального ребенка аристократа. А затем произойдут два события. Во-первых, он станет совершеннолетним и сможет принимать самостоятельные решения и сам выберет, взяться ли за углубленное изучение магии. А во-вторых, его душа, благодаря возрасту, вырастет до такой степени, что при должной подготовке уже никто не сможет навредить ему так, чтобы об этом не стало известно. И когда случится и первое, и второе, мы сможем раскрыть правду как ему, так и всему миру.
    Почти минуту в комнате царила гробовая тишина. Два человека напряженно обдумывали все варианты развития событий. Естественно, в этом плане были свои дыры. К примеру, если уже в год мальчик смог применить магию, то невозможно представить, что будет в пять, десять, семнадцать лет. И даже если Лазарис не будет знать о своей уникальности, просто сравнивая себя с другими, он сможет легко увидеть разницу. Это если еще забыть о его теле и том, что подобное существование намного усложняет вообще все что угодно. Да и врать собственному ребенку на протяжении многих лет – испытание невероятной сложности.
    Однако, как и сказал гость, другие варианты просто не находились. Либо прятаться от всех, либо не прятаться вовсе. Иного было не дано.
    Вот только трое, тихо обсуждающие в гостиной детали этой задумки, не могли даже представить, что в то же самое время виновник происходящего думал ровно о том же.

. . .

    – Дураки! Они ограничивают его потенциал! Мне нужен воин, боец, убийца, а не маменькин сынок со слабостью в коленках!
    – Хозяин, вы не должны так волноваться. Как говорят в вашем мире, шила в мешке не утаишь. Пока он будет жив, его величие неизбежно покажется миру.
    – С чего это ты взял? Ты хоть представляешь, сколько великих людей умерло в глухомани, в пустоте и безызвестности, просто потому, что не развивались достаточно упорно?
    – Вопрос тут не в упорстве, а в мотивации и стимуле.
    – Поясни?
    – Что движет вами, что движет каждым из нас, что движет светлыми и каждым человеком в этом мире. Пока мотивация и стимул достаточно сильны, можно свернуть горы голыми руками.
    – Тут ты прав, Идол. И как же ты предлагаешь простимулировать его?
    – Вы же уже догадались, что я предложу, Хозяин.
    – Конечно. Если честно, Идол, из вас семерых ты лучший, когда дело доходит до всякого рода планов и задумок. Только ты способен подойти к вопросу с умом.
    – Спасибо за комплимент, Хозяин.
    – Так что? Что же мы сделаем?
    – Взовем к человеческой жадности, конечно!

Глава 7


    Конечно, этого разговора Лаз не слышал и не мог слышать, но вот процесс измерения потенциала не мог пройти мимо него. В конце концов, огромная воронка, направленная тебе прямо в грудь – вещь достаточно заметная. И суть дальнейших объяснений он понял, пусть и не полностью.
    Он – уникум. Человек, которому благоволит сама магия, обладающий невозможным, по старым стандартам, потенциалом. Еще получить тело, которое бы могло само передвигаться по крайней мере ползком – и его счастью не было бы предела. Пожалуй первому он бы даже предпочел второе. Но, как говорит одна известная народная мудрость: не все сразу.
    Сейчас стоило разобраться с тем, что было, в прямом и переносном смысле, у него прямо перед носом. Аппарат треснул, не выдержав силу его души. Какие могут быть причины?
    Первая, вероятная, но не слишком. Богиня в процессе перерождения что-то с ней нахимичила. Однако почему-то казалось, что до такого высшее существо бы не опустилось. Слишком уж велико было пренебрежение в глазах той женщины.
    Вторая же причина выглядела куда проще, а потому – вероятней. Лаз не знал, был ли на этой планете свой Оккам, но принцип его должен был работать в любом мире. Дело просто было в том, что его душа была старше. Как взрослый человек весит в десять – пятнадцать раз больше новорожденного, так и душа тридцатилетнего должна быть больше души младенца. Банально из-за прожитых лет.
    А из этого рождался неутешительный вывод: вопреки мнению его матери, отца и того мага, Лаз не был гением или избранным. Он просто получил фору. Да, фору очень большую, но никто не мог сказать, что будет дальше. У всех есть свои таланты и с учетом всего вышесказанного может легко оказаться, что в магии у него нет таланта. Все-таки тут вступала в силу некоторая закостенелость взрослого разума, уже построенного в определенных условиях и определенными способами, не подходящими для мира меча и магии.
    И тогда, даже прикладывай он уйму усилий, в итоге его все равно обгонят, рано или поздно. Решай все в мире тяжесть твоей дубины – и человечество состояло бы сейчас из сборища перекачанных горилл. Также и здесь, нужно было не только иметь много магии, но и уметь ее применять.
    Потому зазнаваться было еще слишком рано. Детской наивности в Лазе, несмотря на возраст, не было ни на грамм, она вся выветрилась с пережитыми потерями и смертями, включая собственную. И строить радужные замки он не думал. Да, магия – вещь безусловно великолепная и крайне занимательная, а в качестве мечты и некоего способа убить время, лежа в кроватке без возможности даже поднять голову – вообще незаменимая. Но когда это превращается в потенциальное дело всей жизни, и от тебя еще будут ждать поистине великих свершений, все сразу переходит в разряд чистой прагматики. Возможно ли это? Смогу ли я это? Нужно ли мне это?
    Семен Лебедев, а вслед за ним и Лазарис Морфей, прекрасно знал, что разговоры типа: «нет никакого „не смогу“!» – бред. Паралитик не заберется на Эверест, а глухонемой не споет арии и никакие самовнушения не помогут. Трезво оценивать свои силы – залог успеха. Другой вопрос, что нельзя недооценивать собственные лимиты. Тот факт, что Лаз был до сих пор жив, показывал, что этим грехом он не страдает.
    А потому сейчас было жизненно важно решить для себя: действительно ли магия – та вещь, которой он был готов посветить всю жизнь. Потому что с учетом всего, сойти с этого пути уже будет невозможно.
    К счастью для Лаза и, как выяснится много позже, еще для большого количества народу, дать ответ на этот вопрос ему было невероятно просто.

. . .

    И… Успех! Лаз впервые стоял в кровати, держась за ограждение. И пусть на это ушли почти все его силы, пусть было проделано семнадцать неудачных попыток, пусть со стороны его героические усилия выглядели максимум мило, все это было не важно. В своей личной борьбе он одержал еще одну победу и больше ничего не было важно.
    Вот только ему исполняется два через месяц. В этом возрасте нормальные дети уже бегают, а он едва может стоять. Словно в насмешку над преимуществами перерождения природа отняла у него обычные человеческие возможности.
    Пару раз тяжело вдохнув, он отпустил руки и опрокинулся на подушки. Подобный прорыв заслуживал небольшого отдыха. Да и в принципе у него не было уже сил ни на что иное. Удовлетворенно улыбнувшись, Лаз провалился в сон.

. . .

    – Сколько уже ты его жена?
    – Два года и восемь месяцев, матушка.
    – И до сих пор не понесла?
    – Нет.
    – А ты ему интересна? Он вообще берет тебя?
    – Да, матушка.
    – Как часто?
    – Раньше почти каждую ночь, но с появлением Тамии максимум раз в неделю.
    – Это очень плохо. Ты не стараешься получить семя нашего Кагана и потому он охладел к тебе.
    – Я стараюсь, матушка.
    – Что-то не вижу результатов! Где живот? Черт, думала, заживем как в сказке, под крылышком у живого бога, а эта дура даже залететь не может! Ты хоть представляешь, с каким пренебрежением на меня смотрят на каждом званом вечере!?
    – Простите меня, матушка…
    – Хватит с меня твоих извинений! Только и делаешь, что извиняешься! У тебя одна задача – стать матерью для ребенка величайшего человека в мире!
    – Я стараюсь…
    – Заткнись! А все дурная кровь той шлюхи, что произвела тебя на свет! Померла она, я думала, с твоим отцом буду счастлива, так нет, вспоминает ее постоянно, на могилу ее ходит. А тебя как оберегал, заботился, идиот, пылинки с малолетней суки сдувал. Говорил, что не позволит тебе выходить замуж не по любви. Идиот. Хорошо, что он помер. И ты должна быть мне благодарна, именно я подсуетилась с твоей свадьбой, а то иначе вообще бы ничего не представляла из себя сейчас. Но и тут мне ваша порода дурная покоя не дает! Но ты можешь поблагодарить свою матушку, я и из этой ситуации нашла-таки решение. Заходите, уважаемый!
    – Кто…
    – Здравствуйте, вот, посмотрите на задание. Что скажете?
    – Возможно.
    – Великолепно! Поклонись, шлюха! Этот человек решит все наши проблемы за несколько минут. Долго я искала такого мага, но кто ищет, тот всегда находит.
    – Маг?
    – Тварь! Кто разрешал открывать рот!? Наш гость – не просто маг, а настоящий виртуоз своего дела! Правильно я говорю?
    – Верно.
    – Вот! А теперь стой смирно!
    – Х… хорошо, матушка…
    – Приступайте.
    – Сделаю.
    – Хотя, подождите секунду, я хочу ей кое-что сказать лично. Можете подождать нас снаружи?
    – Могу.
    – Что вы хотели, матушка?
    – Бесхребетная дрянь!
    – Ах…!
    — Молчи. Молчи и слушай. Парой заклинаний он направит все соки твоего тела на единственную цель – зачатие и рождение ребенка и я, наконец, стану бабушкой наследника престола! А ты… ты, скорее всего, сдохнешь, но меня это уже нисколько не волнует.
    – Матушка…
    – Да какая я тебе матушка!? Хоть раз ты можешь выйти из себя, закричать, послать меня, сделать хоть что-то эдакое?
    – Зачем?
    – Тьфу, блять! Ты просто бесхребетная дрянь! Меня тошнит от этой твоей покорности. Ненавижу. Была бы ты хоть вполовину такой же цепкой и хитрой как я, ни за что бы от себя не отпустила. Научила бы всему, выходила и через пару десятков лет вся страна была бы нашей! А теперь… теперь ты будешь просто инкубатором. Все, не хочу тебя больше видеть. Вы можете начинать.
    – Сделаю.
    – Матушка…
    – Сиди, девочка.
    – Тогда вы скажите. У меня правда будет ребенок?
    – Верно.
    – Тогда пусть. Пожалуйста, делайте то, что должны.
    – Да.
    – А это… это больно?
    – Нет… для тебя – нет.

