Как я год жила по Библии

Как я год жила по Библии

Аннотация

    Решительная и независимая девушка Рейчел не умеет пришить пуговицу на блузке и больше всего на свете обожает смотреть футбольные матчи, поедая жареные ребрышки. Но отчаянный характер заставил ее решиться на радикальный эксперимент над собой: целый год буквально следовать библейскому идеалу женщины. Мы знаем, что Библия требует от женщин быть скромной, кроткой и почтительной. Но суровых и даже странных правил для женщин там гораздо больше… Не стричь волосы? Вставать до рассвета? Самой шить себе одежду? Называть мужа «господин»?! За долгие 12 месяцев Рейчел ждало множество испытаний: жить в палатке на лужайке рядом с собственным домом, платить штраф за ругательства, воспитывать электронного младенца и смиренно молчать даже тогда, когда забивает любимая футбольная команда! Из этой книги вы также узнаете о многих вдохновляющих женщинах, прославленных в Книге Книг. О том, что значат многочисленные запреты и требования, откуда они появились, как женщины старались их соблюдать или смело нарушали. Вы познакомитесь с ортодоксальной еврейкой, второй женой в полигамном браке, бабушкой семейства амишей и другими женщинами, которые и в наши дни живут по Библии. Это книга для тех, кто хоть раз задавался вопросом, можно ли в современном мире жить по столь древним правилам. Для тех, кто размышляет о месте и роли женщины, о плюсах или минусах патриархальной семьи. И, конечно, для тех, кто любит захватывающие и остроумные эксперименты. Рейчел Хелд Эванс – писательница, журналистка и популярный блогер. Автор нескольких бестселлеров New York Times. Публиковалась в Guardian, Washington Post, Slate, Huffington Post, на сайте CNN, выступала на BBC.

Оглавление

Рейчел Эванс Как я год жила по Библии

    «Книги Рейчел полны мудрости, остроумия и искренних историй, написанных живым языком». – The Washington Post
    «Рейчел Хелд Эванс – чрезвычайно популярная писательница и обаятельный блогер». – Slate
    «Эванс обладает уникальным писательским голосом». – The New York Times
    «Рейчел Хэлд Эванс провела год, изучая все нормы и правила для женщин из Библии и следуя им до буквы». – Today
    «Ужасно смешно и остроумно. Эта книга сделала ее знаменитой». – The New Yorker
    «Книги Рейчел полны мудрости, остроумия и искренних историй, написанных живым языком». – The Washington Post
    «Ужасно смешно и остроумно. Эта книга сделала ее знаменитой». – The New Yorker
    Дэну, каждый год с которым – приключение, и всем доблестным женщинам, чьи истории заслуживают того, чтобы их рассказать
    «Посмотрите на лилии» – вот единственная заповедь, которую я исполняла.
Эмили Дикинсон

Вступление

    Не сама ли природа учит нас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него, но если жена растит волосы, это для нее честь?
1 Кор 11:14–15
    Я сидела в парикмахерском салоне и смотрела на себя в зеркало, не понимая, куда делась женщина, сидевшая в этом же кресле год назад.


    Триста шестьдесят восемь дней без стрижки – и чувствую себя героиней «Уиллоу». Или, точнее, героиней «Уиллоу», плавно переходящей в образ участницы «Spinal Tap»[1].
    Помимо длинных волос я набрала шесть кило, обнаружила в себе пристрастие к пресному хлебу и начала чересчур уютно чувствовать себя в безразмерных футболках и пейзанских юбках; плюс ко всему мне исполнилось тридцать.
    Над моей копной нависла хорошенькая белокурая стилистка. Осторожно провела пальцами по спутанным русым прядям. Кажется, ее ногти там запутались.
    – Так, и что же я могу для вас сделать? – пропела она нежнейшим голоском с протяжным выговором Восточного Теннесси. Я сильно подозревала, что за этим ласковым тоном прячутся ужас и омерзение.
    – Дело в том, что последний раз я стриглась год назад, – сообщила я. – И, сами видите, волосы у меня слишком густые, чтобы позволять им… ну, расти просто так. Так что я хотела бы просто привести их в порядок. Может, подрезать на палец… или на два.
    – А что же это вы целый год не были в парикмахерской? – с игривым смешком поинтересовалась стилистка, ничуть не смущенная.
    – Что же это я?..
    Именно этот вопрос задавали мне люди каждый раз, когда я накидывала на голову шарф, чтобы помолиться, или называла мужа «господином»; об этом спрашивали, когда я проводила воскресный день на крыше, или спала во дворе во время месячных, или ставила в ванной четыре килограмма теста, чтобы оно поднялось. Именно этот вопрос я слышала, когда люди хотели узнать, что привело меня в школу амишей в местечке Гэп, штат Пенсильвания, или на ферму морских свинок в боливийской Кочабамбе, или в бенедиктинский монастырь в Каллмене, штат Алабама. С какой стати образованная и свободомыслящая женщина вроде меня, никогда не питавшая особой склонности к домашнему хозяйству, вдруг занялась готовкой, вязанием и шитьем?
    Парикмахерша не понимала – и я тоже не знала, как ей объяснить: я целый год не стриглась, потому что две тысячи лет назад один еврей, делатель палаток, в письме своим коринфским друзьям упомянул, что «если жена растит волосы, то это для нее честь» (1 Кор 11:15).
    Однако парикмахерские в маленьких городках – быть может, последние островки культуры устного народного творчества; а пока сидишь завернутая в полиэтилен и с дюжиной шпилек в волосах, заняться тебе все равно больше нечем. Так что я решила рассказать все с самого начала.
    И пока, под жужжание фенов и болтовню соседок, один за другим падали на пол клочки моей «чести», я рассказывала парикмахерше о том, как провела год в погоне за библейской женственностью.


