Беллини

Беллини

Аннотация

    Книга написана директором музея Винченцо Беллини в городе Катания — Франческо Пастурой, ученым, досконально изучившим творчество великого композитора, влюбленным в его музыку. Автор тонко раскрывает гениальную одаренность Беллини, завоевавшего мировую славу своими операми: «Сомнамбула», «Норма». «Пуритане», которые и по сей день остаются вершинами оперного искусства.

Оглавление




    Моим дорогим родителям, которые научили меня любить Беллини, моему учителю Антонио Саваста, который научил меня понимать его, всем моим ученикам, чтобы они могли полюбить и понять его как человека и как художника

I
КАТАНИЯ, 1767-1801

    В ноябре 1767 года в Катанию приехал Винченцо Тобиа Никола Беллини. Ему шел двадцать восьмой год, он был родом из селения Торричелла, что в области Абруцци в Центральной Италии. Теперь уже трудно определить, что привело его сюда. Скорее всего он оказался здесь в качестве маэстро чембало[1] вместе с какой-нибудь небольшой труппой, которая давала оперные спектакли в крупнейших городах Бурбонского королевства. Винченцо Тобиа и в самом деле был хорошим музыкантом. Образование он получил в Неаполитанской консерватории, куда поступил в 1755 году. Его занятиями руководили Карло Котумаччи, Джузеппе Доль и, похоже, Николо Порпора[2]. Спустя десять лет, окончив консерваторию, юноша показал приобретенные знания, сочинив ораторию на стихи Метастазио[3].
    Неизвестно также, почему Винченцо Тобиа Никола Беллини решил обосноваться именно в Катании. Не исключено, однако, что оказавшись здесь в то время, когда завершалось восстановление города, целиком разрушенного при извержении Этны в 1669 году и землетрясении в 1693 году, он надеялся, что с возрождением Катании у него появится возможность получить работу.
    Определенно известно только, что он сразу же нашел помощь и покровительство щедрого мецената дона Ипьяцио Патернó-Кастелло, князя Вискари, человека хорошо образованного, немало сделавшего для культурного и художественного воскрешения Катании. Князь взял Беллини к себе на службу в качестве капельмейстера и поручил ему музыкальное образование внука, наследника титула, а также подготовку спектаклей, которые из года в год шли в небольшом театре при княжеском дворце.
    Через два года, когда положение Винченцо Тобиа в Катании упрочилось, он решил обзавестись семьей. Теперь он уже был в состоянии содержать ее должным образом, поскольку его работа — сочинение месс, ораторий, мотетов и другой духовной и светской музыки — оплачивалась неплохо. Кроме обязанностей композитора, у него были и другие — он играл на органе в разных церквах и преподавал музыку во многих колледжах. Церковные иерархи, аристократы и простые прихожане чтили его за библейскую строгость нравов.
    28 ноября 1769 года Беллини женился на Микеле Бурци. С этого дня и берет начало история семьи Беллини в Катании. От этого брака родилось пятеро детей. Первенец, Розарио, появился на свет в 1778 году. За ним последовали Карло, Паскуале, Анна и Агата. Старшего сына — прежде всего, конечно, из-за его природной склонности к музыке — отец обучал своей профессии, и тот оказался единственным из детей, кто унаследовал его дело и впоследствии помогал ему в работе. А ее становилось все больше, так же, как все ощутимее росли с годами нужды обширной семьи.
    В конце столетия — когда именно, неизвестно — Винченцо Тобиа остался вдовцом. Многочисленные служебные обязанности и пятеро детей, за которыми он не мог присматривать сам, вынудили его обвенчаться второй раз, что он и сделал в 1796 году, взяв в жены Маттеу Коньята. От второго брака детей у него не было.
    Первым покинул родное гнездо, чтобы построить собственное, Розарио. Со временем и остальные дети Винченцо Тобиа обзавелись семьями. Старый Винченцо, чья жизнь теперь тихо шла к закату, перебрался с женой в скромный дом в переулке Святой Барбары.