Глава 8


    – Вот, внук, мы и на месте.
    – Д-д-да, д-дед-душка, с-сс-спасибо. Тут и…интер-ррр-ресно. – Его голос был похож на звук заедающего граммофона, но это в любом случае было лучше, чем ничего. А главное, теперь Лаз мог спросить у других людей что угодно и это было невероятно приятно.
    Благодаря этой возможности состоялась и сегодняшняя поездка, от которой четырехлетний мальчик ждал очень и очень многого. А началось все пару недель назад с того, что он, наконец, добрался в списке своих вопросов до очередного пункта.
    Первый дед Лаза, папа его отца, занимал очень высокий пост при дворе короля. Однако это не означало, что другие члены семьи не были влиятельными людьми. Один из дядей мальчика тоже служил в правительстве и сейчас активно пробивался наверх по карьерной лестнице, чем очень радовал отца. Прабабка просто была богата на грани неприличного, получив по завещанию от мужа огромные земли на побережье Пустого океана. А второй дедушка Лазариса, отец его мамы, в молодости дослужился до высокого военного чина и теперь являлся одним из самых важных людей в гвардии столицы.
    И именно он стал объектом интереса ребенка. Вернее, не он сам, а странного вида механизм, заменявший старику левую руку. Даже на Земле технологии протезирования не успели достичь таких высот. Мужчина пользовался искусственной конечностью с полной непринужденностью, словно настоящим живым органом. Семен Лебедев, все еще живущий где-то в закоулках памяти, как профессиональный инженер не мог не восхититься такой тонкой работой.
    Этот интерес и стал причиной первого выезда Лаза в город. Мама долго сопротивлялась идее деда, раз за разом повторяя слова о слабом здоровье, риске травм и «этих твоих железяках», которые, по ее мнению, только и ждали удобного случая, чтобы упасть сверху на ее сына. В общем, вполне нормальные материнские опасения. Однако аргументы отставного военного, строгие и непоколебимые, как войска на марше, за четыре дня сумели-таки победить инстинктивные страхи. За что мальчик был невероятно благодарен.
    Раньше, если он куда-то и выбирался, то только в гости к соседям, где неизменно вызывал волны охов и ахов. В городе, понятно, вряд ли что-то изменится в этом плане, но он по крайней мере будет знать, что страдает не напрасно.
    Поездка была не слишком длинной: поместье Морфеев находилось в получасе быстрой езды от стен города, так что даже идиллический и от того невероятно скучный пейзаж бесконечных полей не успел ему наскучить. Плюс, четвертая в его жизни поездка в настоящей карете добавляла путешествию какого-то шарма и очарования.
    Когда же вдалеке показались стены Апрада – столицы и по совместительству крупнейшего города на тысячи километров вокруг, последние следы вялости просто сдуло диким ветром цивилизации.
    Четыре года, проведенные в прослушивании чужих рассказов и чтении редких не детских книг, случайно оказывающихся под рукой, не прошли для Лаза даром и в свою первую дальнюю поездку он отправлялся, имея некоторое представление об окружающем мире. Так, он успел вычитать в отрывке газеты, которую его отец как-то оставил в комнате, что Кристория – его новая родина, имела почти семнадцать миллионов населения и занимала площадь почти в пять с половиной миллионов квадратных текбайз, что бы это ни значило. Что кроме Апрада в стране было еще два города, по местным стандартам подходящих под определение мегаполиса и что больше половины длины границы занимало побережье бескрайнего Пустого океана.
    Однако такие статистические данные Лаз собирал просто потому, что узнавать что-то по-настоящему интересное в четыре года почти невозможно. О его истинной страсти детям до шести лет вообще старались не рассказывать. Только после прохождения особой церемонии ребенок мог приоткрыть завесу в этот, в буквальном смысле, волшебный мир. Конечно, речь шла о магии.
    Кстати, его старшая сестра, Лани, прошла свою церемонию в прошлом году и получила результат «потенциал между высоким и средним», что являлось отличным показателем. Праздновали тогда всей семьей, ведь сильный маг в семье – настоящее благословение. Только трое взрослых иногда показывали некоторую натянутость, Санктус, его отец и его жена были единственными, кто знал, что даже поднимись уровень Ланирис еще на уровень, это все равно будет несравнимо с возможностями ее брата.
    Впрочем, это не отменяло того факта, что у Лани был талант. И довольно скоро нанятый мастер магии обрадовал родителей рассказами о невероятном упорстве ученицы. И Лазарис знал, в чем дело. С какого-то момента его сестра стала очень серьезной и собранной и пусть продолжала все также беззаботно болтать с ним и смеяться, во всем остальном проявляла себя скорее, как вторая мама, нежели как сестра. А причина была проста: она по-настоящему поняла, в каком он находится положении. И это было бы даже забавно, если бы не было так грустно. Ведь это он первым пообещал защищать ее от всего на свете, а в результате именно Лани теперь трудилась ради него.
    Таким странным способом брат и сестра толкали друг друга вперед, потому как Лаз, глядя на ее усилия, не мог допустить даже мысли о том, чтобы расслабиться и забросить свое рваное самообразование и читал все, что только попадалось на глаза, от тех же газет до маркировок на упаковках с продуктами и разных отчетов, которые его дед часто разбирал, сидя у кроватки внука.
    Как уже говорилось, большая часть этих сведений была бесполезна, но цепкий мозг ребенка умудрялся выхватывать из общей кучи мусора крупицы полезных сведений. Из газет – последние новости и редкие статьи из рубрики «бытовая магия», с мешков картошки – названия регионов страны и городов, а из официальных бумаг – сведения о разных родах и их влиянии.
    Однако, конечно, ничто из этого не могло сравниться с настоящей поездкой в город.
    Апрад точно заслуживал титула столицы, занимающий высокий левый берег одноименной реки, он простирался сколько хватало взора. Лаз помнил миллионники его прошлой жизни, но почему-то именно этот казался самым величественным. Может с непривычки, может из-за того, что смотрел на мир глазами маленького ребенка, а может из-за особенной атмосферы, витающей везде в этом огромном полусредневековом городе.

   

    Почему «полу-»? Отчасти этот мир очень походил на то, каким описывается в учебниках истории век эдак шестнадцатый или семнадцатый. Высокая и низкая аристократия, а также почти бесправные крестьяне и рабочие, отсутствие у людей понятия о том, что такое конвейер и еще довольно устойчивая уверенность в том, что именно Солнце вращается вокруг планеты, а не наоборот.
    Однако кое в чем Кристория и весь Люпс, так назывался большой континент, на котором и находилось королевство, давно обогнали даже век девятнадцатый. На почти идеально чистых улицах пахло только камнем, деревьями и теми товарами, что продавались в местных лавках. Канализация и водопровод были устроены просто великолепно. Тут и там виднелись механизмы, которые выполняли самые разные функции: от зажигания фонарей до вызова кареты скорой помощи, а на тротуарах можно было заметить людей с металлическими руками, ногами, пальцами и это не вызывало ни удивления, ни ажиотажа.
    А причиной того, что этот мир мог похвастаться технологиями, опережающими свое время на века, была все та же великая и вездесущая магия.
    Магия, магия, магия. Снова и снова, везде и всюду Лаз натыкался на это понятие. Оно словно издевалось над ним – возможно, самым сильным чародеем в мире, не способным пока распоряжаться этой силой.
    Однако сегодня все должно было измениться. Сегодняшнее путешествие для всех вокруг выглядело как простая поездка маленького мальчика на работу к своему деду. Очень мило и ни капельки не странно. Вот только Лазарис подготовил настоящую пьесу для своей семьи на ближайшие пару недель. И этот визит лишь открывал первый акт.

. . .

    Далеко-далеко на юго-востоке от Апрада, фактически, на другом краю мира, стоял другой город. Расположенный на самой границе земли и воды, он, тем не менее, не собирался поддаваться стихии и подстраиваться под природные границы суши. Его высокие стены выходили на километры за береговую линию, о стройные и непоколебимые волноломы разбивались все ветра и бури, а величественные башни упирались в морское дно. Талитейм было его название, что переводилось с языка древних как тысяча радуг. Лишь ночью пропадали над ним семицветные мосты. Любой человек, посетивший Талитейм хотя бы раз в жизни, навсегда оставит эти фантастические виды в своей памяти.
   
    Но страна, чьей столицей был этот чудесный город, не могла похвастаться миролюбием и сдержанностью. Последние две сотни лет Танильский Каганат, крупнейшая теперь держава континента, вел непрекращающиеся войны со всеми своими соседями, планомерно увеличивая свои и без того огромные территории. Целью каждого правителя, наследуемой им от предшественника, было полное и безоговорочное мировое господство. И ради этой цели ничто не казалось слишком большой жертвой.
    И в эту самую секунду по коридорам титанического дворца, принадлежавшего, как и вся империя, великому Кагану, живому богу среди людей, бежал маленький человечек, чтобы сообщить невероятную информацию.
    Тяжелые двери тронного зала содрогнулись от тяжелого удара. За ним последовал еще один, и еще, и еще. На седьмом ударе человечек, едва переводя дыхание, отпустил массивное кольцо и стал ждать разрешения на аудиенцию. Таково было непреложное правило этого места: любой человек был обязан в начале обозначить важность своего визита, а затем Каган уже решал, стоит ли тратить драгоценное время на того или иного просителя. И семь ударов обозначали максимальную важность.
    Через тридцать секунд тяжелые створки, сдвинуть которые было бы не под силу и десяти мужчинам, отворились сами собой. Человечек прошмыгнул внутрь, с содроганием услышав за спиной тяжелый удар, но не посмел обернуться к своему богу спиной.
    – Великий! – лоб человечка с силой ударился о мрамор пола.
    – Говори, в чем дело. – голос Кагана был глубоким и сильным, а в пустоте огромного помещения звучал и вовсе подобно грому. Человечек задрожал, но головы не поднял. Ему не положено было смотреть на бога.
    – Великий, ваша дочь сегодня должна была проходить проверку на магический потенциал.
    – Айниталия? Верно. И каков же ее результат, что ты таким галопом несся сюда? Неужели ранг выше седьмого? – система Каганата отличалась от таковой в Кристории и делилась на десять рангов, где десятый примерно соответствовал высшему потенциалу. – Это была бы и правда чудесная и долгожданная новость.
    – Вы правы, выше…
    – Восьмой? Отлично! Я точно устрою огромное празднование в ее честь!
    – Нет, сир… еще выше.
    – Неужели десятый!? Чтобы в одном человеке императорская кровь объединилась с такой невероятной магией… такого не было за все время существование Каганата! Эта новость определенно стоит семи ударов.
    – Нет, мой Каган, результат вашей дочери не десять… – по спине маленького человечка катился ледяной пот.
    – Да говори ты уже! – Только невероятным усилием воли человечек сдержал свой мочевой пузырь от опустошения.
    – Д… девятнадцать, мой Каган.