    Мы с Дэном, моим мужем, давным-давно договорились завести ребенка, как только у нас появятся деньги или мне исполнится тридцать, – неважно, что произойдет первым. И это соглашение вполне меня устраивало вплоть до двадцать девятого дня рождения, наступившего 8 июня 2010 года, – за четыре месяца до того, как я начала свой великий эксперимент.
    Через несколько дней после именин я сидела в гостиной, полной детишек, разноцветной оберточной бумаги, надутых воздушных шариков и полностью сдувшихся мам, и спрашивала себя: неужто наступает последний год моей свободы? Только что одна мамочка, чуть не плача, поведала мне, что ее малыш сегодня покакал чем-то подозрительным – во всех ужасных подробностях. А потом, как всегда бывает после пары-тройки страшных историй из жизни родителей, кто-то поинтересовался таким знакомым воркующим голоском: «Рейчел, ну а ты когда же обзаведешься детьми?»
    Я привыкла воспринимать этот вопрос положительно, как своего рода комплимент или приглашение. Но возраст мой приближался к тридцати, приличных, в меру уклончивых ответов становилось все меньше, а правду – то, что материнство вселяет в меня неописуемый ужас – было невозможно произнести вслух. Мне пришло на ум, что можно выйти из положения с помощью лжи. Ну, знаете: пожать плечами, смахнуть слезинку, сказать, что мы, мол, очень стараемся, но, должно быть, Богу виднее… Кто станет проверять или приставать с расспросами? Однако вместо этого я вдруг услышала собственный голос:
    – Пожалуй, сначала напишу еще одну книгу.
    Возможно, ответ прозвучал грубее, чем мне хотелось.
    Дэн определенно меня не торопил. Он из тех, кто превыше всего ценит эффективность; а после семи лет брака наша пара шла по жизни с эффективностью спецназа. Общались мы в основном жестами и особыми словечками, которых никто, кроме нас, не понимал, и все задачи – от повседневных домашних дел до путешествий, от организации отдыха до ведения бизнеса – решали быстро и слаженно, как сработанная команда. О распределении труда или о «ролях» мы практически не говорили: каждую задачу молча брал на себя тот, кто в данный момент мог проще и быстрее ее выполнить. Когда наступало время ужина, кто-нибудь из нас готовил. Когда кончались деньги, кто-нибудь из нас находил нового клиента. Когда губка возле кухонной раковины начинала смердеть, словно разложившийся труп… хотя нет, губку выбрасывал Дэн.
    Но оба мы понимали, что с появлением памперсов и детских сидений положение может измениться; поэтому всякий раз, когда я поднимала вопрос о детях, Дэн пожимал плечами и говорил: «Спешить некуда». Я с этим быстренько соглашалась и меняла тему, притворяясь, что не слышу, каким грохотом отдается во всем теле оглушительное тиканье «часиков».
    Однако к размножению подталкивали меня не только подруги, но и церковь.
    Я выросла в евангелической вере – следовательно, немалую часть жизни провела в сожалениях обо всем остальном человечестве – и о его уверенном марше в ад. Не то чтобы родители меня этому учили; скорее, эту мысль я почерпнула у проповедников, учителей воскресной школы и сверстников, а потом додумала до конца. Снова и снова слыша, что «широк путь, ведущий в погибель», я сделала вывод: буддисты попадут в ад за то, что поклоняются Будде, католики – за то, что поклоняются Марии, а Эл Гор – за то, что поклоняется природе. И вплоть до колледжа ничего странного или несправедливого в этом не видела.
    В первый раз увидев по телевизору проповедь Джойс Майер[2], я поняла, что и ей прямая дорога в ад. Мне было тогда девять лет. Помню ее ярко-розовое платье, короткую стрижку и массивные золотые серьги в ушах. Расхаживая взад-вперед по сцене, с микрофоном в одной руке и Библией в другой, Джойс говорила с таким жаром и убежденностью, каких я никогда прежде не видывала. Ее уверенность в себе меня напугала. Я спрашивала себя, как ей удается сохранять такую дерзость в самой пучине греха, как она не боится говорить с экрана о «милости Господа нашего», когда всем известно, что женщины слово Божье проповедовать не могут? Ведь наш учитель в воскресной школе ясно говорит, что эту задачу Бог отвел мужчинам.
    К этому времени я получила уже множество сведений, запутанных и порой противоречивых, о роли женщины дома, в церкви и в обществе. Вместе с каждым тезисом непременно звучало: непогрешимая воля Божья, мол, состоит в том, чтобы все женщины, всегда и повсюду делали то или это. В моем мире женщины вроде Джойс Майер воспринимались как еретички, ибо, проповедуя с кафедры, нарушали запрет апостола Павла в 1 Тим 2:12 («А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии»), а меннониты-старообрядцы – как фарисеи, поскольку у них женщины покрывали головы в соответствии с наставлением 1 Кор 11:5 («И всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытой головою, постыжает свою голову»). Пасторы призывали жен повиноваться мужьям, как наставляет апостол Петр в 1 Пет 3:1, но очень редко советовали называть мужа «господином», как рекомендует все тот же Петр тремя фразами далее, в 1 Пет 3:6. К двенадцати годам я уже усвоила, что могу лично, одной лишь короткой юбкой или вырезом на блузке, навеки погубить какого-нибудь мальчика в глазах Божьих (Мф 5:27–28), и в то же время – что в красивых нарядах и внешней привлекательности ничего дурного нет, ибо именно этим спасла свой народ царица Эсфирь.
    Как говорит Джеймс Добсон[3], женщины не ниже мужчин, просто предназначены для другого. Истинное наше призвание, уверяет он, в домашнем хозяйстве: здесь мы можем послужить Богу и мужьям нашим, содержа дом в чистоте, ставя ужин на стол ровно в шесть вечера и, самое главное, рожая детей.
    В моем собственном доме о гендерных ролях или об иерархии почти не говорили. Повиновение мужу мама проявила один раз, в 1976 году – но не занималась этим каждый день. (Об этом случае я расскажу дальше.) Свободомыслящая в рамках достаточно жесткой традиционной культуры, по возвращении из церкви в воскресенье мама бралась за работу: всегда находилось что приготовить, с чьим ребенком посидеть, кому подготовить подарки на свадьбу. «Праздникам радуются только мужчины, – говаривала она. – А весь труд достается женщинам».
    Готовку и уборку мама не любила, однако никогда не жаловалась на роль жены и матери, хоть из-за нашего появления на свет ей и пришлось надолго расстаться с работой в школе. Всегда энергичная, остроумная и любящая, она оберегала нас с сестрой от законнических ловушек, подстерегавших на каждом шагу, и убеждала, что мы, когда вырастем, сможем заниматься чем захотим, – неважно, что скажут люди. Как и мой отец, она любила Библию, но, кажется, оба они инстинктивно понимали: те правила, что запутывают людей, вгоняют в уныние, нагружают чувством вины – на самом деле не от Бога. Возможно, именно поэтому, пусть я и голосую за демократов, верю в эволюцию и больше не считаю, что все, кто на меня не похож, отправятся в ад, – я не возражаю, когда меня называют евангелической христианкой. Евангелизм для меня – это религиозный язык моей матери. Когда я взволнована, или в восторге, или в негодовании, или окружена людьми, понимающими меня, – я говорю на этом языке. И именно на этом языке чаще всего говорит со мной Бог в тех редких случаях, когда среди житейского шума удается различить Его голос.
    Моя первая встреча с «библейской женственностью» произошла в колледже: здесь в общежитии оживленно обсуждался вопрос, допустимо ли студенткам в христианском учебном заведении выдвигать свои кандидатуры на должность старосты курса. Как выяснилось, на этот счет существовали правила: их изложил апостол Павел в Послании к Тимофею примерно две тысячи лет назад. Многие полагали, что библейская женственность требует от нас отойти в сторонку и освободить руководящую должность для какого-нибудь благочестивого мужчины. Другие отвечали, что эти правила относятся только к церкви, а третьи замечали, что очереди из благочестивых мужчин, готовых взять за себя организацию вечеринок и пикников, у нас нет и не предвидится. Если правильно помню, спор потерял всякий смысл, когда старостой стала девушка – и никто не возражал.
    В следующие несколько лет я все чаще разговаривала об этом с подругами, особенно по мере того, как мы начали, одна за другой, выходить замуж и обзаводиться детьми. Многие испытали на себе влияние евангелического комплементаризма[4], движения, возникшего как реакция на феминизм второй волны и нашедшего яркое выражение в книгах Эдит Шеффер («Тайное искусство домашнего хозяйства», 1971) и Элизабет Эллиот («Позволь мне быть женщиной», 1976). Эти женщины – образцовые жены и домохозяйки – высоко ценились в реформатской традиции, где нередко можно было услышать изречения вроде: «Булочки с корицей, испеченные миссис Шеффер, привели к Господу не меньше людей, чем проповеди ее мужа». Их книги были остроумны и изящны, однако в основе их лежало твердое убеждение: призвание добродетельной женщины – в первую очередь дом; ее установленная Богом роль – роль послушной жены, усердной домашней хозяйки и любящей матери.
    «Это и есть место женщины, – пишет Эллиот, – и всем нам необходимо понять, каково наше место, и занять его. Это место указывает нам Божья заповедь»[5].
    Богословские обоснования этому движению дал Совет по библейской мужественности и женственности. Возглавили его консервативный пастор Джон Пайпер и богослов Уэйн Грюдем. Совет принял два кардинально важных документа, позволивших распространить это движение и за пределы реформатской традиции: «Дэнверское заявление» (опубликовано в 1988 году) и «Восстановление библейской мужественности и женственности» (впервые опубликовано в 1991 году, затем в 2006-м). СБМЖ одержал решительную победу, когда под влиянием «Дэнверского заявления» Южная баптистская конвенция, насчитывающая шестнадцать миллионов человек, проголосовала за включение этого исповедания веры в свою декларацию о семейной жизни, отметив, что женщина должна «добровольно и с любовью подчиняться» руководству своего мужа[6].
    Согласно «Дэнверскому заявлению», согласие христиан с феминистической идеологией, цитирую: «…угрожает авторитету Библии, ибо подвергает опасности ясность Писания и отводит доступность его смысла для обычных людей в тесную сферу формально-юридической изобретательности». «Заявление» утверждает: женщины Божьи должны следовать не господствующей в наше время светской культуре, а «библейской женственности».
    У нас, евангелистов, вообще есть дурная привычка совать слово «библейский» куда ни попадя. Особенно любим мы приклеивать его к другим многозначительным словам – «политика», «экономика», «сексуальность» или «брак», стараясь создать впечатление, что у Бога есть по всем этим вопросам строго определенное мнение (которое, так уж вышло, совпадает с нашим). Хоть мы и настаиваем, что вовсе не «выбираем из Библии» то, что нам по душе – такое использование слова «библейский» неизбежно предполагает избирательность.
    В конце концов, говоря формально, женщин по-библейски продают их собственные отцы (Исх 21:7), их по-библейски выдают замуж за насильников (Втор 22:28–29); им по-библейски запрещают говорить в церкви (1 Кор 14:34–35), а еще Библия требует от них покрывать голову (1 Кор 11:6) и даже предлагает их мужьям многоженство (Исх 21:10).
    Вот почему меня так заинтриговало понятие «библейской женственности». Можно ли извлечь из собрания древних священных текстов – текстов, которые принадлежат к самым разным жанрам и создавались на протяжении тысячелетий в культурах, очень отличных от нашей, – единую связную формулу, объясняющую, как быть женщиной? И верно ли, что все женщины в Писании скроены по одному образцу? Тому же, по которому должна кроить себя я?
    Я из тех людей, кто, встретив на своем пути нечто непонятное и пугающее, бросаются ему навстречу, словно Алиса в кроличью нору. Поэтому мне всегда тяжело сидеть смирно и говорить о погоде. И по этой же причине однажды я проснулась с безумной мыслью, озарившей разом все уголки моего сознания: «А что, если попробовать? Если принять “библейскую женственность” буквально и всерьез?»


    Оказывается, на свете есть издатели, готовые платить за прыжки по кроличьим норам – по крайней мере, пока верят, что твою нору удастся продать читающей публике. Так что 1 октября 2010 года, при поддержке Дэна и целой команды редакторов, я поклялась посвятить год жизни поискам настоящей библейской женственности.
    Для этого мне необходимо было изучить все тексты Писания, касающиеся женщин, и выяснить, как женщины во всем мире понимают эти тексты и применяют их к собственной жизни. Кроме того, я сама должна была принять все библейские учения о женщине и начать, насколько это возможно, исполнять их в повседневной жизни – в том числе и буквально.
    От Ветхого Завета к Новому, от Бытия к Откровению, от кодекса Книги Левит к посланиям апостола Павла. Никакой избирательности – и думать не моги выбирать только то, что нравится! В год библейской женственности мне следовало, среди прочего, вставать до рассвета (Притч 31:15), повиноваться мужу (Кол 3:18), отращивать волосы (1 Кор 11:15), самой шить себе одежду (Притч 31:21–22), научиться готовить (Притч 31:15), покрывать голову во время молитвы (1 Кор 11:5), называть Дэна «господином» (1 Пет 3:5–6), заботиться о бедных (Притч 31:20), взращивать в себе дух кроткий и молчаливый (1 Пет 3:4), а во время менструации считать себя ритуально нечистой (Лев 15:19–33).
    Некоторые практики мне удалось выполнить лишь один раз. Другие я старалась соблюдать весь год. Каждый месяц я сосредотачивалась на определенной добродетели: смирении, усердии, послушании, доблести, красоте, скромности, чистоте, плодородии, повиновении, справедливости, молчании и милосердии.
    Руководством в повседневной жизни на протяжении всего года служили мне «Десять заповедей библейской женщины»:
    1. Во всем повинуйся мужу своему (Быт 3:16; Тит 2:5; 1 Пет 3:1; Еф 5:22; 1 Кор 11:3; Кол 3:18).
    2. Посвяти себя устроению дома своего (Притч 14:1; 31:10–31; 1 Тим 5:14; Тит 2:4–5).
    3. Будь матерью (Быт 1:28; Пс 127:3; 1 Тим 5:14).
    4. Стяжи себе дух кроткий и молчаливый (1 Пет 3:3–4; Тит 2:3–5; 1 Тим 3:11).
    5. Одевайся скромно (Быт 24:65; Втор 22:5; 1 Тим 2:8–10; 1 Пет 3:3).
    6. Покрывай голову во время молитвы (1 Кор 11:3–16).
    7. Не обрезай волосы (1 Кор 11:15).
    8. Не учи в церкви (1 Кор 14:33–35; 1 Тим 2:12).
    9. Не сплетничай (Чис 12:1–10; Притч 26:20; 1 Тим 5:13–14).
    10. Не властвуй над мужчинами (1 Тим 2:12).