    Розарио выбрал себе в супруги Агату, дочь бухгалтера Кармело Ферлито и домашней хозяйки Джузеппы Гристальди. У Агаты было два брата, семья ее была довольно состоятельной.
    Розарио старался следовать по пути отца. Он тоже играл на органе в главных церквах Катании, тоже давал уроки музыки, писал мессы, псалмы, мотеты и другие духовные сочинения. Видимо, отец всеми силами помогал сыну занять его место, а сам ограничивался лишь заработком на самые необходимые для себя и жены расходы. Для этого было достаточно преподавания в колледжах и частных уроков. Кроме того, он получал пожизненную пенсию, назначенную князем Вискари.
    Розарио Беллини и Агата Ферлито обвенчались 17 января 1801 года и поселились в одной из квартир в прекрасном палаццо Гравина, балконы которого выходят на виа делла Корса. Однако вход для жильцов был с площади Сан-Франческо, напротив внушительной громады церкви деи Минори Конвентуали.
    Квартира была довольно большой. Три просторные комнаты выходили окнами на юг, остальные — на противоположную сторону, отсюда видны были руины древнегреческого театра, а чуть подальше — одеон[4], единственное сохранившееся в веках внушительное свидетельство музыкальности катанийцев. В ночь со 2 на 3 ноября 1801 года в этой квартире родился первенец Розарио и Агаты Беллини — белокурый, розовощекий мальчик, получивший имя деда — Винченцо.

    Мне жаль, но приходится спорить со стариками, что сидя в тени пальм в городском парке, передают новым поколениям все те легенды, из которых катанийцы сложили о Беллини настоящий миф. И все-таки я должен утверждать, что рождение его не было отмечено каким-либо необыкновенным предзнаменованием — не появлялись в ту сырую ноябрьскую ночь на небе кометы, не доносились из подземелья древнегреческого театра нежнейшие хоры и даже не зазвонили сами собой все колокола и не зазвучали органы в десятках церквей Катании.
    Ни один документ того времени не фиксирует что-либо подобное. И мы вынуждены, к сожалению, отказаться от всех этих красивых вымыслов, созданных поэтической фантазией народа, поскольку они не имеют никакого отношения к действительности. А действительность была совсем иной, правда, не менее прекрасной, но слагалась она из самых обыкновенных, причем весьма благоприятных событий.
    Винченцо Беллини родился, как все нормальные дети, ровно через девять с половиной месяцев после свадьбы родителей. На следующий день он был крещен и получил имена Винченцо, Сальваторе, Кармело и Франческо. Крестным отцом его стал старший брат матери Франческо Ферлито. И в тот момент младенец Винченцо Беллини был лишь новым катанийцем, который на одну единицу увеличил численность городского населения.

II
СЫН ДОНА РОЗАРИО БЕЛЛИНИ

    Беллини был не просто чудо-ребенком. Он оказался тем редким существом, кто с течением времени сохраняет, развивает и дополняет исключительные способности, которые проявились у него, едва лишь он как-то начал выражать свои мысли. И в этом кроется главная причина, почему детство и отрочество катанийского музыканта окружены ореолом легенд, а многие биографы, пытавшиеся описать ранний период его жизни, оказались в плену различных: «Рассказывают, что…» — или увязли в зыбучих песках всевозможных: «В мое время вспоминали, будто…»
    Сейчас уже практически невозможно предельно достоверно воссоздать детство Беллини: не сохранилось ни документов, ни свидетельств очевидцев. Более того, даже сведения, которые в свое время были получены от близких или знакомых музыканта, думается, весьма неточны. Те, кто сообщал их, и те, кто записывал, очевидно, не могли не придать какого-то особого значения событиям и эпизодам из жизни этого необыкновенного ребенка, поскольку на их воспоминания падал отсвет гениальности Беллини.
    При такой неопределенности единственная путеводная нить, которой нам остается следовать, это рукопись неизвестного мемуариста, хранящаяся в Музее Беллини. В ней автору (очевидно, что это был родственник или друг музыканта) удалось извлечь из вороха легенд подлинную историю детства, отрочества и юности Беллини и рассказать обо всем с непосредственностью человека, помнящего события, свидетелем которых он был. Именно эта непосредственность и побуждает меня придерживаться фактов, сообщенных неизвестным автором.
    В отличие от выспренней манеры повествования, когда самым обычным вещам придается некое исключительное значение, этот автор о тех же самых событиях говорит дружески и просто, правильно определяя их даты и место в жизни Беллини.