. . .

    – Ну вот! Чья идея? Моя! Кто молодец? Я молодец!
    – Молодец-молодец, никто не спорит. Но вот ты действительно считаешь, что именно тебе должны достаться все лавры?
    – Ой! Извини, пожалуйста, тебе, должно быть, очень больно…
    – Все в порядке, не волнуйся…
    – Как стыдно-то…
    – Не переживай, твоя идея собрать все наши силы и отдать их кому-то одному для использования была и правда очень хороша. Темные бы до такого никогда не додумались, они друг другу доверяют не больше, чем нам.
    – Именно! И теперь девочка может стать достаточно сильной, чтобы остановить их посланника.
    – То, что надо. Ладно, мы сделали все, что могли. Теперь остается только ждать. Ждать и надеяться.

Глава 9


    Торус Рамуд, бывший армейский офицер, после отставки не сдал позиций и в каком-то смысле стал даже более значимым человеком. А именно, второй дедушка Лазариса был главным тренером гвардейского полка Апрада – лучшего воинского подразделения столицы. Именно от него зависело, смогут ли эти воины, мужчины и женщины, должным образом исполнить свой долг. Потому как служба в центре страны вовсе не означала, что вся твоя работа будет состоять в стройном шаге на параде и разгоне пьяных дебоширов. Напротив, король Кристории придерживался мнения, что гвардия должна показывать пример всей остальной армии. Так что часть подопечных Торуса постоянно находилась вдалеке от Апрада, выполняя сложные миссии по устранению бандитских группировок и уничтожении логовищ особо опасных зверей.
    Если на таком задании одному солдату не хватит сил удержать в руках копье или не хватит терпения дождаться приказа командира, под удар может быть поставлен весь отряд. И именно дед Лаза отвечал за то, чтобы такого не происходило. Под его руководством две с половиной тысячи отборных воинов проходили сложнейшие тренировки, участвовали в боевых учениях и моделированиях различных опасных ситуаций. Он отвечал даже за то, что бойцы ели и пили, разрешая им расслабляться только во время редких увольнительных.
    Однако, несмотря на ежедневную муштру и строгий подход, тренера Рамуда в гвардии очень любили и уважали. Потому что каждый знал: этот высокий суховатый старик гоняет их не ради собственного удовольствия и не ради галочки в отчетах. Всем новичкам, начинающим возмущаться по поводу чрезмерных нагрузок, рассказывали старую историю, случившуюся, когда Торус только-только получил эту должность.
    Тогда у одного гвардейца случился день рождения и он, вместе с десятком ближайших друзей из своего взвода слезно выпрашивал у старика внеочередной увольнительный. Тренер, что же, дал согласие, но наказал явиться на следующее утро, так как должно было произойти переназначение отрядов. Вояки вернулись в срок, все было нормально, но жребий, определяющий, кто и на какую миссию будет назначен, не делал скидки на недавние попойки. Четверых из компании, включая именинника, отправили на задание, где те и погибли, прихватив с собой половину отряда, потому как накануне не присутствовали на тренировке и не знали деталей нового построения. Совпадение? Да, конечно. Череда совпадений, приведшая к смерти десятков хороших ребят. И де-юре, Торус не был ни в чем виноват, у него даже было право давать отгулы, так что и в этом он не нарушил ни единого закона. Вот только то, что написано в официальных бумагах очень редко соответствует тому, что происходит в голове. Старик винил во всем себя, много и долго пил, оплатил из своего кармана похороны всем погибшим и пытался давать деньги их семьям, хотя большинство наотрез отказывалось. Только вмешательство Фелиции, его дочери, смогло вернуть тренера Рамуда в строй. Никто не знал, что именно она ему тогда сказала, но с тех пор Торуса ни разу не видели пьяным. А еще он никогда и никому не делал поблажек, ни в честь дня рождения, ни в честь свадьбы, ни по любому другому поводу.
    История крайне поучительная, но рассказывали ее не потому, что пытались привить новеньким чувство долга или отбить тягу к гуляниям. У каждого, тем более взрослого, человека, должна быть своя голова на плечах. Моралью этого рассказа всегда была одна фраза: «Если Торус Рамуд что-то говорит, делай, потому как первый, о ком он заботится – это ты».
    Именно поэтому, когда карета, запряженная парой крупных лошадей, въехала под свод штаб-квартиры апрадской гвардии, ее встречали приветственные крики и радостные восклицания. Сегодня тренер появился с опозданием почти на полтора часа, да еще и не пешком, как обычно, но все, от капитана гвардии и до последнего поломойки, знали причину. Через несколько минут эта причина, щурясь после полутьмы кареты, спустилась по особому трапу на тренировочный плац.
    Лаз пока не мог нормально ходить: его недуг, так и не определенный врачами, заставлял его совершать такие выезды в маленьком кресле-каталке. Впрочем, это уже давно перестало смущать мальчика. В конце концов, не было его вины в произошедшем, а значит и стесняться своей ущербности было бессмысленно. Так что дыхание его перехватило вовсе не поэтому. Просто открывшееся взгляду зрелище было куда величественнее, чем он мог себе представить.
    С небольшого помоста, на который выехало кресло, открывался поразительный вид. Сто, двести, пятьсот, тысяча… не менее двух тысяч человек, выстроившихся в идеальный квадрат, стояли у его ног неподвижно, словно каменные изваяния. На отполированных до блеска доспехах играло солнце, пробивающееся через высокие стрельчатые окна, а в прохладном воздухе каменной залы поднималась тонкая дымка, создаваемая теплом тысяч тел.
    – ПО-О-ОЛК! – откуда-то слева раздался громоподобный выкрик и единым движением воины вскинули правые руки к груди, пошатнув стены многоголосым звоном металла.
    – Лазарису Морфею, потомку Торуса Рамуда, троекратное ПРИВЕТ!
    Конечно, троекратным должно быть совсем другое слово, но Лаз, даже несмотря на своего дедушку, не заслужил пока, чтобы ему кричали «Ура!» А вот приветствие было вполне уместно, пусть и такое… экстравагантное. И снова гвардейский полк Апрада сотряс огромную залу слитным ревом тысяч глоток.
    – ПРИВЕТ!
    – ПРИВЕТ!!
    – ПРИВЕ-Е-ЕТ!!!
    Пройдут года, Лазарис увидит много армий и солдат, но эти люди, собравшиеся заранее, без приказов и указаний, просто чтобы поздороваться со внуком своего любимого наставника, навсегда останутся в его памяти.

. . .

    – Вот, внук, это моя мастерская, – потратив почти час на разговоры с лучащимися теплом и весельем солдатами, Лаз, наконец, смог попасть куда хотел. – Осмотрись, если хочешь, но ничего не трогай, а то твоя мама нам обоим головы отвинтит.
    Улыбнувшись деду, мальчик осторожными движениями направил свое кресло между множества стеллажей и ящиков.
    Потеряв на войне руку, Торус Рамуд, будучи неплохим магом, смог научиться управлять механическим протезом. Последний, вопреки ожиданиям Лаза, не был похож на искусственные конечности земного производства, то есть не обладал ни моторами, ни привязкой к оставшимся мышцам или нервам. Всем управляла магия, насколько смог он понять из несвязных объяснений Лани – нечто вроде телекинеза.
    Однако это не означало, что руке не требовался уход и обслуживание. В большинстве случаев подобные процедуры пациенты проходили где-то раз в месяц у специальных, квалифицированных врачей. Но дед Лаза не принимал самой мысли о подобных визитах, а потому научился ухаживать за протезом самостоятельно, благо свободного времени и денег на такое занятие у старика хватало.
    В последствии, как это нередко бывает, простая необходимость вылилась в настоящий интерес, а потом и в довольно сложное хобби, за которым Торус, бывало, забывал даже поесть. Кто-то бы счел подобную увлеченность железяками странной или даже ненормальной, но Лазарис, лишь раз услышав об этом, твердо решил, что тоже хочет этим заниматься. Во-первых, пусть конструирование механических рук и ног не имело прямого отношения к магии, но именно с ее помощью протезы приводились в движение, так что работа должна была проходить в шаге от вожделенного Лазом волшебства. Во-вторых, сам процесс создания чего-то подобного ему, как бывшему инженеру-конструктору был невероятно интересен. Когда из уравнения можно убрать такую вещь, как энергозатратность, сразу возникают десятки новых идей. А в-третьих, Лаз надеялся хотя бы отчасти забыться в этом занятии, променяв жизнь неполноценного калеки на бесконечный полет фантазии.
    Из всего вышесказанного вытекало лишь одно: он должен был получить у родителей разрешение на участие в том, чем они сами боялись заниматься. И уже эта формулировка намекала на то, что добиться своей цели ему будет нереально сложно.
    Но если Лаз что-то и вынес из безостановочных сражений с собственным телом, так это то, что пословица «вода камень точит» абсолютно верна. Нужно было лишь с чего-то начать.
    – Д-ддед-душка, а ч-ч-ччто это т-т-такое? – Понятно, что дипломированный инженер не мог не узнать обычную отвертку, но лучше было начинать с малого. Да и, опять же, терминологию подучить никогда не было лишним.
    Следующие полчаса прошли в методичном перебирании всего немаленького инструментария мастерской. Лаз указывал на предмет, а потом с максимально сосредоточенным видом слушал объяснения старика, пытающегося как можно проще рассказать внуку о назначении отверток, стамесок, напильников, разного рода ключей, некоторые из которых были в диковинку даже живущему в Лазарисе инженеру и еще десятках других, куда более специализированных инструментов.
    Следом пошли рассказы о разных металлах, обрезки и слитки которых валялись тут и там, отливочных формах, шестеренках, приводах, пластинах и болванках… бедный дедушка был принесен в жертву будущему Лаза. Когда, ближе к вечеру, дед и внук снова садились в карету, чтобы вернуться в поместье Морфеев, Торус Рамуд был выжат как лимон. Даже силовые тренировки с его подопечными не забирали столько сил, сколько потребовал сегодняшний маленький экскурс.
    Всю обратную дорогу Лаз продолжал говорить об увиденном в мастерской, стараясь облачать свои мысли в максимально наивную и детскую форму. Дедушка кивал, уже почти машинально, явно слушая ребенка в пол уха, но это было не важно. Главное было сделано: у Торуса, а после его рассказов и у родителей, родится важная мысль, которую Лазарис будет всячески поддерживать и укреплять. Четырехлетний мальчик является настоящим фанатом механизмов.

. . .