    Пожалуй, я приняла свое исследование даже слишком всерьез: по каждому вопросу искала и сравнивала консервативные, либеральные и феминистские комментарии, выясняла, что думают об этом иудеи, католики и протестанты. Разговаривала с современными женщинами, воплощающими в жизнь древние библейские заветы: с женщиной-пастором; с ортодоксальной иудейкой; со второй женой в полигамном браке; с дочерью многодетных родителей; с бабушкой семейства амишей. Я изучила Библию от корки до корки, выписывая и исследуя все сюжеты и изречения, которые могла найти о матерях, дочерях, женах, вдовах, наложницах, царицах, пророчицах и блудницах.
    Пару недель после начала эксперимента я не давала покоя друзьям, бомбардируя их разрозненными фактами о библейской женственности.
    Возьмем, например, Притчи, главу 31 – и возблагодарим женщину за этот древний акростих, который во всех подробностях описывает повседневную жизнь идеальной жены и словно создан для того, чтобы уже три тысячи лет вселять во всех женщин иудеохристианской традиции комплекс неполноценности. Да, хотелось бы мне написать, что перед нами нереалистический архетип, созданный воображением женоненавистников – но, увы, в первой же строке сообщается, что это наставление преподала царю Лемуилу его мать (Притч 31:1).
    Женщина из Притч 31 каждый день поднимается до зари, всем в доме раздает еду, укрепляет мышцы свои, ходит на рынок, приносит домой экзотические продукты, с выгодой ведет собственное дело, одевает мужа и детей, вкладывает деньги в недвижимость, заботится о бедных, делает комплименты мужу, проводит много часов за прялкой, жжет светильник по ночам – а наутро все сначала!
    Вот такую жену, согласно этому наставлению, должен искать себе мужчина! Что-то, мне кажется, мать царя Лемуила не слишком спешила женить сына. (Так и вижу эту еврейскую мамочку – как она, пожимая плечами, говорит с непередаваемым выражением: «Кто найдет добродетельную жену?»).
    Однако по мере того, как с деревьев начали опадать листья и первый день моего эксперимента уходил все дальше в прошлое, все чаще мое внимание привлекал стих Притч 31:25: «Крепость и красота – одежда ее, и весело смотрит она на будущее».
    Я не сомневалась, что в женском отделе универмага «Kohl’s» ни крепости, ни красоты не найдется; но чем больше размышляла над нелепостью взваленной на себя задачи, тем яснее понимала, что единственный выход для меня – весело смотреть в будущее. Странно сказать, но в этом было что-то освобождающее.

Ева, падшая

    Первые пятьдесят три стиха в Библии говорит только Бог. «Да будет свет», – провозглашает Он. Или: «Да произведет земля душу живую». Или еще: «Плодитесь и размножайтесь».
    Лишь в последних стихах второй главы Книги Бытия встречаемся мы с первыми в этой истории человеческими словами:
Вот, это кость от костей моих
и плоть от плоти моей;
она будет называться женою,
ибо взята от мужа

Быт 2:23
    История человека начинается со стихов о любви к женщине.
    Это стихотворение появляется во втором рассказе о творении в Книге Бытия, согласно которому Бог сотворил человека из праха земного, вдунул в него дыхание жизни и поместил в Эдемский сад, чтобы тот дал имена животным. И в ходе этой задачи выясняется, что все животные живут парами – и лишь Адам один. Впервые Творец замечает, что его творению чего-то недостает.
    «Нехорошо человеку быть одному, – говорит Бог. – Сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт 2:18).
    Еврейское слово эзер, «помощник», в других библейских книгах используется применительно к Богу, помогающему людям: Он – помощник сироте (Пс 9:35), помощник и избавитель царя Давида (Пс 70:5), щит и хранитель Израиля (Втор 33:29). В Быт 2 к этому слову прибавлено определение кенегдо, то есть «такой же», «соответственный ему». Итак, как и большинство интересных историй, наша начинается с героя и героини.
    Трудно сказать, долго ли наши главные герои, нагие и не стыдящиеся своей наготы, блаженствовали в раю, прежде чем все рухнуло. В какой-то момент появился злодей – и пообещал людям лучшую жизнь, если они нарушат единственный запрет Создателя и вкусят от таинственного древа познания добра и зла. Плод, «приятный для глаз и вожделенный, потому что дает знание» (Быт 3:6), для героини оказался слишком соблазнительным. Она вкусила от этого плода, затем дала мужу, и он тоже ел. Глаза их немедленно открылись – и в безмятежное доселе человеческое сознание впервые вошли вина и стыд.
    Мужчина обвинял женщину, женщина – змея, но Бог рассудил, что виноваты все трое. В наказание змею пришлось ползать на брюхе в пыли, мужчине – до самой смерти добывать хлеб свой в поте лица, борясь с неподатливой, негостеприимной природой. Что же до женщины – ей в наказание достались родовые муки и скорбь от подчинения мужчинам.
    «К мужу твоему влечение твое, – сказал женщине Бог, – и он будет господствовать над тобою» (Быт 3:16).
    В этих-то мрачных обстоятельствах мужчина дал своей жене имя. Он назвал ее Евой, что означает «жизнь», ибо ей суждено было стать «матерью всех живущих».
    На протяжении столетий западная литература, искусство, философия питали к Еве огромный интерес. На ее обнаженную фигуру мужчина проецировал самые глубинные свои страхи и желания, касающиеся женщин: она оказывалась и соблазнительницей, и матерью, и простодушной дикаркой, и идеальной хозяйкой, и обманщицей, и обманутой. В портале Девы Марии в соборе Нотр-Дам мы видим вырезанную в камне сцену искушения, в которой мастер придал коварному змею женское лицо и груди, сделав его почти зеркальным отражением Евы. Этот мотив, часто повторяющийся в средневековой иконографии, отражает распространенное представление о том, что женщина и только женщина стала источником первородного греха. Ева – своего рода библейская Пандора: она открыла шкатулку и тем навлекла на свой пол нескончаемый позор.
    – Вы – врата диавольские, – поучал христианок богослов Тертуллиан. – Не знаете ли, что каждая из вас – Ева? Приговор Бога, вынесенный полу вашему, действует и по сей день, и по сей день длится ваша вина[7].
    То, что мы читаем в рассказе о Творении, зачастую не меньше, чем о тексте, сообщает о нас самих. И для женщин, выросших в иудеохристианской традиции, очернение Евы имеет поистине ужасные последствия. Отрывок, который мог бы побуждать читателей стремиться к райской близости и взаимной любви, долгие столетия использовался для оправдания подчиненного положения женщины, для доказательства того, что женщина должна оставаться «второсортным» существом вечно – хоть богословы от апостола Павла до Мартина Лютера с неохотой признавали, что для размножения без женщин все-таки не обойтись.
    Итак, хотя бы символически кровь Евы течет в жилах каждой из ее дочерей. Все мы способны давать жизнь; все становимся предметами нереалистичных ожиданий и жестоких проекций мужчин; все мы – павшие, каждую из нас винят и не понимают; и все мы упрямо стремимся принести в мир что-то новое – и, быть может, лучшее.
    В этом смысле Тертуллиан был прав. Каждая из нас – Ева.

Октябрь: смирение
Стать хорошей девочкой

    Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом.
1 Пет 3:3–4
    Задачи на месяц:
    • Воспитывать в себе дух мирный и кроткий, даже во время футбольных матчей (1 Пет 4:3–4).
    • Бросить привычку сплетничать (1 Тим 5:12–13).
    • Взять урок этикета (Притч 11:22).
    • Практиковать созерцательную молитву (Пс 131).
    • Завести «копилку» и бросать в нее деньги каждый раз, когда я веду себя как «сварливая жена» из Книги Притч (Притч 21:19; 19:13; 27:15).
    • За сварливость каяться на крыше дома (Притч 21:9).

    Первой моей ошибкой было начать проект в разгар футбольного сезона. 1 Пет 3:3–4 указывает, что благочестивая женщина должна иметь «дух мирный и кроткий»; однако проведите пять минут к югу от линии Мейсона-Диксона[8] в октябре – и узнаете: нет ровно ничего мирного и кроткого в том, как южанки смотрят футбол!


    Я выросла в великом штате Алабама, о котором журналист Уоррен Сент-Джон писал так: «Худшее место на земле для того, чтобы выработать здоровое отношение к зрелищным видам спорта»[9]. Три важнейших вопроса в Алабаме: «Как вас зовут?», «В какую церковь ходите?» – и: «“Алабама” или “Оберн”?» Так что моя идентичность выглядит так: Рейчел, библейская христианка, не принадлежащая к определенной деноминации, болею за «Алабаму». Что такое футбол – мы с сестрой узнали раньше, чем научились в куклы играть, и с раннего детства подражали маме, которая во время матчей садилась прямо перед телевизором и, по мере того, как на поле накалялись страсти, придвигалась к нему все ближе. В миг, когда нападающий с мячом влетал в конечную зону, вся семья – мама, папа, Аманда и я – скучивались вплотную возле телевизора, и все прыгали и визжали что есть сил, нервно высматривая на поле желтые флаги.
    Теперь все мы переселились в Теннесси, где желтый цвет не в почете; однако каждую субботу после обеда надеваем свои футбольные цвета и собираемся у родителей, в доме чуть дальше по улице, чтобы съесть немыслимое количество жареного мяса и как следует поорать перед телевизором. Это традиция: Дэн, женясь на мне, быть может, не очень понимал, во что ввязывается, но со временем полюбил эти субботы – думаю, в первую очередь благодаря маминому жаркому.
    Подозреваю, открытие, что каждый год в период осеннего равноденствия его жена на три с половиной часа в неделю превращается в буйнопомешанную и что одиннадцать парней, бегающих по футбольному полю в Таскалусе, штат Алабама, могут самым прямым образом повлиять на наш супружеский интим, поначалу застало Дэна врасплох. Но он достойно прошел это испытание, и теперь каждую осень оба мы ждем субботних вечеров в доме у Хелдов: в открытые окна врывается прохладный свежий воздух, запах палой листвы мешается с ароматом жаркого, из телевизора доносится приглушенный шум стадиона. Этот октябрь был для нас особенным: впервые «Алабама» боролась за первенство страны на новеньком 42-дюймовом экране с высоким разрешением!
    – Тяжело мне сейчас придется, – заметила я, когда в день игры мы подходили к родительскому крыльцу и опавшие листья хрустели у нас под ногами.
    – Да ладно, все будет норм! – откликнулся Дэн, не особенно вслушиваясь в мои слова.
    – Для тебя – может быть, – ответила я. – Но женщина с мирным и кротким духом разве станет прыгать и орать перед телевизором? Мне придется все держать в себе! Не кричать: «Судью на мыло!» Не отпускать шуточки про чирлидерш. Не вопить: «Го-о-ол!», когда наши забьют – и уж точно не ругаться, если забьют нам! Как я все это выдержу?
    – Что ж, Рейч, придется пострадать ради Иисуса! – поддразнил меня Дэн.
    Первые несколько игр я вытерпела относительно спокойно: исключением стал черный день, когда «Алабама» продула «бойцовым петухам» из Южной Каролины со счетом 35:21 (и это когда «каролинцев» тренировал Стив Сперриер[10], представляете?).
    Так вышло, что эту игру мы смотрели у моей сестры в Нэшвилле, а после игры пошли в ресторанчик «Rotier’s» – заесть горе бургерами, жареной картошкой и заглушить кантри-музыкой.
    Тяжело мне сейчас придется. Но женщина с мирным и кротким духом разве станет прыгать и орать перед телевизором?
    Помню, чтобы прочесть молитву перед едой, я покрыла голову (в соответствии со своей шестой заповедью: «Покрывай голову во время молитвы»). С этой стороны, пожалуй, разумно было начать проект в октябре, когда куртки и кофты с капюшонами никого не удивляют. Можно соблюдать предписания 1 Кор 11 и в церкви, и перед едой, и никто не сочтет вас фанатичкой, – все просто решат, что вам холодно. То же относится к платкам, вязаным шапкам и шарфам.
    – А разве вам не положено беспрестанно молиться? – поинтересовалась Аманда. И в двадцать шесть лет она оставалась «звездой воскресной школы».
    – Да, может, головной убор вообще не снимать? – подпел ей Дэн.
    – Это я попробую в марте, когда сосредоточусь на скромности, – ответила я. – Или, может быть, когда поеду в Ланкастер.
    Клянусь, я говорила совершенно серьезно! Хотя, кажется, никто не верил, что я это всерьез.
    – Тебе следует соблюдать кашрут, – говорили мне. И еще: – Нужно съездить в монастырь. – И еще: – Найди себе духовного отца и слушайся его во всем. – И еще: – И, конечно, нужно родить, куда же без этого?
    Я не сомневалась, что духовные отцы не предлагают свои услуги кому попало. Что же до «родить» – эту идею сразу отверг Дэн.
    – Мы не будем заводить ребенка ради эксперимента! – твердо сказал он. – Ни за что!
    Но самые громкие голоса шли из моего блога, где я публиковала анонсы своего проекта, а читатели обильно их комментировали.
    – Крутая идея!
    – Да ты просто чокнулась!
    – Черт, как-то тревожно за вас.
    – Вы глумитесь над словом Божьим!
    – Знаете, Эй Джей Джейкобс[11] такое уже делал.
    – Вы, конечно, ненормальная, но творческие люди все такие!
    Вы, возможно, думаете, что три года блогерства развили во мне виртуальные сверхспособности, среди которых ключевое место занимает неуязвимость. Но нет: от чтения комментов самооценка прыгала вверх-вниз, пока меня не одолела морская болезнь. Поток похвал и критики заставил меня усомниться в себе. Следующее, что помню – вторник, десять утра, я забилась под одеяло и рыдаю о том, как тяжко быть писателем! Как видите, творческие люди и правда… гм… слегка неуравновешенны.
    – Мы не будем заводить ребенка ради эксперимента! – твердо сказал Дэн. – Ни за что!
    Однако на то, чтобы предаваться жалости к себе, времени не было. Мой новый «библейский» стиль жизни первым делом привел к изменениям в расписании. Теперь, прежде чем проверять мейл, мне следовало застелить постель, прежде чем лезть в фейсбук – приготовить Дэну завтрак, а прежде чем начинать что-то писать – закончить стирку. Эта попытка соблюдать вторую женскую заповедь («Посвяти себя устроению дома твоего») потребовала серьезной смены приоритетов, и поначалу эти перемены сбивали с толку нас обоих.
    В первое утро, проснувшись от аромата яичницы, Дэн вышел на кухню с тем опасливо-предвкушающим выражением лица, какое бывает у мужчин, когда им кажется, что все слишком уж хорошо – наверняка тут что-то нечисто!
    – Спасибо, милая, – сказал он, выпив второй стакан апельсинового сока. – Давай я помою посуду.
    – Ну нет! Теперь это моя работа!
    Дэн взглянул на меня с сомнением.
    – Уверена?
    – Конечно. Думаешь, женщина из Притч 31 позволила бы мужу мыть посуду? Иди отдыхай, я сама здесь все приберу.
    Дэн вскочил и умчался с восторгом Ральфи Паркера[12], наконец-то получившего свою вожделенную пневматическую винтовку, а я осталась наедине со стопкой грязных тарелок от сегодняшнего завтрака и вчерашнего ужина. Ясно было, что в посудомоечную машину они не влезут.
    В этот миг мне впервые пришло в голову, что год – вообще-то очень долгий срок.