    Первые признаки музыкальности маленького Винченцо проявились, когда ребенку был всего годик. Природе здесь помогала окружающая обстановка. Мальчик родился в семье, где музыка была главным занятием, а чембало — рабочим инструментом. Отец, помимо того, что был церковным органистом, зарабатывал деньги уроками, а также сочинением музыки. В сознании ребенка слова сплетались с музыкальными звуками, и по мере его развития — а это началось тоже очень рано — он научился различать их, отдавая предпочтение музыке, к которой явно испытывал особое влечение.
    Любимым занятием годовалого Винченцо было подражать отцу, когда тот отбивал такт, стуча по руке свернутым в трубочку листом бумаги. Очевидно, у ребенка пробуждалось чувство ритма, и внешние обстоятельства помогали ему в этом. Вокальные упражнения, которые он слышал дома и которым тоже подражал, не в меньшей степени влияли на его природные способности, развивая их. Уже в полтора года малыш начинал напевать какую-нибудь арию Фиораванти[5] и с помощью отца, который аккомпанировал на чембало, уверенно доводил ее до конца.
    Ничего необыкновенного во всем этом нет. Тут следует видеть лишь не совсем обычное, слишком раннее проявление одаренности — проявление, которое может в иных случаях с годами ослабеть или даже совсем исчезнуть. Но у маленького Винченцо оно усиливалось, причем настолько, что отец решил отдать его учиться грамоте и другим предметам уже в два года. А о музыкальных занятиях он позаботился сам.
    Понять, что в этом рассказе преувеличение, а что правда, было бы возможно, если бы имелись сведения, какие знания получал ребенок, вверенный хорошим преподавателям, в основном священникам и; очевидно, друзьям и ученикам дона Розарио. Но нам известно только, что музыке крохотного ученика обучали «скорее практически, нежели теоретически по той причине, что он еще не совсем хорошо умел читать». Хотя он не был сведущ в теории, но в три года уже играл на фортепиано. Должно быть, благодаря хорошей практике малыш и смог понять, каким образом ноты и ритм, обозначенные на бумаге, превращаются в мелодию.
    Очень скоро, однако, ранние проявления музыкальности стали еще заметнее. В связи с этим стоит припомнить знаменитый эпизод, который с большими или меньшими преувеличениями приводят все биографы Беллини, а у неизвестного мемуариста он выглядит милым и незначительным фактом.
    В Катании существовала традиция, когда во время некоторых особо значительных церковных праздников музыканты — и профессионалы, и любители — безвозмездно участвовали в вечерних богослужениях. Однажды небольшим оркестром дирижировал дед Беллини, а внук стоял рядом. Исполнялась красивая музыка, и ребенок, возможно, уже слышал ее на репетиции. Мелодия привела его в такой восторг, что мальчик захотел сам управлять ансамблем и во время исполнения громко потребовал, чтобы дед уступил ему свое место, и тот вынужден был отдать мальчику свернутый в трубочку лист бумаги, которым указывал темп. Старик хотел, видимо, лишь успокоить ребенка, но тот, поднявшись на скамеечку, начал управлять оркестром таким точным жестом и с таким превосходным чувством ритма, что изумил всех, особенно монаха-органиста.
    Это было не только первое проявление музыкальности Винченцо Беллини на публике, но и раннее утверждение его живого и волевого характера, начавшего формироваться также очень быстро — того самого характера, который не всегда верно понимало большинство его биографов, который неизменно оставался кошмаром для либреттистов, импресарио и издателей, который смущал и тревожил друзей.
    «Ему было чуть больше пяти лет, а он уже великолепно играл на рояле», — сообщает неизвестный мемуарист. Конечно, это были результаты упорных занятий инструментом под руководством отца. Но ребенку, несомненно, помогали и его исключительные природные способности, а главное — необычайно тонкий слух и превосходная музыкальная память: он способен был различать и легко запоминать на слух мелодию и аккомпанемент, мог легко читать ноты с листа. Особенность эту отмечает и неизвестный автор, рассказывая о том, как маленький Винченцо часто слушал бродячих шарманщиков и записывал их мелодии, в которых жила душа родного края.