    – Что нам делать с этим ребенком? – Фелиция Морфей, в который уже раз потирая красную переносицу, откинулась на спинку тонкого кресла. В большом кабинете ее свекра находилось пять человек. Она, ее отец а также Санктус со своим отцом и братом – люди, имевшие в этой семье максимальный вес.
    – Мы ему пообещали, – бас Торуса, по-военному громкий, заставил женщину болезненно поморщиться. Последнюю неделю она почти не спала и голова болела просто нещадно.
    – Я сказала это в надежде, что он переключится за что-то другое за этот месяц. Я не могу позволить Лазу заниматься этой чертовщиной.
    – Да почему чертовщина-то, дочка? Интересное и важное занятие, для мозгов полезно, руками парень немного поработает.
    – Да в том-то и дело, что руками! С-с-с… – резкая боль прострелила висок, крики в таком положении точно были лишними. – Мой сын не способен даже ходить самостоятельно, а ты хочешь оставить его наедине с кучей железяк и других непонятных штуковин?
    – Это не железяки…
    Троица Морфеев молча наблюдала за этой перепалкой. Санктус откровенно клевал носом, не спящая ночами и нервничающая жена – идеальная формула бессонницы. А Кратидас и Салис всегда были крайне флегматичными людьми, очень редко проявляющими эмоции. Однако решение проблемы предложил именно старший Морфей.
    – Хватит. Бесполезный спор, он ни к чему не приведет. – В отличие от Торуса, голос этого деда Лаза был высок и резок, словно острый клинок. Они оба словно были созданы для своих профессий: первый – для командования взводами и полками, второй – для дебатов в высших чиновничьих кругах. – Насколько я понимаю, проблема лишь в том, что мальчика нельзя оставлять наедине с небезопасным оборудованием. Это легко решаемо наймом профессионала, желательно мага, понимающего в проблеме, который будет помогать мальчику в его занятиях. Однако такой спец – не няня и платить ему нужно будет много. Скажите, насколько вообще велика страсть мальчика к конструированию?
    – С тех пор, как полтора месяца назад Лаз вернулся вместе с дедом из города, он только об этом и говорит, – Санктус, наконец, подал голос, предварительно пару раз хлопнув себя по щекам. – Механизмы то, механизмы это… я вообще иногда его не понимаю, только тесть способен разобраться. Откуда он вообще такие слова знает, кстати?
    – Я научил, – буркнул Торус.
    – Ну тогда понятно, – почесав заросший щетиной подбородок, мужчина продолжил. – Мы с Фелицией ему и так, и так, мол, это сложное дело, сынок, тебе опасно этим заниматься, но словно в пустоту кричишь. Обычно Лаз не спорит и не капризничает, а тут пару раз чуть до истерики не доходило. Так что Фелиция ему и сказала, что если через месяц он не оставит эти идеи, мы обсудим все серьезно. Месяц истек позавчера, но энтузиазм в парне не угас ни капельки. Дорогая, – женщина подняла на мужа мутные красные глаза. – Давай сделаем так, как предлагает отец, в конце концов, когда он у нас хоть что-то просил? Да, опасно, но нельзя же его вечно держать в защитном коконе.
    – Все против меня, да? – Тяжело вздохнув, резюмировала Фелиция. – Ладно, я сдаюсь. Но я лично выберу человека, который будет с ним этим заниматься. Стойте… а где они будут этим заниматься? Не в доме же…
    – Да уж, – голос Кратидаса Морфея снова разрезал воздух кабинета. – Это хобби становится все дороже и дороже. Впрочем ладно, внук у меня пока один, – на этих словах он укоризненно посмотрел на молчащего до сих пор Салиса, – так что потратить на него даже такие деньги не жалко. Послезавтра у меня выходной, вот и займусь этим вопросом. Фелиция, выбор помощника на тебе, как и говорила. И скажите кто-нибудь мальчику, что его мечта сбудется в ближайшее время.

Глава 10


    – Итак, что вы можете рассказать о себе? – Когда мать Лаза за что-то бралась, это всегда, пусть немного, но выходило за рамки понятия «норма». Вот и на этот раз то, что должно было стать обычным собеседованием превратилось в настоящий отбор с подачей резюме, несколькими турами и чем-то очень напоминающим битву на выбывание.
    – Кузнец я, – широкому и низкому мужику, не мужчине, а именно мужику, очень похожему на тяжелый молот, висящий у него же на поясе, узенький табурет, на который садились претенденты, был явно мал. – Кузнечил. Как папка мой. И дед. А я, эта, потенциал магический заимел, и эта, расширил наше семейное дело. Сейчас там сын мой, эта, кузнечит. А я на пенсии. Но руки чешутся, эта, заняться чем-то эдаким. И вот увидел ваше, эта, объявление. Детей, эта, я люблю, у самого четверо, так что вы, эта, не волновайтесь, все с вашим мальчиком будет в поряде.
    – Ой, я так люблю детей, так люблю, вы не представляете! – в помещение словно бы разом залетела стая сорок. – Они такие милые, такие забавные, лапочки-лапочки, так бы и затискала всех! Вы, главное, не переживайте, я часто с детьми сижу, так что все будет ве-ли-ко-лепно! Что? Проектирование механических протезов? А что это такое?
    – Я? А что вам нужно? Объявление? Да, подавал резюме… С детьми? Работал, конечно, да, было дело, как сейчас помню, вот, двое было, да, точно, двое, мальчик и девочка, да, близнецы… чем занимался? Ну как… помогал с уроками, там, на прогулки, тоже, было дело, мыл… а, мыть не надо? Ну, не так чтобы мыл, так, лицо умывал после еды, ага… Механизмы? Работал, да, у этого… как его… у кузнеца, да, точно, у кузнеца. Что делал? Ну, знаете, там, всякое, то подай, это принеси, всякое такое, всего по немножку… а вам что конкретно нужно? Я могу, да, я могу, какие вопросы…
    Как это часто бывает, инициатива наказуема. По объявлению в дом Морфеев, в надежде на тепленькое и хорошо оплачиваемое местечко потянулся самый разнообразный, зачастую не очень адекватный люд. Так что когда к усталой Фелиции подошел отец и предложил свою кандидатуру, женщина чуть не расцеловала старика. Она прекрасно знала, что плохого человека для своего внука он не посоветует.
    – Добрый вечер, госпожа Морфей, рада с вами познакомиться. – Женщина Фелиции сразу понравилась. Чем-то она походила на Торуса, чем-то неуловимым, внутренним стержнем, направляющим человека по жизни. Да и не удивительно, в резюме черным по белому было написано, что кандидатка, также как и сам Торус – бывшая военная.
    – Здравствуйте, мне тоже очень приятно. Присаживайтесь, прошу. Расскажите немного о себе, будьте добры.
    – Это не сложно, потому как рассказывать почти нечего… что же. Дамия Грал, тридцать восемь лет, офицер запаса в чине капитана, командовала ротой спецподдержки. В армии с семнадцати до двадцати шести лет, уволена в запас из-за потери ноги, – отработанным движением расстегнув правую штанину вдоль шва, женщина показала Фелиции блестящий металл протеза. – Псионик потенциала чуть выше минимального, но на управление хватает. После армии хотела заняться чем-нибудь мирным, но все как-то не клеилось, я ведь, кроме как воевать, ничего не умела. Встретила, правда, мужика, хорошего, доброго, родился у нас сын. И вроде как все налаживаться начало, но эпидемия шестилетней давности забрала обоих.
    Она говорила медленно, размеренно, выверяя каждое слово. При упоминании мужа и ребенка ее голос ни на секунду не дрогнул. Но каким-то особым женским чутьем Фелиция поняла, что Дамия до сих пор скорбела по своей семье и, пусть пришла на встречу в обычной одежде, до сих пор не сняла траур. Однако времени, чтобы выразить свои соболезнования, женщина Фелиции не дала.
    – Маялась долго, пробовала пить, но почему-то не получалось забыться в пьяном угаре. Благо, наставник Рамуд меня приютил в гвардии, по старой памяти. Мы с ним давно знакомы, когда его только-только списали и он ходил, привыкал к руке, я ему помогала с протезом разобраться. Столько лет прошло, а он не забыл. В гвардии работала примерно там же, где и раньше, только в боевых заданиях не участвовала. Но все равно что-то было не так. А недавно он ко мне приходит, говорит: Дамия, есть у меня для тебя отличная работа. Ну я и пошла, знаю, что он плохого не посоветует. Вот и вся история, госпожа.
    – Вы знаете, чем вам предстоит заниматься? – На этом вопросе раньше отсеивалась три четверти всех претендентов. И Фелиция очень надеялась, что на этот раз все пройдет гладко.
    – Наставник Рамуд сказал лишь, что я идеально подойду. Если вам не сложно, расскажите, пожалуйста, – никакого стеснения или неуверенности. Очень хороший знак. Фелиция уже почти решила, что остановит свой выбор именно на этом кандидате.
    – Мой сын, по непонятной мне причине, проявляет интерес к конструированию всякого рода механизмов и, в частности, протезов, как ваш. Мне пришлось дать согласие на это увлечение, но я не могу допустить, чтобы он оставался один среди кучи металла и острых инструментов. А потому нам нужен человек, который бы присмотрел за мальчиком и помог ему в его… хобби, – последнее слово Фелиция едва не выплюнула.
    – Слушайте, мне, конечно, очень приятно, что наставник Рамуд меня порекомендовал, но зачем взрослому парню нянька? Пусть бы сам разбирался…
    – Лазарис не взрослый, – немного нетерпеливо перебила ее Фелиция.
    – Из вашего рассказа я поняла, что ему лет четырнадцать. Иначе подобный интерес очень странен, конструирование подобных устройств – крайне сложный и муторный процесс, не редко приходится пересматривать расчеты по нескольку десятков раз, чтобы все сошлось. Маленький ребенок просто не имеет достаточно внимания и терпения.
    – Моему сыну четыре, – с каким-то внутренним удовлетворением мама Лаза взглянула на отвалившуюся челюсть Дамии. Да и не удивительно, любой матери приятно, когда о ее ребенке говорят, что он не по годам внимателен и терпелив. – И я, скажу честно, очень бы хотела, чтобы он занялся чем-нибудь другим. Но, похоже, в этом вопросе его уже никто не сможет переубедить. За этим здесь вы.
    – Четыре? Всемилостивая магия… вы точно уверены, что это не минутный каприз?
    – Было бы это так, мой свекр не строил бы сейчас в дальнем конце именья для Лаза личную лабораторию…
    Челюсть кандидатки в няни-механики отпала во второй раз.

. . .