    Дневник Дэна
    15 октября 2010
    Обычно я не прошу Рейчел готовить обед, но прямо сейчас между нами произошел такой разговор:
    Я: Приготовишь мне обед?
    Рейчел: Ага, а ты за меня обработаешь фото для блога.
    Я: Погоди-ка. Ты мне указываешь, что делать?
    Рейчел (с улыбкой): Ну да, как и ты мне.
    Я (с улыбкой): Но ведь ты обещала совсем другое!
    Пауза.
    Рейчел: Хорошо, приготовлю обед, но можно сначала высушу голову? (Она недавно вышла из душа и теперь сидела с полотенцем на волосах.)
    Я (полушутливо): Не знаю, не знаю… Мне казалось, повиноваться мужу надо сразу и без рассуждений.
    И Рейчел встала и пошла готовить мне обед.
    Вау! До начала эксперимента такой разговор был бы просто невозможен!
    Да и сейчас оба понимали, что это не всерьез, но все же теперь мне как-то не по себе. В конце концов, не для того я женился на Рейчел, чтобы было кому готовить мне обед!
    Она как-то говорила, что, если слишком долго держит мокрые волосы под полотенцем, потом не может нормально их уложить…. Пойду скажу ей, чтобы не торопилась и сначала спокойно высушила голову.


    Когда я говорила подругам, что на октябрь запланировала развить в себе дух мирный и кроткий, многие смеялись в ответ. Не обидно – скорее, понимающе и сочувственно. Отчасти потому, что хорошо меня знали, отчасти потому, что многим из нас, воцерковленных девочек, «духом мирным и кротким» в детстве все уши прожужжали. Похоже, Первое послание апостола Петра к христианам Малой Азии многие матери считают лучшим средством против чересчур бойких девчонок, задающих бесконечные вопросы в воскресной школе или гоняющих с мальчишками в футбол.
    «Очень интересно, что у вас получится с духом мирным и кротким! – писала мне одна читательница. – Я тоже пыталась его стяжать, но ничего не вышло. Я слишком громкая, слишком прямолинейная, и по любому вопросу у меня есть свое мнение!»
    Другая писала: «Грустно думать, как многих сильных, ярких, одаренных женщин убедили в том, что эту часть своей личности им следует просто запереть на замок: это, мол, не “кротко” и не “мирно”! Я знаю женщин, которые определенно могли бы изменить к лучшему свою жизнь, а может, и не только свою – но вместо этого “мирно и кротко” сидят на месте».
    А третья добавляла: «Этот стих постоянно вертится у меня в голове, и я чувствую, что никогда не стану достаточно хороша. Может быть, я просто не создана для христианства?»
    Я хорошо их понимала. Дэн – человек спокойный и терпеливый, а вот я, кажется, уже из чрева матери вышла, имея собственное мнение о родах и не стесняясь громко его выражать. Я – дитя информационного века: всегда готова говорить, убеждать, настаивать, спорить. Веду блог. Выступаю. Пишу книги. Или твиты. И время от времени журналисты – или хотя бы опросчики маркетинговых исследований компании Nielsen – в самом деле интересуются моим мнением!
    В поисках руководящих указаний я обратилась к Книге Притч, одному из самых красочных в Писании собранию стихов, речей, поговорок, бытовых зарисовок, многие из которых посвящены женщинам. Внимание Притч к женщинам неудивительно, если вспомнить, что их автором предание называет царя Соломона – а у него было семьсот жен и триста наложниц.
    Среди женских персонажей Книги Притч мы встречаем добродетельную жену, глупую жену, славную жену, жену, позорящую мужа, Премудрость и Глупость. Много раз появляется здесь и так называемая сварливая жена: она, по-видимому, воплощает в себе все противоположное мирному и кроткому духу[13].
    Лучше жить в земле пустынной, чем с женою сварливою и сердитою (Притч 21:19).
    Глупый сын – сокрушение для отца своего, и сварливая жена – сточная труба (Притч 19:13).
    Непрестанная капель в дождливый день и сварливая жена – равны: кто хочет скрыть ее, тот хочет скрыть ветер и масть в правой руке своей, дающую знать о себе (Притч 27:15–16).
    Лучше жить в углу на кровле, нежели со сварливою женою в пространном доме (Притч 21:9)
    Сварливая жена подала мне идею, как избавиться от некоторых не слишком приятных привычек.
    Я решила сделать своего рода копилку. Всякий раз, поймав себя на сварливости, буду класть в копилку пенни – или никель, или дайм, смотря по тяжести проступка[14]. К сварливости я отнесла ругань, жалобы, сплетни, склонность преувеличивать, а также любовь к стебу. О стебе в Библии, конечно, не говорится ничего, но наклонность постоянно высмеивать других я за собой знала и решила добавить ее для ровного счета, еще не зная, что скоро об этом пожалею.


    Эту банку я назвала «Копилкой Сварливости» и решила в конце месяца за каждый цент провести минуту в покаянии на крыше своего дома, подражая тому несчастному из Книги Притч, что готов был бежать от сварливой жены «в угол на кровле».
    За первые же несколько дней кувшин пополнился двадцатью шестью центами и скомканной бумажкой, на которой я вела летопись своих прегрешений:
    6.10.10 – 1 цент. Стебалась над Дэном: мол, ему теперь не житье, а малина.
    7.10.10 – 1 цент. Стебалась над президентом Южной баптистской конвенции, употребившим три формы слова «серьезный» в одном предложении.
    7.10.10 – 1 цент. Пожаловалась, что «Копилка Сварливости» что-то очень быстро наполняется.
    7.10.10 – 1 цент. Пожаловалась на эксперимент в целом.
    8.10.10 – 5 центов. Рвала и метала из-за неприятных комментов в блоге (четыре из пяти проявлений сварливости).
    8.10.10 – 1 цент. Обругала Дэна за то, что не вынес мусор.
    9.10.10 – 1 цент. Смотрела футбол и стебалась над Стивом Сперриером.
    9.10.10 – 1 цент. Ругалась, когда смотрела футбол.
    9.10.10 – 1 цент. Пожаловалась на Дэна, когда он сказал, что ругаться во время футбола – тоже грех сварливости.
    Как видите, я не прочь поныть, а значительная доля отпущенного мне чувства юмора отведена под стеб над ближними. С другой стороны, я почти не сплетничаю – и отлично, ведь как раз этого требует от меня девятая заповедь.
    Сплетни в Писании – серьезное прегрешение: в списке грехов в Рим 1 апостол Павел упоминает «злословие» наравне с «блудом, лукавством, корыстолюбием, злобой» и так далее. В Книге Притч мы также находим суровые обличения сплетен, а значительная часть Первого послания к Тимофею посвящена осуждению злословия среди женщин, игравших ведущую роль в древней эфесской церкви. Чтобы занимать руководящее положение, писал Павел, женщина должна быть «честна, не клеветница, трезва, верна во всем».
    Именно грех сплетничества, или лошон-гара (злословия) стал причиной падения одной из самых могущественных и прославленных женщин в древнем Израиле. Пророчица Мириам, сестра Моисея и духовная руководительница народа, была поражена кожной болезнью вроде псориаза после того, как отпустила несколько ядовитых замечаний о жене Моисея, «эфиоплянке» по имени Сепфора (Чис 12:1–15). Как показывает эта история, сплетни – не обязательно ложь: они могут быть и правдой, однако эта правда произносится с дурными намерениями. Любопытно, что Аарон, брат Мириам, виновный в том же преступлении, наказан не был.
    Как видите, я не прочь поныть, а значительная доля отпущенного мне чувства юмора отведена под стеб над ближними
    Согласно Талмуду, лошон-гара убивает троих: того, кто говорит; того, кто слушает; и того, о ком говорится. Слово «убивает» современному читателю может показаться преувеличением: однако если вспомнить, сколько рушится дружб, карьер, сколько теряется возможностей из-за привычки некоторых женщин сплетничать и чернить друг друга, сильные выражения здесь звучат вполне уместно. Кроме того, всякий раз, подтверждая стереотип о том, что женщины не способны ужиться вместе, мы наносим серьезный побочный ущерб своему полу.
    Тина Фей пишет об этом так: «Вражда между женщинами – третий из непростительных женских грехов, он идет сразу после выкидывания младенцев в мусорные баки и слов “ой, все!”»[15]
    Об этом размышляла я, когда бросала монетку за то, что накануне пересказала не слишком лестную историю об одной своей критикессе… и еще три монетки – за то, что пожаловалась на то, как быстро наполняется копилка. Я твердо решила провести на крыше не больше двух часов; однако, когда в десятидневном прогнозе погоды появилось предсказание на первое ноября, задумалась о том, не взять ли с собой зонтик.

    Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и – безрассудная.
Притч 11:22
    На урок этикета я, разумеется, опоздала.
    Встреча была назначена на 16:30, а когда я ставила свой маленький, но громкий «плимут-акклейм» на стоянку перед шикарным особняком миссис Флоры Мейнард в Ноксвилле, было уже почти пять. Я честно собиралась приехать вовремя, но сначала выезд на шоссе мне перегородил школьный автобус – и пришлось сидеть и смотреть, как детишки из богатых семей расходятся к своим особнякам и репетиторам, а потом я свернула не туда и долго блуждала среди улиц и переулков с речными названиями: Ривер-трейл, Ривер-вью, Ривер-саунд.
    Ох, как мне хотелось в туалет!
    На пороге встретила меня статная женщина средних лет, темноволосая и смуглая, в черном топе, черных брюках и с целым каскадом сверкающих украшений. Ни мое опоздание, ни взмокший и растрепанный вид Флору, кажется, совершенно не смутили. Дом ее выглядел настоящим дворцом: повсюду серванты со сверкающим хрусталем и фарфором и портреты в тяжелых позолоченных рамах, с которых смотрели на меня девушки в белых платьях. По правую руку – просторная столовая, где накрыт стол для пяти перемен блюд. По левую – гостиная: когда я туда заглянула, мне показалось, что на заднем плане должна зазвучать Мэрайя Кэри. Сплошь резные завитушки, шелковые подушки и мягкие пуфики! «Интересно, – подумала я, – где Флора держит своего мужа?»


    – Может быть, хотите сперва посетить женскую комнату и освежиться? – поинтересовалась она с мягким выговором, более уместным для Нэшвилла, чем для Ноксвилла.
    Местного консультанта по этикету я нашла в интернете, решив, что один-два урока хороших манер помогут мне сгладить острые углы в характере и приблизиться к духу мирному и кроткому, о котором пишет апостол Петр. Дипломированного специалиста по этикету в наши дни отыскать не легче, чем духовного отца – вот и мне пришлось совершить двухчасовую поездку в Ноксвилл, где я намеревалась постигать хорошие манеры, искусство накрывать на стол, вести беседу и составлять благодарственные записки, а также тайны делового общения и этикета в одежде. У Флоры были отличные рекомендации и интересная биография: в юности выиграла конкурс красоты, вела прогноз погоды на телевидении, затем стала консультантом по моде и экспертом в благовоспитанности.
    В ванной обнаружилась кушетка – это несколько сбило меня с толку, как и десяток пушистых белых полотенец, аккуратно сложенных на краю раковины. Я не знала, каким из них воспользоваться, так что вытерла руки о юбку.
    «Так держать, Эванс! Ты просто образец хороших манер!»
    В ванной лежала стопка пушистых белых полотенец. Я не знала, каким из них воспользоваться, так что вытерла руки о юбку
    Начали мы с библиотеки, где у Флоры обнаружилось множество книг по этикету, в том числе очаровательные первые издания Эмили Пост или классические труды Летиции Болдридж с дарственной надписью[16]. Я отпускала самоуничижительные шутки – всегда так делаю, когда нервничаю, от мамы научилась; Флора слушала меня молча, с вежливой улыбкой, а затем возвращалась к чтению вслух своих любимых отрывков: «Идеальная беседа – это обмен мыслями, а не состязание в остроумии или красноречии, как полагают многие из тех, кто более всего беспокоится о своих промахах». Или: «Разговор истинной леди отличается четырьмя свойствами: искренностью, скромностью, сочувствием и спокойствием».
    Затем мы перешли в гостиную, где Флора уже накрыла стол на двоих: напротив моего места лежала карточка с моим именем. Передо мной предстали три тарелки, две ложки, пять вилок, четыре ножа, а также бесчисленное множество стекла и хрусталя: стакан для воды, высокий бокал для шампанского, бокал для белого вина, для красного, бокал для шерри… С ума сойти, как эти богачи бухают!
    Флора безмятежно объясняла мне назначение каждого предмета, не забывая напоминать о том, чтобы я держала осанку и подносила еду ко рту, а не наоборот.
    – Знакомы ли вы с ужинами в континентальном стиле? – поинтересовалась она, выставив на стол закуску – крабовые котлетки.
    – Только с бесплатным завтраком в Хэмптон-инн, но, должно быть, вы не об этом.
    На этот раз моя шутка была вознаграждена легким мелодичным смехом; а затем мы перешли к ужину, который Флора приготовила сама, и к непринужденной дружеской беседе.
    В преподавательской манере Флоры особенно понравилось мне то, как она вплетает в «лекцию» исторические факты и истории из жизни. Например, однажды на торжественном приеме один из гостей Элеоноры Рузвельт принял чашу для омовения рук за питье, поднес к губам и начал пить воду. Миссис Рузвельт, и глазом не моргнув, взяла свою чашу и сделала то же самое. В этом, по словам Флоры, заключена самая суть хороших манер.
    – Не так важно во всем следовать правилам, – объясняла она, – как вести себя с достоинством и думать о других прежде, чем о себе.
    После второго бокала шампанского мне стало легче управляться с вилкой и ножом в континентальном стиле: кажется, я больше не напоминала птенца, делающего первую неуклюжую попытку вылететь из гнезда. Еще я научилась правильно складывать на коленях салфетку (углом к столу), отправлять открытки с благодарностью (не позднее чем через неделю после получения подарка) и принимать комплименты (спокойно, с достоинством, без ложной скромности, не отмахиваясь и не споря). К концу вечера сидела прямо, смотрела собеседнице в глаза и принимала комплименты как профи.
    Но стяжала ли я дух мирный и кроткий?
    На этот вопрос мог бы ответить вам водитель грузовика, подрезавший меня на обратном пути. Он обошелся мне в пять центов.

    Освободи меня от робости духа и беспокойства…
    От всякого безрассудства в поведении освободи меня, Господи!
Из Четвертого Духовного Упражнения Гертруды
    Октябрь приближался к концу, багрец и золото на холмах Теннесси сменялись унылой серостью, и мне становилось все яснее, что «Копилка Сварливости» не работает.
    Несомненно, от некоторых дурных привычек я избавилась. Меньше ныла, терпеливее слушала других и научилась элегантно переводить разговор на другую тему, едва доходило до сплетен. Порой мне удавалось провести целый день, не бросив в копилку ни единого цента. Но дух мой не знал покоя.
    На почту продолжали поступать комменты и письма о моем проекте, и я все яснее видела, что культура фейсбука, твиттера и постоянных новостей, требующих постоянной реакции, доводит меня до невроза. От похвал я прыгала до небес, а любые критические комментарии меня злили и вызывали желание защищаться. Люди, которых я даже не знала, обладали огромной властью надо мной: от реплики какого-нибудь «Анона1» или «Папаши из Милуоки» я могла не спать всю ночь. И мне это совершенно не нравилось.
    Мудрецы давным-давно установили, что ключ к безмятежности – владеть собой. «Победить себя важнее, чем выиграть тысячу битв», – говорит Будда. «Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города», – вторит ему Притч 16:32. В нашем мире, все более расколотом, шумном, наполненном бесконечной поверхностной болтовней, способность глубоко мыслить и добиваться своих целей прямо зависит от самоконтроля. Чтобы прочно стоять на земле, нужны крепкие корни.
    Итак, в последней попытке укротить свой не слишком-то мирный дух я решила изучить то, что давно уже собиралась попробовать: созерцательную молитву.
    Евангелики в наше время, как правило, сторонятся мистицизма и благочестивых размышлений: эти занятия кажутся им слишком пассивными, слишком замкнутыми на себе. Они плохо сочетаются с нашим обычным религиозным настроем, энергичным, активным и эгалитарным. Но вот уже год я присматривалась к Епископальной церкви: соблюдала церковный календарь, читала «Общий молитвенник», даже проскальзывала в церковь Святого Матфея в Пепельную среду[17], чтобы получить пепельный крест на лбу – так что мысль о чуть более упорядоченной молитве показалась мне очень привлекательной. Немного почитав о «Lectio Divina» и об «умной молитве», я решила с этого и начать.
    «Lectio Divina», или «Божественное чтение», на самом деле требует умения не столько читать, сколько слушать. Суть этого метода в том, чтобы приближаться к тексту, как к святилищу, и приглашать Бога снизойти в него и обитать в нем. Техники есть разные; но обычно начинают с того, что внимательно читают отрывок из Писания, отмечают в нем все слова и образы, которые заставляют задуматься или волнуют душу. Далее следует молчаливое размышление. Затем читающий перечитывает тот же отрывок еще раз, и еще – сколько пожелает. Некоторые уподобляют этот метод трапезе, на которой читающий наслаждается Словом Божьим: сперва откусывает (чтение), затем пережевывает (размышление), наслаждается вкусом (молитва) и наконец переваривает (созерцание). Смысл в том, чтобы на каждый элемент текста обратить внимание, отделить от остальных и им насладиться.
    Цель «умной молитвы» схожая: успокоить дух, придать ему тишину и глубину, в которой сможет пробудиться истина. При умной молитве молящийся выбирает центральное священное слово или фразу и сосредотачивается на нем. Это слово или несколько слов служат своего рода исходной точкой, якорем, к которому возвращаешься снова и снова, когда что-либо отвлекает тебя от молитвы. Конечная цель – выйти за пределы всех слов, образов, чувств, восприятий и упокоиться в реальности, которая превыше слов. Такую молитву практиковали христиане на протяжении столетий, особенно в Православной Церкви.
    Я решила каждый день в течение недели практиковать созерцательную молитву. В качестве центрального слова я выбрала «мир», для «Lectio Divina» – тексты из Псалтири и Книги Притч. Чтобы сосредоточиться, помогала себе простыми дыхательными упражнениями. Каждую сессию решила завершать медитацией святой Терезы Авильской, знаменитой испанской женщины-мистика, первой женщины, признанной Учителем Церкви:
Пусть ничто не возмущает тебя,
Ничто не тревожит:
Все проходит,
Один Бог не изменяется.
Терпение все превозмогает.
У кого есть Бог, тот ни в чем не терпит недостатка.
Если есть Бог – этого достаточно.