    Винченцо было шесть лет, когда он сочинил свой «опус номер один» — тот самый «Gallus cantavit», который так распаляет воображение всех биографов композитора. Одни называют это произведение мотетом, другие кантатой… К сожалению, известно лишь название. И все же, зная обычаи того времени, нетрудно представить, каким было это сочинение шестилетнего Беллини. Маленький Винченцо написал, по-видимому, несколько вокализов специально, как указывает неизвестный мемуарист, для одного священника, ученика своего отца — дона Инноченцо Фурчи, и очень возможно, что тот сам же исполнил в соборе сочиненную для него музыку.
    Это был первый успех Винченцо Беллини как композитора. Успех, который принес ему известность в родном городе. Дон Розарио Беллини точно так же, как полвека назад это сделал Леопольд Моцарт, мог воскликнуть: «С каждым днем господь бог все больше проявляет свою милость к этому ребенку!»

    Вокализы «Gallus cantavit» положили начало композиторской деятельности Винченцо Беллини, потому что за этими «нечаянными» нотными листками (неизвестно, был ли это первый опыт сочинения музыки, но бесспорно, что это было первое публично исполненное произведение) последовали другие сочинения, причем все духовные. Анонимный автор пишет, что в следующем, 1807 году, «Tantum ergo» Беллини для тенора, органа и кларнета был исполнен в канун рождества в церкви отцов Минорити и имел такой успех, что его решили повторить 30 декабря в храме Святой Троицы.
    На первых порах композиторскими занятиями Винченцо руководил отец. Дедушка пока ограничивался лишь тем, что слушал опусы внука, выражая удовлетворение, но не проявляя желания помочь ему. Своим третьим сочинением Винченцо все же сумел настолько удивить и деда, что тот, прослушав его, не мог скрыть изумления, и у него даже вырвалось обещание: «Будешь хорошо учиться, стану заниматься с тобой три раза в неделю!» Это условие «Будешь хорошо учиться…» относилось, конечно же, не к занятиям музыкой, а ко всяким школьным предметам, которыми маленький Беллини был чрезмерно перегружен. Чем обернулось все это, неизвестно. Но если дедушка, восхищаясь музыкальным талантом внука, был вынужден поставить такое условие, то никак нельзя поклясться, что школьные успехи мальчика были блистательными.
    Конечно, дедушка сдержал обещание, так как известно, что к первым сочинениям Винченцо прибавилось множество других. В период с 1808 по 1815 год, то есть в возрасте от семи до четырнадцати лет, список произведений маленького композитора, составленный, разумеется, случайными биографами, содержит бесчисленное множество разного рода месс, три «Salve regina», «Compieta», еще одно «Tantum ergo» и несколько арий на итальянском языке и на катанийском диалекте.
    К сожалению, ни один из этих первых опусов не дошел до нас. И те немногие юношеские наброски, которые хранятся в Музее Беллини, мы не можем отнести к раннему периоду его творчества. А вот недавнее открытие авторской рукописи, содержащей несколько небольших духовных мелодий, предназначенных для смешанного богослужения, которое в Катании в страстную пятницу было обращено к страданиям, истязаниям и смерти Иисуса Христа, смогло внести какую-то ясность.
    Предание гласит, что эти песнопения на библейские тексты, переложенные в стихи Метастазио, сочинены четырнадцатилетним Беллини по просьбе одной благочестивой синьоры, которая пожелала, чтобы они были исполнены в церкви отцов Крочифери. Определенно известно и другое — некий падре Корсаро, органист этой церкви, переехавший затем в Мессину, увез их с собой и исполнял там каждую страстную пятницу, причем традиция эта сохранялась до конца прошлого столетия.