    – Привет, малыш. Меня зовут Дамия, – аккуратно присев перед кресло-каталкой, женщина протянула руку.
    – Л-ллл-лазар-р-рис, – в крепкую, покрытую мазолями ладонь легла тонкая бледная ручка, синеватая от проступающих из-под кожи вен. – М-можно п-пп-пр-росто Л-л-л-лаз. П-прият-тт-тно п-пппознак-к-ккомиться.
    – Мне тоже приятно. Ты первый ребенок, кого я встречаю, кто бы в таком возрасте так хорошо говорил.
    Конечно, имелась в виду не дикция, а сам навык построения предложений. Но Лаз едва удержался от того, чтобы не съязвить по этому поводу. Приходилось поддерживать имидж четырехлетки, иначе у него могли бы возникнуть куда большие проблемы, чем есть сейчас.
    – С-спасибб-бо. Вы буд-дддете со м-мной з-з-занимать-т-ться м-механ-нн-низмами?
    – Все верно. Скажи, ты точно уверен, что этого хочешь? – В глазах этой женщины читались забота и внимание. Она была хорошей.
    – Т-тт-точ-ч-ччно. Я х-хоч-хоч-чу быт-ть к-к-аа-ак д-дед-ддушк-ка, – ему нужен был хоть один по-настоящему детский повод. Что же, это было лучше, чем ничего.
    – Да, твой дед отличный мужик, – на лице Дамии появилась первая улыбка. – Это благодаря ему я сейчас с тобой разговариваю, а то так бы и маялась без дела в оружейной гвардии.
    – Я д-д-ддумаю, что с-ссо м-мной в-в-ввам не п-при-придет-тся ск-ску-учать.
    – Знаешь, мне тоже так кажется, – заговорщицкое подмигивание было довольно забавным, если держать в голове, что настоящая разница в возрасте между ними была всего в несколько лет, но Лаз улыбнулся не этому.
    Просто, похоже, что у него впервые в этой жизни появился настоящий друг.

. . .

    – Что это такое?
    – Я не знаю, но нам надо срочно доложить об этом в столицу.
    – Согласен. Если эта информация правдива, то…
    – Ты меньше думай и больше шевели булками!
    – Да-да, уже бегу.
    – Беги-беги… надо же… меня определенно ждет повышение.

Глава 11


    – Дамия. Дамия!
    – А, госпожа Морфей, здравствуйте.
    – Здравствуйте… уф… секундочку, – Фелиция, как истинная леди, очень редко бегала и этот небольшой кросс полностью сбил женщине дыхание.
    – Не торопитесь, – рывком сбросив с плеча немаленький ящик, Дамия поставила его на землю и уселась сверху. По сравнению с их первой встречей пару месяцев назад, отставной офицер выглядела куда более бодрой и живой. – Вот, присаживайтесь рядом.
    – Да, спасибо. – короб протестующе скрипнул, но выдержал.
    – Вы что-то хотели у меня спросить? – В глазах Дамии играли озорные искорки. Фелиция поражалась этим переменам, недавняя молчаливая скорбь исчезла бесследно, женщину словно подменили.
    – Ничего конкретного, просто узнать, как идут у вас с Лазарисом дела. Я его почти не вижу, с утра он исчезает из дома, возвращается только на обед, ужин и когда уже пора ложиться спать. И вы точно такая же. Я, конечно, понимаю, что это все, наверняка, очень интересно, но мне же тоже хочется пообщаться с сыном. – В голосе Фелиции сквозило неприкрытое раздражение. Впервые за четыре года любовь ее ребенка была украден у нее, и кем? простыми железяками! И пусть сознание понимало, что это не изменило его чувств к маме, сердце продолжало отчаянно сопротивляться.
    – Так пойдемте со мной! – немного невежливым движением согнав свою нанимательницу с ящика, Дамия вернула ношу на плечо и призывно махнула рукой.
    – Нет-нет, как же я пойду, там наверняка грязно, да и не хочу я его отвлекать… – Конечно, ей хотелось пойти. Но она так долго сопротивлялась желанию сына, что теперь вмешиваться в его увлечение было как-то неудобно и даже немного стыдно.
    – Да идемте, Лаза сейчас нет в лаборатории, он на небольшой прогулке по саду. Я настояла, чтобы он иногда выходил из четырех стен. Так что я смогу вам все показать по-тихому, а когда он вернется, вы сможете понаблюдать за нашими занятиями.
    Фелиция поняла, что женщина видит ее насквозь. Спорить было бессмысленно, так что она лишь благодарно кивнула.
    Надо сказать, что Кратидас Морфей все свои обещания исполнял по высшему разряду. В пустом ранее уголке старого сада теперь стоял небольшой домик, все еще поблескивающий новенькой краской. Если бы не полдюжины толстых труб, торчащих из крыши как грибы, невозможно было бы догадаться, что это место – на самом деле высокотехнологичная лаборатория.
    Свекр Фелиции оказался прав, хобби его внука влетело старику в кругленькую сумму, но встречая за завтраком, обедом и ужином искрящиеся энтузиазмом глаза Лаза, Кратидас ни о чем не жалел.
    И сейчас сама Фелиция, впервые переступившая порог дома с момента его постройки, смогла хотя бы от части понять, что так привлекало ее сына.
    Надо сказать, что Дамия поддерживала лабораторию в идеальной чистоте, привитой армейской выучкой. Однако все равно было видно, что все в этом месте активно использовалось и не было лишь элементами антуража. По одной стене ровными рядами висели инструменты, чистенькие и блестящие, но рукоятки были затерты, а рабочие поверхности начали стесываться. У другой стоял длинный верстак, часть которого, специально для мальчика, могла опускаться почти до пола. В ящиках лежали деревянные заготовки разных деталей, другие ящики были заняты слитками металлов, большими и маленькими, третьи – свернутыми в трубочки схемами и чертежами, а дальнюю стену, освобожденную от стеллажей, украшали три печных топки разных размеров.
    И во всем этом, приложив лишь небольшие усилия, можно было разглядеть нечто большее, чем просто набор оборудования. Стоило просто постоять в этом помещении пару минут, подышать запахом свежей стружки, чернил и горячего железа, как становилось понятно: тут творится настоящая магия, не та, доступная любому чародею-недоучке, а особенная, никак с первой не связанная. Такая магия жила в старой пекарне, где слуги всегда покупали хлеб, в кабинете Кратидаса Морфея, где в полутьме и полной тишине, за тяжелым дубовым столом он решал чьи-то судьбы, даже в классе самой Фелиции, где она занималась со своими детьми, тоже витала эта магия. Именно она отличала настоящее от поддельного, показывала, что человек, который здесь работает, находился на своем месте, там, где ему следовало быть с самого рождения.
    – Госпожа… – тихий голос Дамии выдернул Фелицию из ступора.
    – Да-да, вы правы, здесь очень интересно… – она засуетилась, протянув руку к первому попавшемуся свитку, поднесла ладонь к лицу и замерла.
    – Вы плачете, госпожа.

. . .

    – Мам-ма! Ты п-пришла к-кк нам в г-ггости? – Маленькое инвалидное кресло въехало в лабораторию, тихо поскрипывая недостаточно смазанными осями.
    — Да, мой хороший. Встретила у дома Дамию – и она пригласила меня в гости. – Профессионализма у Фелиции Морфей было не отнять: ее голос ничем не выдал недавнего всплеска эмоций. Вот только никакой самоконтроль не мог убрать красноту с глаз.
    – Мама, т-тты п-ппла-акала? – маленькая ладошка легла на ее руку.
    – Нет, дорогой, просто у вас тут было немного дымно, у мамы заслезились глаза. Все в порядке, – Отмазка, конечно, отвратительная, но ничего другого не придумалось.
    – Н-ну ладно. Т-ттебе зд-д-здесь нр-нравится? – К счастью, Лазарис, похоже, не обратил на слезы большого внимания. Проехав между женщинами, он остановился посреди свободного пространства и картинно раскинул руки.
    – Очень нравится. Ты ведь мне все тут покажешь?
    – К-кконеч-чч-чно! См-ммот-тр-три…

. . .

    – Дорогой, а вот ты знал, что разные материалы по-разному реагируют на магию? к примеру, бронза… – Вечером, когда чета Морфеев уже лежала в кровати и Санктус пытался продолжить чтение книжки, которую недавно откопал в закромах отца, Фелиция неожиданно начала разговор на совершенно новую тему.
    Ее руки ни на секунду не останавливались, с немного противным звуком втирая друг в друга один из множества кремов, и при этом она умудрялась вываливать на мужа горы странной и непонятно откуда взявшейся информации. Наконец, книжка была отложена на прикроватную тумбу: Санктус окончательно потерял строчку, на которой читал, и на Фелицию уставились два раздраженных и недоумевающих глаза.
    – Что происходит? Я словно переместился на три месяца назад, только тогда все это мне говорил мой сын. Он тебя заразил, что ли, страстью к механизмам? Вроде была самой ярой противницей всего этого – и вот на тебе.
    – Ох, да, я же не сказала, – ничуть не снижая оборотов, Фелиция переключилась со способов закалки металлов на новую тему. – Я сегодня ходила в его лабораторию на, скажем так, экскурсию. Великий свет, ты бы его видел! Чувствую себя полной дурой, что запрещала ему этим заниматься. Наш сын просто светился от счастья! И знаешь, даже его заикание стало куда лучше! Это все точно идет ему на пользу.
    – И не ему одному, – усмехнувшись про себя энтузиазму жены, Санктус сполз под одеяло.
    – О чем ты?
    – Дамия. Она последнее время тоже светится.
    – Значит, ты тоже заметил? – закончив ежевечерний ритуал с втиранием крема, Фелиция тоже опустила голову на подушку. – Мне кажется, что общение с Лазом как-то компенсирует, что ли, то время, что она потеряла со своим ребенком.
    – Согласен. Тесть был прав, порекомендовав ее.
    – Когда ты уже прекратишь называть моего папу «тестем»? – Наморщенный женский носик развернулся в сторону мужа.
    – А как называть? Папой? Бред. Торус? Он старший офицер армии, не дорос я называть его по имени. Да и он сам никаких претензий к такому обращению не имеет, специально спрашивал, – немного великоватый мужской нос обратился на своего оппонента.
    – Ну не знаю… мне странно, когда ты его так называешь.
    – Не зацикливайся на этом, дорогая. Лучше расскажи мне еще что-нибудь про твою сегодняшнюю экскурсию. Ты очень сексуально говоришь: «плавка стали».
    – Что, серьезно?
    – Никогда не был так серьезен.
    – Ну ладно. Плавка стали…
    – Ох! В самое сердце!
    – Дурак!
    – Сама такого выбрала, теперь страдай.
    – Хочешь, чтобы я страдала?
    – Как тебе сказать… ну, у меня есть пара идей, как сделать страдания невероятно приятными.
    – Дурак и извращенец к тому же. И почему я за тебя вышла?
    – Сам не знаю. Иди уже сюда…