    О Терезе рассказывают: порой она впадала в такой экстаз, что во время мессы поднималась в воздух. Моя задача была скромнее: молиться двадцать минут, не уснуть, не заскучать и не бросить.
    Когда вся семья работает из дома, даже спальня превращается в офис. Стоило мне взяться за дело – тут же начинал разрываться телефон, ноутбук уведомлял звонкой трелью о новых сообщениях, а Дэн стучал в дверь и вежливо сообщал, что для видеосъемки ему срочно нужен куль с сахаром. Однако несколько дней я молилась с переменным успехом… а потом началось нечто очень странное, пожалуй, даже мистическое.
    Вообще я подозревала, что стяжание мирного и кроткого духа – не для меня, что куда больше оно подошло бы какой-нибудь другой женщине, далекой от забот богословских и политических, от желания изменить мир. Но образы и слова, заполнявшие меня каждое утро во время молитвы, были далеки от слабости или пассивности. Напротив: медитация наполняла меня чувством силы, уверенности в себе и непоколебимой решимости.
    Во время молитвы казалось, что ноги мои врастают в землю и образуют корни, тело становится мощным, как ствол, руки простираются, как ветви. С каждой молитвой, с каждой медитацией снова и снова приходил ко мне образ огромного мощного дерева – и я обнаруживала, что сижу прямее, дышу глубже, смотрю смелее.
    Точно не знаю, но предполагаю: быть может, Бог пытался сказать мне, что мягкость и кротость начинаются с силы и уверенности. Дерево и движется, и остается неподвижным: оно сбрасывает листву, ветви его раскачиваются на ветру, но корни прочно держатся за землю. Стяжать дух мирный и кроткий означает не изменить, а укрепить мою личность: стать достаточно сильной и устойчивой, чтобы иметь возможность где-то уступать, где-то смягчаться.
    В воскресной школе нам забыли сказать, что «дух мирный и кроткий», о котором писал апостол Петр – вовсе не исключительно женская добродетель: эта черта проходит через весь Новый Завет как свойственная всем христианам. То же слово – по-гречески praus – использует Иисус в Мф 11:29, говоря о себе: «Кроток и смирен сердцем». Кротость – один из девяти плодов духа (Гал 5:23), а к членам Филиппийской церкви Павел обращался с пожеланием: «Кротость ваша да будет известна всем человекам» (Фил 4:5).
    Дух мирный и кроткий – это вовсе не робость и уступчивость: он связан со спокойствием и самообладанием, особенно перед лицом преследований. Читатели Послания Петра мгновенно узнавали в слове praus то же слово, что использовали, говоря об укрощенном диком жеребце или порывах ветра, перешедших в легкое дуновение.
    «Блаженны praus, – сказал Иисус, – ибо они наследуют землю» (Мф 5:5).

    Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях.
Мф 10:27
    На улице плюс семнадцать и пасмурно – а в моей копилке восемьдесят девять центов. Но, видимо, Бог смилостивился и решил не мучить меня снегом или дождем.
    К этому времени мне уже миллион раз напомнили, что Библия вовсе не требует от сварливых женщин каяться на свое поведение на кровле, и что кровли у ближневосточных домов были плоские, так что на них вполне можно было жить. Но я была тверда: за свои словесные прегрешения я должна покаяться публично.


    Так что первого ноября после обеда Дэн принес лестницу, я забралась на крышу и провела там, в самом безопасном уголке, час и сорок девять минут: зачитывала вслух свои прегрешения, немного практиковалась в созерцательной молитве, наблюдала за компанией бездомных котов на соседней улице.
    Живем мы на узкой улочке в тихом квартале, построенном в 1970-е. За время моего покаяния мимо проехало всего шесть машин, в том числе почтовый грузовичок: женщина-водитель в форме почтовой службы США высунулась из окна и посмотрела на меня без особого интереса.
    – Все в порядке, – заверила я ее. – Я пишу книгу.
    Кажется, она не расслышала. Или, возможно, по три раза на дню видела людей на крышах.
    В этот миг мне пришло в голову: быть может, я не так уж ошиблась, начав год библейской женственности с «духа мирного и кроткого». Это заставило меня встретиться лицом к лицу со своими слабостями и напомнило, что в следующие одиннадцать месяцев мне понадобится сила могучего древа. Я научилась больше слушать и меньше реагировать. Теперь думаю прежде, чем говорить, тщательно подбираю слова и защищаю чужую репутацию, избегая сплетен. Резких перемен во мне не произошло, но я начала относиться к людям внимательнее и бережнее, помня, что все мы слабы, и у каждого время от времени бывают дурные дни.
    Критика продолжалась. Язвительные или грубые комменты по-прежнему меня задевали. Но теперь у меня появились корни.
    Я верила в свой проект. И готова была продолжать. Глупость? Нарциссизм? Ребячество? Может быть: но таковы уж мы, творческие люди.

Девора, воительница

    Слушайте, цари, внимайте, вельможи: я Господу, я пою, бряцаю Господу, Богу Израилеву.
Суд 5:3
    Книга Судей – одна из самых жестоких и тревожных книг Библии: она полна жестоких и кровавых повествований о войнах, разорениях, расчленениях, изнасилованиях и жертвоприношениях детей. Действие этой книги происходит после завоевания Ханаана Иисусом Навином и посвящено сложным взаимоотношениям израильтян с хананеями: постоянные войны, разбойничьи рейды… а впрочем, также культурный обмен, смешанные браки и даже поклонение богам друг друга.
    Недовольный недостатком веры у израильтян, Бог «восставил судей», дабы управлять народом, не имеющим царя (Суд 2:16).
    Одним из этих судей была Девора.
    Как пророчица и судья, Девора обладала полной религиозной, политической, судебной и военной властью над народом Израилевым. По сути, она была абсолютным монархом: во время войны вела в бой войска, а в мирное время разрешала тяжбы, восседая под пальмой на холмах Ефремовых.
    Начинаются проблемы с хананеями – и Девора вызывает к себе воина по имени Варак и приказывает ему организовать оборону колен Израилевых против Сисары, военачальника хананейской армии.
    Варак сомневается.
    – Если пойдешь со мной, я пойду; но если не пойдешь со мной, я не пойду, – отвечает он (Суд 4:8).
    – Пойти пойду с тобою; только не тебе уже будет слава на сем пути, в который ты идешь; но в руки женщины предаст Господь Сисару, – с легкой насмешкой отвечает ему Девора (Суд 4:9).
    Разумеется, под командованием Деворы израильтяне разбивают хананеев наголову, захватывают девятьсот колесниц, а опозоренный Сисара бежит и прячется в шатре женщины по имени Иаиль, муж которой состоит с хананеями в торговом союзе. Однако Иаиль верна Израилю: дождавшись, пока Сисара уснет, она проявляет свой мирный и кроткий дух – пробивает ему голову деревянным колом.
    Так побеждает Израиль – и победу ему приносят две женщины.

Ноябрь: усердие
Марфа, Марфа!

    Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности.
Притч 31:27
    Задачи на месяц:
    • Готовить по «Поваренной книге Марты Стюарт» (Притч 31:15; Тит 2:5).
    • Вести хозяйство по «Энциклопедии домашнего хозяйства Марты Стюарт» (Тит 2:5).
    • Принять гостей (1 Пет 4:9; Евр 13:2).
    • Устроить праздничный ужин в День благодарения (1 Пет 4:9).