    Это девять небольших арий, в которых чувствуется, что рука четырнадцатилетнего композитора довольно свободно владеет техникой, хотя и предельно простой, а мелодическая линия представляет собой идеальное воплощение неаполитанского вокального стиля XVIII века, который Винченцо освоил благодаря занятиям с дедом. Этот достойный внимания цикл небольших арий, в сущности, завершает самый начальный период творчества молодого композитора.
    О Беллини-ребенке, как и о всех детях этого возраста, можно сказать немногое. Мы знаем, что он развивался очень быстро, был живым, резвым, порой шаловливым, порой задумчивым. Озорничал иной раз так, что даже вынуждал деда при всех кричать на него, как это было, например, в одном Колледже за городом, где старый дон Винченцо вел занятия. Иногда он брал с собой и внука. Однажды малыш на минуту отлучился и вернулся мокрый, как курица. Оказывается, он с друзьями развлекался: они обливали друг друга водой из ведра.
    Бывал Винченцо и молчаливым — надолго уединялся в какой-нибудь комнате или часами сидел на развалинах древнегреческого театра. Ничего плохого в этом нет. Такая смена настроения присуща всем детям. Но что особенно отличало Винченцо от сверстников, так это удивительная доброта, которая побуждала его помогать всем страждущим. Однажды, увидев на улице плачущую женщину, которую стражник вел в участок, он бросился наперерез и потребовал, чтобы ее освободили. В другой раз Винченцо увидел на улице мокнущих под сильным дождем двух маленьких детей. Он привел их домой, помог обсушиться, накормил, велел дать им одежду, чтобы они не мерзли, и, узнав, что дети — сироты, хотел навсегда оставить их у себя. Все это эпизоды, в которых ясно видна истинная душа Беллини.
    Как и все катанийцы, Винченцо с раннего детства был большим шутником, в том смысле, что ему нравилось сделать что-нибудь необычайное, чтобы всех изумить. Как-то он затеял спор с приятелями, уверяя, что сможет играть на органе в церкви святого Николо. Это был знаменитый орган, построенный Донато Дель Пиано, — такой огромный, что катанийцы всегда считали игру на нем едва ли не подвигом, должно быть, потому, что на инструменте было пять клавиатур и несметное множество труб. Маленький Беллини часто стоял возле органа, по всей вероятности, слушая игру отца, и поэтому хорошо знал, как управлять регистрами и механизмами. Уверенный в себе, он заявил своим сомневающимся товарищам:
    — Спорим на сладкое, что я смогу играть на нем…
    Ребята поспорили, отправились в огромную церковь и попросили у прислужника позволения подняться к органу. Прислужник, конечно, знал Винченцо, поскольку видел, как тот не раз приходил сюда вместе с отцом или дедом. Он пустил ребят и даже взялся надувать мехи, пока Винченцо колдовал за органом, словно фокусник перед публикой. И хотя мальчик не доставал ногами до педалей — скамья, на которой он сидел, была слишком высокой, — он тоном заговорщика объявил друзьям, что сможет играть одновременно и на боковой и на центральной клавиатуре, прикасаясь к органу лишь руками. Попятно, что, зная механизм, соединявший клавиатуры, он без труда мог удивить наивных спорщиков.
    Шутка с органом не только удалась, но имела и неожиданное продолжение. Служители церкви, услышав, что инструментом управляет чья-то опытная рука, поинтересовались, кто же это. Прислужник объяснил, что играет мальчик, который специально пришел, чтобы поупражняться на органе. И служители, поднявшись наверх, с изумлением увидели маленького Винченцо, который демонстрировал свое мастерство восхищенным приятелям.