Глава 12


    День рождения в Кристории – праздник особый. Почти никто не отмечает, имеется в виду широко, какие-то общие праздники, вроде наступления нового года или дня города, но вот день рождения – совсем иное дело.
    Официальная религия страны – церковь изначального Света, утверждает, что в годовщину появления человека в этом мире, его душа ненадолго объединяется с самой сущностью вселенной, подпитывая именинника силами и давая настрой на весь следующий год. А потому этот праздник надо проводить как можно более весело и ярко, чтобы именно такой была твоя жизнь до следующего дня рождения.
    Также очень большую роль играет в этих празднованиях цифра три. Круглые даты, вроде десяти или пятидесяти лет тут не играют большой роли, а вот третий, шестой, девятый и так далее праздники считаются очень важными, потому как по древнему верованию именно каждые третьи именины совпадают с полным обновлением человеческой души.
    В связи со всем вышесказанным, становится очевидным тот факт, что к двадцать седьмому дню рождения Фелиции в доме Морфеев начали готовиться почти за два месяца. Торус даже на время забросил свою мастерскую в здании гвардии, мечась по городу в поисках правильных цветов, правильного торта, правильных музыкантов…
    И, конечно, Лазарис тоже не мог не готовиться к празднику. Свои дни рождения он не особо жаловал, но праздник был у его мамы, так что вопрос стоял совершенно иначе. А именно: что сделать такого, чтобы поразить ее?
    Ответ пришел как-то сам собой. А точнее, с диким звоном влетел в окно лаборатории, разбив стекло, разметав схемы и чертежи по полу и дико перепугав Лаза и Дамию, в тот момент сосредоточенно уставившихся на сложную деревянную модель трехступенчатой передачи. Только отойдя от шока, они смогли разглядеть незваного гостя. Большая черная птица, истошно клекоча, металась по помещению, разбрызгивая повсюду кровь и перья. Было похоже, что на окружающий мир она не обращала никакого внимания, потому как почти сразу была поймана Дамией и уже почти выкинута на улицу. К счастью для птицы, Лаз оказался чуть более милосердным, чем его старшая подруга.
    – П-пподожди! Оставь ее, – в ответ на недоумевающий взгляд женщины мальчик сказал лишь: – Она кк-красивая.
    Впрочем, с этим было трудно поспорить, оперение темнее чем у ворона, действительно смотрелось великолепно. Если бы не красный цвет, щедро покрывающий левый бок, это был бы идеальный ночной хищник, даже клюв птицы был не желтого, а иссиня-черного цвета. Фауна этого мира почти не отличалась от земной, Лаз не раз находил в детских книжках изображения львов, медведей, акул и дельфинов. Так что узнать во вторженце хищного сокола или кого-то похожего, ему было не сложно. В принципе, это все было странно, ведь эволюция обуславливалась условиями среды, явно отличными от земных, но после перерождения Лаза уже мало что могло удивить.
    Нарушительницу поместили на верстак, аккуратно удерживая, чтобы она не поранила себя еще больше. Источник крови нашелся быстро. Сложный перелом крыла, скрываемый перьями, при детальном осмотре становился виден во всех шокирующих деталях. Дамия с тревогой кинула взгляд на мальчика, готовая сразу убрать от Лаза птицу, если ему станет плохо от вида торчащих из мяса костей, но делать ничего не пришлось. Пожав про себя плечами, женщина вернулась к осмотру: она уже давно привыкла, что этот ребенок слишком сильно не похож на других.
    Как ни странно, пациент вел себя смирно, лишь вздрагивая от боли каждый раз, когда пальцы невольного доктора касались поврежденных участков. Видимо, птица поняла, что именно от этих людей зависит, будет ли она жить, или погибнет.
    Через час кости были вправлены на место благодаря тонкой работе магии, а на крыле появился прочный крепеж из формовочной глины с несколькими деревянными щепками в качестве каркаса: ничего более подходящего в лаборатории не нашлось. Хотя стоило признать, даже из подручных материалов у Дамии получилась отличная шина.
    – И что ты будешь с ней делать? – Вытерев пот со лба, женщина отодвинула стул от верстака.
    – П-поп-опрошу маму, она от-ттнесет ее ко в-вврачу. А т-там пос-ссмотрим, – было видно, мальчик загорелся идеей помочь пичуге. В принципе, Дамия была не против. Не похоже, чтобы птица чем-то болела, скорее просто во что-то сильно врезалась, а забота о ком-то всегда положительно сказывается на детях, даже таких странных, как этот.
    На том и порешили. Нежданная гостья под охи и вздохи была отдана Фелиции Морфей, а от той попала к городскому ветеринару. И вернувшись домой, мама рассказала Лазу интересную историю.
    Увидев птицу, врач пришел в настоящий восторг.
    «Какой шикарный экземпляр!» – слышалось в коридоре ветеринарной клиники, смущая владельцев элитных псов и выставочных коней.
    Наконец, подавив восторги, доктор провел-таки полное обследование, наложил настоящую шину и даже помыл птицу специальным душем, чтобы очистить перья от засохшей крови. Фелиция уже собралась уходить, когда врач чуть ли не упал перед ней на колени: позвольте, мол, изучить птичку повнимательнее. Поначалу женщина собиралась отказаться, но обещание сделать этот прием бесплатным стало слишком большим искушением. Несмотря на отсутствие недостатка в деньгах, Торус всегда учил дочку беречь содержимое кошелька, а услуги ветеринара в Кристории были специфичны и дороги. Так что разрешение было дано, тем более никакого вреда животному причинять не собирались.
    Кабинет закрылся на неопределенный срок, а доктор, убежав куда-то на час, вернулся с полудюжиной серьезно выглядящих старичков, оказавшихся членами апрадской академии наук. Старички тоже почти мгновенно впали в профессиональный экстаз и едва ли не обнюхали птицу в порыве исследовательской страсти. В результате Фелиция узнала много для себя нового в вопросе орнитологии и познакомилась с интересными людьми, причем абсолютно бесплатно.
    Причиной такого ажиотажа был необычный вид птицы – королевский ястреб. И несмотря на сбор небольшого консилиума, никто так и не смог ответить на вопрос: откуда в Кристории, стране, граничащей с вечными льдами, ранней весной появился птенец ястреба. Ведь эта птица была родом с далекого юга – островов Такти. Как в семье Морфей узнали впоследствии, академия наук проводила даже поиски других таких птиц, правда, безуспешные. Но факт оставался фактом: в домик, в тени которого все еще не растаял снег, залетел самый настоящий маленький ястреб с другого конца света. Вернее, ястребица… ястребиха… яст… Лаз даже на русском не мог вспомнить названия для женского рода этой птицы, что уж говорить о языке Кристории, который он до сих пор учил. Леди-ястреб, как в старом фильме о рыцаре и прекрасной даме.
    Правда, в языке Кристории не было адекватного аналога слова «леди». Женщин высшего света называли госпожа или просто уважаемая, а особый стиль жизни, на который землянин сказал бы: «ведет себя как истинная леди», обозначался совершенно по-другому. А потому имя, которое Лаз хотел дать своей подопечной изначально, пришлось заменить. Хотя, не сказать, что новое имя было хуже.
    – П-ппринцесса, – звал мальчик обычно, въезжая в свою комнату на первом этаже особняка. В ответ же из большой клетки, поставленной в углу, раздавался приветственный клекот. До того, как ястреб сможет летать, Лазарису сказали держать птицу у себя, чему он даже не думал сопротивляться.
    И это странное стечение обстоятельств привело к тому, что за неделю до дня рожденья его мамы и через две недели после появления в его жизни нового друга, Лазарис сидел на балконе дома, наблюдая за медленно уходящим за горизонт солнцем, а клетка с Принцессой стояла рядом, на широких перилах. Сам мальчик был укутан с шеи и до пят в плед: на улице все еще было достаточно морозно, а его тело оставалось очень слабым и болезненным, клетку же слуги накинули толстую ткань. Тишина нарушалась лишь едва уловимым журчанием далекого ручья, маленький человек и раненая птица прекрасно понимали друг друга и без слов.
    Лаз, конечно, решил спасти и выходить птицу не из-за его красивого оперения, и, честно сказать, даже не из чувства милосердия. Просто, как бы заезжено это не звучало, он увидел в этом ястребе себя: один в чужом недружелюбном мире, способный на нечто особенное, но лишенный возможности.
    Он так крепко упирался, так сражался с собой, раз за разом терпя боль, только чтобы чуть меньше зависеть от других, было понятно, что это не может просто уходить в пустоту. Только в глупых фильмах и книжках герои продолжают преодолевать трудности раз за разом с улыбкой на лице. Живой человек не в силах нести такой груз в одиночку постоянно. А разделить с кем-то свою ношу Лаз не мог и не хотел. Потому он уже давно перестал считать, сколько раз тихо плакал в подушку, давя полыхающее в теле пламя, сколько раз улыбался маме сквозь сжатые зубы, сколько раз останавливал руку с ножницами в сантиметре от собственного глаза. Это был бой не столько с болезнью, сколько с самим собой и Принцесса, безмолвная и всегда готовая выслушать, стала для мальчика настоящей отдушиной.
    Он говорил с ней обо всем, часто не замечая, как бегут по щекам соленые капли, истерически хихикая, переходил на русский, английский, греческий… жаловался на судьбу, а потом, просунув тонкую руку сквозь прутья решетки, аккуратно гладил чернильно-черные перья, чувствуя, как растворяются во вселенной напряжение и боль, копившиеся пять долгих лет.
    И в тот раз, наблюдая за тем, как играет огонь заката на изящных изгибах птичьего тела, Лаз понял, как-то вдруг и сразу, что именно подарит маме на день рождения.
    Он сделает крылья.

. . .

    – А кто послал птицу? Для чего это?
    – Это не я…
    – Я ни при чем, Хозяин!
    – Нет-нет-нет.
    – …
    – Не моих рук дело.
    – Нет.
    – Как и все.
    – Странно. Не может же быть, что это произошло само собой… может быть светлые? Но с какой целью?

. . .

    – Это был красивый ход. У кого остались силы послать мальчику птицу?
    – Это были не мы…
    – Тогда кто? Неужели темные? Но зачем им это?

. . .

    – Айниталия, что вы тут делаете? Вам нельзя выходить одной из комнаты!
    – Птицка!
    – ? На территорию дворца залетела птица? Странно… а это точно была обычная птица?
    – Птицка-птицка.
    – Я вам верю. Может кто-то на посту прозевал… а какого она была цвета?
    – Беляя!
    – Белая? Чайка?
    – Неть.
    – Не чайка… А кто же тогда?