    Не помню, упоминала я об этом или нет; но в округе Рей невозможно купить никакого спиртного, даже вина.
    Так что, прочтя в «Поваренной книге Марты Стюарт», что для приготовления «роскошного обворожительного соуса» к тушеным говяжьим ребрышкам требуется целая бутылка «Côtes du Rhône», я встала перед выбором: то ли ехать в соседний округ Гамильтон, в ближайший винный магазин (а это сорок пять минут на машине), то ли перейти к следующему рецепту. Посмотрим, что там… Тушеный кролик в апельсиновом соусе.
    Кролик? Мать честная, а кролика-то я где возьму?!
    По счастью, та версия бёф бургиньон – классического французского блюда, популяризованного в Штатах несравненной Джулией Чайлд[18], – которую я нашла у Марты, законодательству округа Рей не противоречила. Вместо бургундского Марта Стюарт предлагала использовать пол-литра портера «Гиннесс», а его вполне можно купить в ближайшем «Walmart»: наши законодатели не против того, чтобы граждане упивались пивом – главное, не в воскресенье!
    То, что рецепт говяжьего жаркого у Марты оказался сложным, но все же выполнимым – лишь одна из причин, почему я выбрала ее в качестве наставницы в Месяц Домашнего Хозяйства. Христианское предание настаивает на том, что женщина призвана вести дом, современное женское движение горячо с этим спорит; учитывая важность и остроту вопроса, я решила сделаться не менее чем Богиней Домашнего Хозяйства. И потом, как не восхищаться женщиной, которая сколотила себе состояние на рукоделии и яблочных пирогах, попалась на мошенничестве со страховкой, отсидела пять месяцев в тюрьме – и как ни в чем не бывало продолжила готовить суфле и накрывать стол в телепередачах, лишь мимоходом упоминая, что тот или иной способ вязания освоила «в Олдерсоне», словно федеральная тюрьма – это женский клуб?
    К тому же «Поваренную книгу Марты Стюарт» и «Энциклопедию домашнего хозяйства Марты Стюарт» очень приятно читать: они построены как учебники.
    «Эта книга построена и написана как учебное пособие, – пишет Марта в предисловии к “Поваренной книге”, – примерно так же, как вузовский учебный курс по химии, в котором студенту предлагается сначала освоить основы и лишь затем проводить более сложные эксперименты»[19].
    Тот же подход применяет Марта и в «Домашнем хозяйстве». «Раздел “Уборка в доме” рассматривайте как мастер-класс по уборке, – пишет она. – Здесь вы найдете простые и ясные описания методов, позволяющих очистить любую поверхность или предмет в доме. Пять основ еженедельной уборки – вытирание пыли, мытье, подметание, уборка пылесосом, мытье полов – описаны в главе “Еженедельная уборка”, и там же приведены подробные описания инструментов и оборудования, наиболее подходящих для каждой из задач»[20].
    Марта обращалась ко мне серьезно, без снисходительности, но исходила из того, что я ничего не знаю. Многие женщины учатся вести домашнее хозяйство на практике, просто годами наблюдая за тем, как это делают их матери и бабушки. Но не я. Я – вечная ученица, мне требуется книга и карандаш. «Учебник» Марты, полный фотографий, таблиц, сносок и примечаний на полях, для меня выглядел знакомо и успокаивающе. Здесь можно было изучить подробнейшие, пошаговые иллюстрации к тому, как освежевать баранью ногу или начистить серебро, полюбоваться красочными фотографиями разноцветных суповых тарелок или зелени на белоснежном фоне, узнать все о науке отбеливания или секретах выбивания ковров. Есть даже «дополнительный материал» в конце каждой главы – специально для отличниц вроде меня! Все что нужно – немного составного масла туда, немного лимонного сока сюда, и в мгновение ока я превращусь в Джули Пауэлл![21]
    Оставалось лишь надеяться, что я двигаюсь в верном направлении.
    Важность домашнего хозяйства для библейской женственности в ее современном понимании переоценить невозможно. В самых сильных и недвусмысленных выражениях ее пропагандисты утверждают: единственная сфера, в которой женщина воистину способна славить Бога – ее дом. Позиция эта основана не столько на Библии, сколько на идеализированном прославлении постиндустриальной нуклеарной семьи; однако ее защитники приводят в подтверждение своей позиции два текста из Писания.
    Это Притч 31:10–31, где, в числе прочего, прославляются достижения героини в области домашнего хозяйства, и Тит 2:4–5, где Павел призывает пожилых женщин на Крите учить женщин помоложе «любить мужей и детей, быть целомудренными, чистыми, попечительными о доме, добрыми, покорными своим мужьям» (авторский курсив)[22].
    Дороти Паттерсон в 22-й главе «Возрождения библейской мужественности и женственности» заключает из этих двух текстов, что «Бог поручил жене хранить дом – во всех мелочах, вплоть до смены постельного белья, стирки и натирания полов». Амбиции, побуждающие женщину искать себе работу вне дома, по словам Паттерсон, являются разновидностью «злых желаний», прямо ведущих к греху[23].
    Конечно, Марта не идеал святой жизни: но, по крайней мере, от нее не услышишь, что все, кто живет иначе, попадут в ад!
    Деби Перл, автор книги «Создана быть помощницей ему», пишет: «Место молодой матери – в доме, задача – следить за ним, хранить его, заботиться о тех, кто ей доверен. Иные занятия неизбежно ведут к пренебрежению Словом Божьим. Даже если вам удается не повиноваться Богу без видимых дурных последствий, это означает лишь, что Бог долготерпелив… но рано или поздно суд Его грянет»[24].
    «Попросту говоря, никакого христианского феминизма не существует, – пишет Стейси Макдональд в книге под названием “Отчаянные домохозяйки в поисках Бога”. – Либо мы принимаем библейскую модель… либо отвергаем ее, сходим с рельс и летим с утеса вместе с прочими пассажирами вагона»[25].
    Все эти разговоры о суде, проклятии и крушении поезда заставляли меня задаваться вопросом: что бы почувствовали все эти леди, узнав, что я взяла себе в наставницы бывшую заключенную, мечусь по округе как угорелая, каждый раз, выбираясь за пределы собственного округа, закупаюсь вином… и все это, разумеется, ради говяжьих ребрышек!
    Быть может, Марту Стюарт я выбрала себе в проводницы на этом этапе путешествия, потому что чувствовала: ее напор, юмор, уверенность в себе помогут мне сохранить хотя бы малую часть своего «Я» в мире, для меня бесконечно чужом.
    Конечно, Марта не идеал святой жизни: но, по крайней мере, от нее не услышишь, что все, кто живет иначе, попадут в ад!

    Мудрая жена устроит дом свой, а глупая разрушит его своими руками.
Притч 14:1
    Если не считать того, что ужинать мы каждый раз садились в половине десятого, первая неделя кулинарных штудий прошла неплохо. Начала я с супов, поскольку, если верить Марте, «об искусстве повара можно судить по тому, как он готовит суп. Не праздничный стол из нескольких перемен блюд, не сложное суфле – простой суп»[26].


    Я бы не стала так бросаться словом «простой», учитывая, что приготовление супа из курицы по Мартиному рецепту заняло три часа.
    Конечно, в основном по моей вине. Разделать цельную курицу на кусочки, которые можно засунуть в рот – это, знаете ли, довольно серьезная степень близости с собственной едой. К такой интимности я оказалась не готова. Выкручивая и выдергивая из суставов мясистые куриные ноги, я чувствовала себя хищником в саванне. И ни пара резиновых перчаток, ни расстояние вытянутой руки, ни закрытые глаза не помогали забыть, что занимаюсь я не чем иным, как свежеванием и расчленением трупа.
    – Как тебе пастернак? – поинтересовалась я у мужа, едва он сделал первый глоток супа.
    – Нормально.
    – Знаешь, я никогда еще не готовила с пастернаком! Вообще до вчерашнего дня не знала, как он выглядит.
    – Гм.
    – Выглядит он, если тебе интересно, как морковка, страдающая морской болезнью. А курица тебе как?
    – Нормально.
    – Я купила курицу, выращенную в естественных условиях и на органической пище. Чтобы было не так жалко. По крайней мере, она умерла счастливой. А кусочки мяса не слишком мелкие?
    – Не, нормальные.
    – Вкус такой свежий, правда? И запах тоже. Чувствуется, что приготовлено дома, верно?
    – Ага, нормальный вкус.
    – Боже, Дэн, ты можешь сказать что-нибудь кроме «нормально»? Я хочу знать, что ты на самом деле чувствуешь! Скажи правду!
    – Что я чувствую? – повторил Дэн, с таким видом, словно попал в капкан. – К супу?!
    – Я знаю, что ты думаешь на самом деле! Он пресный и водянистый, потому что сварен на воде, а не на бульонном кубике!
    – Ну… может быть, немножко пресноват, но в целом… да нормальный суп! Извини, я не писатель, у меня не такой богатый словарь, как у тебя! Все с ним нормально.
    На этом я от него отстала – главным образом потому, что комплимент богатству словаря все-таки меня порадовал. И потом, было уже десять вечера, а я еще и не начинала мыть посуду, и даже не знала, мыть ее сегодня или отложить на утро. А куриный скелет, как я вдруг сообразила, так и остался лежать на стойке… словом, для споров время было неподходящее.
    К счастью, остальные блюда недели – среди них французские тосты с беконом, латуком и салатом от Марты, теплый салат «Осенний урожай» от Марты и говяжье жаркое от Марты – вызвали с другой стороны стола больший энтузиазм и намного больше прилагательных.
    Довольно скоро обнаружился первый удивительный результат проекта: мне понравилось готовить! Бёф бургиньон я делала четыре часа – и на это время забыла обо всех дедлайнах, неоконченных текстах, неотвеченных письмах на свете! Вся моя энергия, обычно рассеянная, теперь, словно под увеличительным стеклом, сосредоточилась и жарким лучом направилась на одну-единственную задачу. Я резала, шинковала, смешивала, натирала, бланшировала, варила и помешивала, подрумянивала и поджаривала – и, даже если ужин выходил не идеально, наслаждалась процессом.
    Словом, первую неделю домашних подвигов можно было бы назвать вполне успешной, если бы не уборка.
    Может, лексикон у меня и богатый, но все же не хватает слов, чтобы описать, как ненавистно, презренно, невыносимо, нестерпимо, несносно, категорически неприемлемо все, что связано с поддержанием порядка в доме! Готовить мне понравилось, потому что готовка – по сути творчество; но уборка, стирка, чистка и мытье – скорее, бесконечная и безнадежная борьба с разложением. Вымоешь туалет – а назавтра он опять грязный, и этого достаточно, чтобы повергнуть тебя в тяжелый экзистенциальный кризис.
    Не поймите неправильно: мне нравится, когда вокруг чисто. Что бы там ни говорила мама, но мы с Дэном вовсе не «живем в свинарнике». Но всякий раз, когда переполняется корзина для грязного белья, или в холодильнике обнаруживается груда испорченных остатков еды, я вступаю в битву с собой. А если нет настроения для битв – просто сижу и предаюсь унынию.
    Довольно скоро обнаружился первый удивительный результат проекта: мне понравилось готовить!
    За несколько дней «Энциклопедия домашнего хозяйства» превратила мой маленький комплекс в полноценный невроз. Началось все с чек-листов – списков того, что хорошая хозяйка должна делать каждый день, раз в неделю, раз в месяц и раз в квартал. Пожалуй, советы были бы полезными, если бы не открыли мое полное и однозначное ничтожество в этой области. Начав эксперимент, я тут же обнаружила, что большую часть ежедневных задач выполняю хорошо, если делаю их раз в неделю, почти все еженедельные – раз в месяц, почти все ежемесячные – раз в год; а то, что Марта советует делать раз в квартал, не делала никогда в жизни. Да, да, признаюсь как на духу: я никогда не пылесосила заднюю решетку холодильника! Мама права: мы живем в свинарнике.
    Попробовав следовать расписанию Марты и потерпев в этом неудачу, я решила для начала произвести генеральную уборку дома, комната за комнатой, начав с кухни. Ведь, по словам Марты, «от порядка и чистоты в этом помещении более всего зависит благополучие и уют во всем доме»[27].
    Наша кухня особым уютом не отличалась. Семь лет назад, когда мы купили дом, я много говорила о том, что хорошо бы, мол, выкинуть старые деревянные шкафы и горчично-желтую стойку, заменить их чем-нибудь поновее и поэлегантнее – но в конце концов привыкла готовить в пещере, благо в этой пещере милостью Божьей имелась газовая плита. Однако стойки мне не хватало, и я сделала к ней несколько дополнений: в их числе шаткий складной столик, детская парта и чудовищная с виду подставка для микроволновки, которую отдал нам один миссионер на пенсии – если это вам о чем-нибудь говорит.
    Если верить Марте, «важен не размер помещения, а то, как вы его используете». Большую часть стойки у меня занимали крупы и разный кухонный инвентарь, а в шкафах царил такой хаос, что найти там крышку для банки мог бы только опытный археолог. Очевидно, я использовала кухонное пространство не самым эффективным образом – и эту проблему следовало решить прежде, чем браться за бёф бургиньон.
    Так что я вытащила все – тарелки, чашки, кастрюли, сковородки, крышки, горшки, противни, чашки, стаканы, разделочные доски, мерные чашки, утятницы и фритюрницы – составила все это грудами на полу в столовой, а сама села посреди пустой кухни и размышляла часа два, пока не поняла, как здесь все должно быть устроено.
    Когда мы были маленькими, время от времени этим занималась мама. Ставила кассету с Кэрол Кинг, опустошала на кухне все шкафы и ящики, мыла и драила каждый уголок, распевая во все горло, что земля уходит из-под ног, а небо падает, падает, падает. Мы с Амандой пристраивались где-нибудь между кастрюль и сковородок и завороженно за этим наблюдали.
    – Кто боится беспорядка, у того порядка не будет! – перекрикивая музыку, громко объясняла мама.
    Отличный принцип: став взрослее, я поняла, что он применим не только к уборке, но и к самым разным вещам, от дружбы до веры. Иной раз просто необходимо распахнуть все дверцы, все вывалить наружу, перебрать, хорошенько вычистить – и начать заново.
    Разумеется, когда ты не в состоянии войны с собственной кухней, готовить куда веселее. Неприятно признавать, но те шестнадцать часов, что я посвятила генеральной уборке кухни, стали одним из самых ценных моментов проекта. Эта задача требовала творческого мышления, нестандартных решений, смелости и неутомимости – и заставила меня пересмотреть прежнее неприязненно-высокомерное отношение к домашнему хозяйству. Я вдруг поняла, что только невежество и неуверенность в себе заставляли меня смотреть на домохозяек свысока.
    Теперь же я преисполнилась такой уверенности в себе, что решилась на дело невиданное и неслыханное: позвонила маме и торжественно пригласила всю семью к нам на День благодарения.