    Совсем другой характер носит эпизод, связанный с сочинением песенки «Маленькая бабочка», единственного произведения отроческого периода, которое дошло до нас.
    Семья Беллини перебралась из палаццо Гравипа в дом на соседней виа Сант-Агостино. Семейство разрасталось. У Винченцо появилось много братьев и сестер — Кармело, Франческо, Микела, Джузеппа, Марио и Мария. Семерых детей растить было нелегко. Дону Розарио Беллини, сколько работы он ни брал, все равно не хватало средств, чтобы прокормить столько ртов. Кое-как сводя концы с концами, он экономил на всем, пришлось переехать и в более дешевую квартиру. К каждодневной работе органиста и композитора дон Розарио добавил переписку нот (тут ему помогала жена). Он по-прежнему давал уроки музыки.
    В этой нелегкой жизни, полной трудностей и лишений, единственным его утешением был Винченцо, его первенец, который словно освещал своей живостью и очарованием весь дом и так часто радовал родных успехами в музыке. Мальчик был центром внимания всей семьи, представляя собой едва ли не полную противоположность другим детям. Дон Розарио только о нем и говорил в церквах, где играл на органе, и в домах, куда приходил давать уроки.
    На соседней виа Полити жила состоятельная семья, которая пригласила дона Розарио заниматься музыкой с самой младшей из своих детей — Мариеттой. Это была живая, умная и очень привлекательная девочка, наделенная типично сицилийской красотой — овальное лицо, смуглая кожа, чернейшие глаза и волосы. Мариетта очень любила музыку, но, как все дети, не очень старательно занималась ею. Доброму учителю не оставалось ничего другого (что, впрочем, он делал и во всех иных случаях), как приводить пример достойный подражания — своего сына Винченцо, который в таком же возрасте делал поразительные успехи, заставляя говорить о себе весь город.
    Частые разговоры о мальчике, которые девочка и ее родители слышали и от других людей, заинтересовали их, и в конце концов они попросили дона Розарио привести к ним Винченцо, чтобы он показал свое искусство и вызвал бы у Мариетты желание не отставать от него.
    С самого раннего детства Беллини выделялся обликом и манерами, благодаря которым сразу же покорял всех, с кем знакомился. В то время, к которому относится наш рассказ, он был высокого роста — гораздо выше, чем обычно бывают дети в двенадцать лет, — и при этом хорошо сложен. Белокурые волосы, голубые глаза и нежно-розовый цвет лица придавали ему поистине ангельский облик, который сразу же вызывал живейшее расположение к нему. Он очень понравился родителям девочки, особенно когда к его изящным манерам добавилось искусство пианиста и композитора. Винченцо сумел покорить взрослых, но прежде всего Мариетту, с которой быстро подружился.
    Дети виделись каждый день, музицировали и забавлялись веселыми играми. Среди игрушек у девочки было несколько терракотовых кукол, которых Винченцо и Мариетта особенно любили, потому что с их помощью они разыгрывали различные сценки из прочитанных книг или воспроизводили события, о каких говорилось на уроках в школе.
    Как-то раз Винченцо предложил своей маленькой подруге разыграть нечто подобное тому, что он, должно быть, видел в домашнем театре во дворце князя Вискари — что-то похожее на спектакль со стихами, музыкой и пением. Но для этого нужна была крохотная сцена, какая-нибудь простенькая пьеса и стихи. Дети будут водить кукол и говорить за них. Ну а музыка — о ней они тоже позаботятся сами — Винченцо сочинит ее, а Мариетта споет.
    Затея эта очень понравилась девочке, и она взялась уговорить отца построить ей маленький театр и упросить старшего брата написать коротенькую пьесу для ее кукол. И то, и другое она получила, должно быть, потому, что ей ни в чем невозможно было отказать. Винченцо взял стихи домой и, ничего не сказав ни отцу, ни деду, сочинил на них изящную песенку. Потом втайне от всех дети начали репетировать свой спектакль.
    Тот, кто сообщает этот эпизод из детства Беллини — один палермский друг, которому музыкант сам рассказал о нем, — ничего не говорит о сюжете кукольного представления, да он и не интересует нас. Нам известно главное — в какой-то момент по ходу действия героиня, которую наделила своим нежным голосом Мариетта, — должна была спеть песенку, обращенную к бабочке. Девочка уговаривала бабочку позволить поймать себя, взамен обещала наградить поцелуем, накормить и поселить в красивом хрустальном домике, где та сможет жить без всяких забот. А потом ее подарят одному «живому и резвому» белокурому мальчику. Вот такую песенку сочинил Винченцо и принялся учить свою маленькую подругу, как ее надо исполнять.
    Но как-то на одной из последних репетиций их застал за этим занятием отец Мариетты. Винченцо стремглав убежал из гостиной. Ему было неудобно, ведь он обучал девочку тому, что не имело никакого отношения к урокам, которые ей задавал, добрый дон Розарио и которые сын его должен был помогать учить. Мариетта открыла отцу их тайну и спела песенку о бабочке, причем петь ей пришлось одной, потому что смущенный Винченцо ни за что не соглашался вернуться и аккомпанировать.
    Это происшествие вызвало радостное удивление родителей, особенно дона Розарио, для которого оно было полной неожиданностью. Представление комедии, разрешенное родительской властью, прошло при полном сборе обоих семейств и имело шумный успех. Наверное, это были самые первые аплодисменты, полученные Беллини за музыку для театра.