Глава 13


    Конечно, сказать было куда проще, чем сделать. Грандиозную мысль пришлось отложить до лучших времен, оставив для реальности лишь идею и капельку фантазии. Однако даже так, эту неделю Лаз с Дамией почти не вылезали из лаборатории. И все это время бывший армейский офицер находилась в состоянии перманентного шока: сколько она была знакома с этим мальчиком, и все равно продолжала поражаться тем идеям, что витали в маленькой голове. Он не рисовал схем, не разрабатывал чертежей, да и за весь технический процесс отвечала Дамия. Вот только женщина не могла не признать: занимайся она тем же самым одна – не добилась бы и половины того, чего они достигли вдвоем.
    Словно его взгляд на мир полностью отличался от привычного ей, словно он смотрел на те же вещи под абсолютно иным углом, странным и в то же время поразительно точным. Там, где она заходила в тупик и уже была готова начать все сначала, Лаз умудрялся разглядеть кончик клубка и они благополучно распутывали сложнейшие головоломки из десятков шестеренок, поршней, пружин, штифтов…
    Дамия не могла даже представить, чем обусловлена такая изобретательность, списывая все на талант, детскую интуицию и немалую толику гениальности. На деле же все было куда прозаичнее: Семен Лебедев умел разбирать и создавать чертежи таких устройств, каких этот мир не увидит еще десятки, если не сотни лет. Ну и детский мозг, все еще гибкий и податливый, тоже вносил свою лепту. А потому простая заводная игрушка была для него лишь развлечением. Как детский пазл на сто деталей: сложность – один из десяти, лишь некоторая работа мозгов и рук.
    Его настоящая цель, до поры скрытая в уголке сознания – вот что действительно ставило Лаза в тупик. А пока нужно было создать для мамы на день рождения красивый подарок.
    И вот, долгожданный день наступил. Пожалуй, последний раз, когда дом Морфеев видел такую роскошь, был день встречи счастливых родителей из роддома. К сожалению, в тот раз все, мягко говоря, не задалось. Прибытие Лаза задержалось почти на полгода, да и даже тогда было совсем не радужным.
    Но сегодняшнее празднование ничто не должно было омрачить. Собрались гости, приехали музыканты, весь особняк сверкал чистотой и свежестью, а виновница торжества почти светилась радостью и удовольствием. Что ни говори, а когда тебя круглые сутки поздравляют и желают всего, от крепкого здоровья до шелковистых волос, улыбнется даже последний мизантроп.
    Гора подарков занимала отдельную комнату, вторая – чуть меньше, которую предстояло раздать гостям – высилась у дверей. Вино, смех, дамы в длинных платьях, кавалеры в разноцветных костюмах… этот день определенно был великолепным.
    И даже мерное «Тук-тук» по полу, заставляющее находящихся неподалеку людей удивленно оборачиваться, прерывая десятки разговоров, споров и обсуждений, на фоне этого разлива красок не смотрелось ни печальным, ни неуместным. Лазу до сих пор было не обойтись без его маленького инвалидного кресла, слишком уж сложно его телу было поддерживать вертикальное положение. Однако на некоторое время эта проблема была решаема парой таких же маленьких костылей. Их они с Дамией сделали в качестве подарка на его же пятилетие, максимально легкие и эргономичные, они давали мальчику возможность минут десять, пока не кончатся последние силы, побыть чуть ближе к нормальным людям.
    На лицах гостей можно было заметить разные эмоции. Жалость, любопытство, удивление, у кого-то даже восхищение. Впрочем, не обошлось и без брезгливости, презрения, отвращения…
    Вот только Лазу было плевать как на вторых, так и на первых. Что о нем думают какие-то левые люди, которых он видит впервые в жизни и, возможно, не увидит до следующего подобного праздника? Не все ли равно. Его волновали только те люди, которых он мог назвать семьей. Мама, отец, Лани, дедушки и дяди, сестра Таракис, хотя в этом мире, похоже, не существовало понятия «медицинской сестры», Дамия. Этим людям было не безразлично его мнение, а значит и наоборот это тоже работало.
    И конкретно сейчас его интересовал лишь один человек.
    – Мама! – Разглядев между мельтешащих фигур легкое салатовое платье Фелиции Морфей, он с удвоенным усилием принялся проталкивать свое тело через толпу. Хотя, в принципе, этого уже и не требовалось: его услышали.
    – Лаз, какой ты красивый! – вихрь зеленого и темно-каштанового мелькнул перед глазами и тонкое тело оказалось сжато в крепких объятьях. С самого утра Фелиция была занята приемом гостей и даже не успела пожелать детям доброго утра. Побочные эффекты дня рождения такого масштаба.
    – Спасибо, – он говорил урывками, изо всех сил стараясь не заикаться. – Это тебе. С днем рождения.
    Большая сумка, висящая у мальчика на плече, была бережно опущена на пол. Дамия предлагала помочь донести подарок, но Лаз наотрез отказался.
    – Ох, спасибо… – Фелиция аккуратно подняла сумку. Для взрослого в ней не было ничего тяжелого, так что развязать тесемочки было несложно. На свет показалась аккуратная шестигранная шкатулка из темного дерева, покрытая сложной вязью узоров. Разговоры вокруг начали стихать, всем тоже было интересно, что мальчик подарил своей маме.
    – Надо н-… – Лазу захотелось грязно выругаться, но снаружи он лишь улыбнулся. – Нажать сюда.
    Если не приглядываться, то в хитросплетении линий было почти невозможно заметить маленький выступающий элемент. Под заинтересованными взглядами Фелиция ногтем вдавила деталь в корпус. Пару секунд ничего не происходило, особо едкие натуры уже собрались выразить свое разочарование, но тут внутри шкатулки что-то мягко щелкнуло.
    За щелчком последовал еще один, потом еще и еще. В конце концов коробочка начала тихо трещать, как будто внутри спрятался кузнечик. А потом крышка откинулась назад, раскрывая пораженным зрителям внутренности таинственного подарка. Они высились на небольшом постаменте, словно памятник всему изящному, что есть в мире. Пара маленьких крыльев, выполненных из посеребренного металла, была выполнена настолько детально, что, казалось, можно было разглядеть каждый волосок в каждом перышке. Готовые сорваться с места в любое мгновение, они выглядели настолько живыми, насколько это вообще было возможно.
    А потом шкатулка щелкнула снова. Пьедестал, служащий основой для композиции, медленно поехал вверх и одновременно крылья стали раскрываться, лишь укрепляя впечатление готовности к полету. Полностью выдвинувшись из шкатулки, подставка замерла, а крылья, теперь уже полностью распахнутые навстречу несуществующему ветру, сделали еще два взмаха и только потом затихли.
    Лаз очень жалел, что не смог добавить к этой игрушке музыку, но даже для него задача впихнуть в такой маленький объем еще и аппарат наподобие шарманки было невероятно сложно. А увеличивать размер корпуса он не хотел, чтобы не делать шкатулку слишком громоздкой. Из-за несовершенства технологий она и так получилась почти вдвое больше, чем он рассчитывал.
    Однако даже так, заводные крылья произвели настоящую сенсацию. Гости раз за разом подходили к Фелиции, чтобы узнать, где купить такие, а получая ответ: «не могу вам сказать», раздражались и уходили. Никому и в голову не могло прийти, что идею и большую часть механизма придумал пятилетний пацан. Нет, конечно, в этом мире были подобные игрушки, были даже куда более сложные. Вот только при отсутствии нормальных инструментов, создавать нечто подобное могли лишь сильные маги и было несложно понять, что продукты их производства стоили бешенных денег. Цены на подобные предметы взлетали до небес сразу после того, как мастер становился хоть немного известен и возможность купить нечто подобное подешевле или просто познакомиться со способным магом многого стоила.
    Но, естественно, все, кто покусился на автора шкатулки, ушли, не солона хлебавши. Фелиция ни за что бы не выдала своего сына этим стервятникам. Поправив чуть выбившийся воротник Лаза, она отвела его в отдельную комнату и уже там, наедине, выразила все свое восхищение. В отличие от Дамии, женщина не особенно понимала тонкости процесса и не могла в полной мере осознать всю ту работу, что проделал пятилетний ребенок. Однако для нее, как для матери, куда важнее было другое. И это была не шкатулка.
    Да, Лазарис мог с относительным успехом скрывать от окружающих свой взрослый рассудок, все-таки это так и так была работа мозга. Но вот чувств своих он скрыть не мог, да и не хотел. Главным чувством между этими двумя людьми была, определенно, любовь. И мать чувствовала ее во всем, не столько в заводной игрушке, сколько в самом Лазе. И именно это было самым ценным. Шкатулка с крыльями заняла почетное место в комнате подарков, и потом – в комнате Фелиции, но Лаз занял свое место в ее сердце уже давно.