    Брат Лаврентий, француз, искал спасения от житейских бурь XVII века в монашестве и постригся в кармелитском монастыре в Париже. Из-за недостатка образования его отправили работать на кухню. Впрочем, выполняя самые прозаические поручения аббата, брат Лаврентий скоро завоевал среди собратьев-монахов авторитет и даже славу: таково было заразительное, неиссякаемое мирное и радостное настроение, которое он сохранял и среди самой тяжелой работы. После его смерти монахи собрали несколько изречений, рассуждений и бесед, от него оставшихся, в книгу, ставшую классическим христианским текстом: «Практика присутствия Божьего».
    – Время работы, – объяснял брат Лаврентий, – для меня не отличается от времени молитвы, и в шуме и громе кухни, когда несколько человек разом обращаются ко мне и хотят разного, я ощущаю рядом Бога в такой же великой безмятежности, как когда преклоняю колени перед благословенным причастием[28].
    Для брата Лаврентия присутствие Бога пронизывало собою все: и горшки и сковородки в кухонной раковине, и воду и мыло, которыми их мыли. Все свои мелкие земные труды он совершал в вере, с желанием выразить в них любовь к Богу и стремление жить в непрестанном поклонении Ему. «Ради любви Божьей, – говорил он, – мне и соломинку с земли поднять достаточно»[29].
    Почитав брата Лаврентия, я решила подойти к домашним обязанностям более вдумчиво и сознательно: прислушиваться к каждому ритмичному движению веника, ощущать, как течет по пальцам вода, когда чищу картошку, наслаждаться сочетанием разноцветных овощей, зелени и сыра на разделочной доске. Так я и делала – и чувствовала при этом то же, что и во время созерцательной молитвы: ощущение, что мои корни растут и углубляются в землю, что я становлюсь сильнее и крепче стою на земле. Работая вдумчиво, я успевала сделать меньше, но при этом ощущала, что делаю больше.
    Есть ощущение, что в движении библейской женственности многие чувствуют: работа по дому в нашей культуре беспросветно игнорируется, и именно на их плечах лежит задача восстановить святость домашнего очага. Это благородная цель, вполне достойная верующих. Однако в попытках восславить и утвердить присутствие Бога в нашем доме следует опасаться возвеличивания домашней работы превыше всех прочих и тем более утверждений, что для женщин присутствие Божье каким-то образом ограничено этой сферой.
    Верно, Бог – Бог тарелок и сковородок; но еще он – Бог станков, и компьютеров, и холстов, и классных комнат, и офисов. Мир и радость – удел не той женщины, что выберет себе «правильное» занятие, но той, что находит Бога в любом занятии, что ищет присутствия Бога в каждом углу.
    Как гласят знаменитые строки Элизабет Баррет Браунинг:
Земля полна блаженствами небес,
И каждый куст, являя Бога нам,
Неопалимою купиной полыхает,
Но обувь свою снимет только тот,
Кому дар видеть дан,
Все остальные лишь рассядутся вокруг
И обдирают ягоды.

    Вера – не в том, чтобы найти правильный куст. Она в том, чтобы снять обувь свою.

    Будьте страннолюбивы друг ко другу без ропота.
1 Пет 4:9
    Хорошо, что с «Копилкой Сварливости» я покончила к концу октября. Иначе, как пить дать, к восьмому ноября копилка бы переполнилась!
    До этого дня единственным свидетелем моих кулинарных потуг оставался Дэн. Но это казалось мне «небиблейским»: я помнила, что Писание очень высоко ставит добродетель гостеприимства. Так что восьмого ноября мы пригласили к себе на тарталетки семью Фальцоне. Дейна как раз объявила, что забеременела в третий раз, и вполне уместно было собраться вместе и это отпраздновать.
    Рецепт тарталеток я нашла в ноябрьском издании «Жизни по Марте Стюарт», и звучал он достаточно просто: гигантские макароны-«ракушки» нафаршировать мелко нарезанным сыром рикотта, итальянским цикорием радиккьо и пармской ветчиной прошутто, запечь в томатной пасте домашнего приготовления или (о, счастье!) покупной, сверху покрыть маслом, моцареллой и пармезаном – и подать на стол с хлебом и салатом. К черту холестерин – по крайней мере, с этим я справлюсь!
    Уже на полпути к продуктовому мне вдруг пришло в голову, что угощать итальянцев итальянской едой – возможно, не очень хорошая идея. А вдруг у Фальцоне есть… ну, знаете, свои представления о том, как такое готовить? Как будто этого недостаточно, я решила заодно прикупить все ингредиенты для говяжьего жаркого из поваренной книги; в результате в магазин я явилась со списком на трех страницах мелким шрифтом, где, среди прочего, значились лук чиполлини, шампиньоны «кремини», слоеный бекон и хрен обыкновенный. С хреном мне повезло, но остальные три ингредиента оказались совершенно недоступны для жителей округа Рей.
    Вот на этом хотелось бы остановиться поподробнее. Знаете ли вы, что Марта Стюарт ненавидит американскую глубинку?
    Ну, может, я погорячилась. Не совсем ненавидит. Но деревенщина из Теннесси со списком ингредиентов, половину из которых невозможно найти в радиусе полусотни километров от дома, в этот миг чувствует себя полной деревенщиной. И что предлагает Марта для таких случаев? «Спросите у вашего мясника», – пишет она. Или: «Поговорите с вашим рыботорговцем». «Навестите ваш азиатский рынок». «Загляните в ближайший магазин деликатесов».
    Хочу смиренно напомнить Марте: не у каждой из нас есть личный мясник, рыботорговец и так далее, с которым можно «поговорить».
    Правда, есть у списка экзотических покупок и свои светлые стороны. Когда входишь в «Walmart» или «BI–LO» и выкладываешь список запросов, от которых продавцы начинают чесать в затылках, ощущаешь себя почти что высшим существом. Стоит небрежно спросить: «А есть у вас руккола и лисички?» – и все понимают, что ты сибарит первого разряда, которому и еду-то приходится доставлять из Чаттануги или из Атланты. Признаюсь, когда продавец воззрился на приобретенный мною хрен и спросил: «Вы что, в самом деле собираетесь это есть?» – я ощутила некое порочное наслаждение.
    – Его мелко-мелко шинкуют и кладут в жаркое, – объяснила я с таким видом, как будто в самом деле знаю, что делаю.
    Но по-настоящему всех озадачил лук чиполлини. Начала я с «Walmart»: там знакомая продавщица Эмбер позвала ко мне менеджера торгового зала, а тот управляющего – но о чиполлини никто из них и не слыхивал. Следующее, что помню – плотная толпа продавцов, менеджеров, товароведов и собратьев-покупателей, обступив меня посреди овощного отдела, с живым интересом изучает мой список и высказывает разные гипотезы.
    – Ничего страшного, правда! – объяснила я, несколько смущенная таким вниманием к своей персоне, менеджеру торгового зала. – Это рецепт Марты Стюарт, а она в каждый рецепт добавляет что-нибудь такое, чего нигде не достать.
    Менеджер торгового зала, лет сорока, широкоплечий, со светлыми волосами до плеч и густым выговором Восточного Теннесси, принял это объяснение как должное.
    – Точно! – подтвердил он. – У нее там всегда какая-то хрень ненормальная, просто чтобы мы задолбались ее искать!
    Задолбались? Верно подмечено.
    К шести вечера я закончила готовить прошутто, радиккьо, лук и чеснок и начала класть начинку в «ракушки». Тони, Дейну и девочек мы ждали к половине седьмого. Я еще не вымыла ванную и туалет – с тем же успехом можно было бы выйти к гостям голышом! Так что я принялась громко шарить по кухонным шкафам, греметь кастрюлями и сковородками и испускать долгие протяжные вздохи в надежде привлечь Дэна на кухню и услышать от него вопрос, не надо ли чем помочь. В былое время я бы просто его позвала: но сейчас оба мы ради проекта старались придерживаться традиционных ролей, а традиционное понимание библейской женственности предполагает, что мужчине на кухне не место. Однако часы тикали, банка томатной пасты никак не открывалась, и меня охватило отчаяние.
    – Ох, как же мне тяжко! – вскричала я.
    Не прошло и минуты, как из-за угла появился Дэн.
    – Эй, предполагается, что ты все это будешь делать сама! Ради проекта, помнишь?
    Я принялась громко шарить по кухонным шкафам, греметь кастрюлями и испускать долгие протяжные вздохи в надежде привлечь Дэна на кухню и услышать от него вопрос, не надо ли чем помочь…
    Я прекрасно знала, что Дэн не издевается. Он серьезно хочет помочь проекту. Такой уж он человек, мой Дэн.
    – Да ты издеваешься! – взвыла я.
    – Милая, ты же знаешь, это неправда. Я был бы счастлив тебе помочь.
    – Так предложи помощь сам!
    – А что, так можно?
    – РАЗУМЕЕТСЯ, можно! Нигде не написано, что муж не имеет права предложить помощь жене, если ей тяжко!
    – А, ну хорошо. Что мне делать?
    Мне вдруг стало не по себе. Да, мне нужна была помощь Дэна – и сочувствие; но сейчас я ощутила, что манипулирую им, что вешаю на него вину и это не идет на пользу ни проекту, ни нашим отношениям.
    – Просто позвони Тони и Дейне и попроси, чтобы пришли к семи. С остальным я справлюсь.
    После этого я уткнулась ему в грудь и зарыдала, оставляя на белой рубашке две черные дорожки туши. Иногда после тяжелой недели, разбирая белье для стирки, я нахожу на белых рубашках Дэна такие дорожки – и вспоминаю, почему вышла за него замуж.
    Тони и Дейна пришли ровно к семи, когда соус кипел, а «ракушки» уже подрумянились. Дейна – она любезно принесла с собой яблочный пирог – невинно спросила, как повлиял проект на мое повседневное расписание. Этот вопрос, вместе с ноющими ногами, испортил мне настроение на весь остаток вечера. Но гости, кажется, остались довольны.