Глава 14


    Календарь Кристории, как и земной, делился на четыре сезона – зиму, весну, лето и осень. Однако сезоны состояли лишь из двух месяцев, по сорок пять или сорок шесть дней в каждом. Еще одним отличием была смена лет: в отличие от привычного для старой жизни Лаза празднования в середине зимы, тут новый год наступал с первым днем весны, когда зарождался новый цикл жизни и природа начинала свое обновление.
    В дополнение к этим двум крайне важным событиям, в первую полную неделю весны по всей стране дети, достигшие возраста шести лет, проходили тест на определение магических способностей.
    В прошлом, когда Кристория только устанавливала свой авторитет и расширяла границы, детей начинали обучать магии уже с трех, чтобы в будущем они смогли быстрее научиться использовать свой дар на войне. И очень часты были случаи спонтанных возгораний, удушений, смертельных падений и множества других серьезных увечий.
    Позже, когда страна стала местным гегемоном и воинствующие короли уступили место более либеральным и дипломатичным, одной из реформ был как раз запрет на магию для маленьких детей. Закономерно, количество смертей резко сократилось. С шестого дня рождения наступала третья триада в жизни ребенка и считалось, что в этом возрасте малыш уже может осваивать свои силы с минимальным риском навредить себе и окружающим.
    И именно поэтому Лаз так ждал этого нового года. Его собственный день рождения приходился на конец зимы, а значит он уже мог принять участие в предстоящей проверке. Конечно, он прекрасно помнил свой результат «не поддается измерению», а потому никакой реальной ценности исследование не имело, но куда важнее было иное. После проверки он, наконец, сможет официально начать учиться магии.
    После того случая с сестрой Таракис Лаз еще не раз пытался повторить свой маленький успех. Старался воспроизвести в мозгу то же состояние, тот же настрой, те же мысли. Но максимум, на что он был способен – слабые и неконтролируемые удары по воздуху, вряд ли хоть немного превосходящие тот, первый. Он чувствовал себя первоклассником, открывшим учебник по высшей математике: узнавались циферки, буковки, знаки сложения и вычитания, вот только все это было совершенно бесполезно на фоне десятков других неизвестных символов и указаний. Между ним и магией лежала непреодолимая пропасть непонимания, преодолеть которую в одиночку было просто нереально.
    Тем сильнее Лаз ждал судьбоносного дня, предвкушая начало своих уроков.
    Его тест, как представителя аристократии, был назначен в первый же день первой недели нового года, третий день весны. Проснувшись в четыре часа ночи, он так и не смог заснуть, молча глядя в потолок, слушая тихое шуршание снега за окнами и мерное дыхание Принцессы.
    Да, даже после того, как ее крыло стало полностью рабочим, леди-ястреб не улетела, а осталась с мальчиком и жила в этой клетке уже почти год. Каждый день Лазарис выпускал ее полетать и каждый раз, вдоволь нарезвившись, птица возвращалась обратно. Он не знал, было ли это простой благодарностью за спасение или же что-то иное, но его сердце каждый раз радостно сжималось, видя в небе растущую черную точку.
    В семь часов его пришли будить, но застали уже одевающимся, когда он медленно и вдумчиво, по-другому руки начинали слишком сильно дрожать, вдевал пуговицы в петельки подготовленного с вечера выходного костюма. Через полчаса он уже сидел за столом в окружении семьи и чувствовал на себе любящие и внимательные взгляды. В другой день было бы очень приятно, но сегодня Лаз в принципе не мог переключить внимание на что-то кроме предстоящего события и магии.
    В путь отправились вчетвером: он, родители и Лани. Сестру Лаз не видел несколько недель – в прошлом, теперь уже, году, она поступила в элитную академию для девочек и приезжала домой только раз в месяц. Ланирис сильно изменилась за последнее время: стала серьезнее, собраннее, такой, какой в ее понимании должна быть старшая сестра. К сожалению, Лаз не мог донести до нее без риска выдать свой секрет, что для него куда важнее ее смех, чем пунктуальность и знание этикета. А детское: «Я не хочу, чтобы ты менялась», воспринималось Лани скорее как новый стимул к действию и развитию. Все-таки она пока еще была ребенком, настоящим ребенком, и не могла взглянуть на себя со стороны. Для нее желание помогать Лазу стало смыслом жизни.
    Вот и сейчас, сидя рядом с братом в карете, девочка то и дело поворачивала голову, пытаясь угадать, что ему в данную секунду нужно: вода, еще один плед, может подушка под голову. Лаз же давно бросил попытки сопротивляться и отнекиваться, поняв, что этим только расстраивает сестру.
    Сам тест должен был проходить в сообществе магии, куда еще с рассвета стекались потоки людей. Несмотря на то, что в первый день проверку проходили только представители высшего сословия: дворянство, семьи магов, высшие военные чины, на площади перед главным зданием стояли и толпы простого люда. Зеваки – неотъемлемая часть любого крупномасштабного события, да к тому же о высоких результатах всегда сообщали во всеуслышание, так что и повод для сплетен всегда находился.
    Обычно все гости должны были пройти площадь пешком, что как бы показывало равенство всех людей перед магией, но в этот день одна карета все-таки добралась до бокового входа. Специально для Лаза было сделано исключение: площадь состояла из множества ступеней, так что ни кресло-каталка, ни костыли, для нее не подходили. К тому же на улице, несмотря на начало весны, все еще было холодно и лежал слой снега.
    Впрочем, была и еще одна причина для такого нестандартного способа входа и во всем Апраде о ней знало едва ли полдюжины человек. Очевидно, что на каждого ребенка нельзя было тратить портативный измеритель магии. Дети проходили тест на больших стационарных кристаллах, работающих с самой постройки здания. Однако Лаз не мог проходить тест на нормальном измерителе. Несмотря на большие размеры и пропускную возможность, их порог одномоментной напитки магией оставался таким же, как и у малой версии. А потому была высока вероятность, что тест Лазариса просто испортит сложный и дорогостоящий аппарат.
    Другой проблемой был тот факт, что тесты проводились публично: кристаллы стояли в большой зале и за проверкой наблюдали как представители сообщества, так и ожидающие своей очереди, и те, кто просто хотел посмотреть. Таким образом достигалась максимальная честность проверки, но это же и стало серьезным препятствием.
    Лаз не мог не пройти тест, но и нормальное изучение его магического потенциала стало бы катастрофой. А потому нужно было придумать что-то особенное, что не выдало бы публике ничего лишнего. Конечно, за пять лет, прошедших с момента обнаружения живой аномалии, подходящий план был разработан и успешно опробован, но он требовал большой точности исполнения, а потому Лаз не мог идти на тест в общей толпе.
    По иронии, большую помощь «заговорщикам» оказала болезнь мальчика. Благодаря ей проблема с правильным подбором времени становилась куда проще: вместо того, чтобы стоять в толпе, не зная, сколько времени пройдет до их очереди и к какому камню их определят, Морфеи могли просто пройти к любому, ссылаясь на болезнь Лаза. Да, не слишком честно, но по-другому пришлось бы вводить в уравнение огромное количество переменных, что в разы увеличивало риск провала.
    Оставшаяся часть плана была столь же проста, сколь и гениальна. Кристаллы-определители не были автономными приборами. Чтобы иметь возможность десятки и сотни раз в день оценивать силу души шестилетних детей, они постоянно подпитывались магией. Чародеи, вливавшие в аппараты энергию своей души, находились в отдельных помещениях под залой, чтобы крики и разговоры их не отвлекали. И, естественно, по уровню потребления камнем силы, они могли понять, какая оценка присуждается проверяемому в данный момент ребенку. Все, что нужно было сделать – это остановить приток энергии к камню в нужный момент, прервав таким образом набор камнем яркости и скрыв секрет национального масштаба.
    Комнату под шестым кристаллом оценки занимал никто иной, как Павос Эраль, за последние пять лет сменивший синюю мантию представителя содружества магии на обычный городской костюм. В принципе, его и не должно было быть в здании, но неделя проверки магии – период всегда крайне напряженный и требуются все свободные руки и души. А потому, когда Павос предложил свои услуги, его встретили с распростертыми объятьями, тем более он был, фактически, своим человеком.
    А дальше дело было за людьми куда более высокого положения – сделать так, чтобы мужчину определили на нужный кристалл и в нужную смену.

. . .

    – В чем дело!? Почему их пропускают без очереди? – конечно, всегда будут возмущающиеся. Да и не удивительно: когда ты стоишь не первый час и все еще лишь в середине очереди, а кто-то, только появившись, сразу получает желаемое – волей-неволей взыграют эмоции.
    Однако вид инвалидного кресла сразу завязывал в узел большинство злых языков. Лаз в последние месяцы очень старался обходиться без него и пользоваться только костылями, но для большей убедительности пришлось прибегнуть к этому способу.
    Четверо Морфеев протискивались сквозь толпу, им надо было подойти к кристаллу в строго определенное время с точностью до нескольких минут, так что задержки были недопустимы. Фелиция держалась отлично, а вот Санктус нервничал, потел и то и дело смотрел на часы. Лани вежливо улыбалась оставляемым позади аристократам, ни о чем не подозревая и волнуясь только за то, что они ведут себя не очень вежливо, а Лаз… Лаз старался подавить желание вскочить с коляски и броситься бегом к измерительному камню. Ну, попытаться броситься.
    Однако, как это всегда бывает, нашелся человек, для которого ребенок в инвалидном кресле не был достаточным аргументом. Высокий и плечистый, одетый в парадную мантию содружества магии, которая своей мешковатостью только увеличивала его ширину, он пытался показать всем свое превосходство по методу индюков: кто больше, тот и прав.
    – Срать я хотел, – его бас разлетался над толпой, заставляя женщин морщиться и затыкать детям уши. – Срать я хотел на вас и вашего спиногрыза! Вы кто вообще такие, чтобы лезть передо мной!? – В принципе, у него были права выступать: его статус, как профессионального чародея, был намного выше чем у Морфеев. И если бы дело было только в болезни Лаза, никто бы не стал с ним бодаться из-за одного места в очереди. Однако на кону было нечто куда большее, так что индюк наткнулся не на тех противников.
    – Уважаемый, я настоятельно прошу нас пропустить, – в абсолютно спокойном голосе Фелиции было столько металла, что можно было ощутить его острое прикосновение к коже. Санктус, до этого бледный и немного рассеянный, резко преобразился, встав рядом со своей женой с каменным выражением на лице. Даже Лани посерьезнела и насупилась, позабыв о правилах хорошего тона.
    Вокруг спорящих резко образовалась сфера полной тишины. Маг, явно не ожидавший такого сопротивления, шевелил извилинами, пытаясь понять, стоит ли игра свеч, а семья Лаза просто молча ждала, понимая, что это лучшая тактика в данных обстоятельствах. Прошло пять секунд, десять, а потом произошло то, чего никто не ожидал. Индюк резко отскочил в сторону, немного побледнев лицом и вежливо поклонился, пропуская Морфеев вперед.
    Легко кивнув оторопевшему мужчине, Фелиция покатила коляску дальше, тихо недоумевая, что стало причиной такого поведения. В голове женщины крутилось много вариантов, но ни один из них даже близко не соответствовал истине. Исход этого краткого поединка на самом деле решил тот, о ком все позабыли.
    Конечно, Лаз не знал о плане «взрослых», но в то же время не мог не понимать: что-то определенно готовится в связи с его тестом. А глядя на родителей становилось ясно: дело очень серьезное и на кону очень многое. Конечно, его собственная мечта об обучении магии была очень важна, но старания других людей ради него были во сто крат важнее. Три тени уже почти не ощущались за спиной – теперь все их помыслы были его собственными. Граница почти исчезла, Лаз хотел прожить жизнь достойно не ради кого-то, а потому, что это было правильно для него лично. Но достойная жизнь ни в коей мере не означает, что ты должен быть со всеми вежливым и обходительным.
    И вставший перед ними индюк тем более не стоил уважительного к нему отношения. Именно так в его понимании выглядел недостойный человек – существо худшее, чем животное. Со своим высокомерием и напыщенностью, он вызывал у Лаза лишь одно чувство. Гнев.
    Это и увидел индюк в глазах шестилетнего паренька. Нет, не сказать, чтобы этот человек со своим характером обнаруживал такие эмоции у своего оппонента впервые. Вот только создаваемый возрастом диссонанс был по-настоящему шокирующим. Словно котенок, издавший тигриный рык,