    Период с 1813 по 1818 год не оставил никаких заметных следов в старых катанийских хрониках. И немногие сведения, имеющиеся у неизвестного мемуариста, лишь подтверждают будничность и однообразие этих пяти лет жизни Винченцо. И все же следует считать прошедшие годы плодотворными, потому что мальчик не переставал заниматься музыкой под руководством деда и продолжал все более уверенно сочинять ее. В эти годы юный Винченцо, уже с шести лет получивший местную известность, по-прежнему вызывал живейший интерес всего города. Повсюду только и разговоров было, что о нем. Этот чудо-ребенок оправдывал надежды, которые подавал прежде. Известность Винченцо теперь превратилась в популярность. Она росла и благодаря его манерам, которые неизменно вызывали самое искреннее расположение к нему. А твердость его характера рождала всеобщее уважение. Кончилось тем, что к этому «феномену» стали относиться вполне серьезно, как к профессионалу — он все чаще получал заказы на сочинение музыки, а вместе с ними и первые гонорары, не забывая, однако, при этом пополнять свое образование.
    Первые светские сочинения Беллини мог написать как раз в то время, когда его как молодого композитора начали приглашать в аристократические дома, там устраивались музыкальные вечера и приемы, где были небольшие театры вроде того, что построил князь Бискари, или же просто собирался возле хорошего рояля тесный круг дилетантов — вокалистов и инструменталистов. Самый юный среди молодых людей, посещавших эти дома, Винченцо бывал на многих подобных собраниях, импровизируя за роялем или управляя небольшими ансамблями с предельной серьезностью, с какой всегда брался за любое дело, что говорило не только о профессиональной, но и о художественной чуткости растущего композитора.
    Не тогда ли сочинил он свои ранние произведения для солирующих инструментов и маленького оркестра или же небольшую Симфонию ре мажор для скрипок, кларнетов, валторны и контрабаса? Никто не может определенно утверждать это. Но, изучив рукописи Беллини, его почерк, сорт бумаги и то, как она разлинована от руки, а также подпись, я все же рискнул бы сказать — да, они созданы именно в это время. С большей уверенностью можно утверждать, что другие сочинения для солистов и различных инструментов — «Сцена и ария Цереры», «Тебе, о великий и вечный господь», «И прижимая тебя к своему сердцу», а также терцет «Мирные тени», который мог быть эпиталамой для трех голосов, — написаны в Катании между 1815 и 1818 годами и были исполнены в салонах Бискари, Каркачи, Манганелли, Ребурдопе, Тригона, Алесси и во многих других домах, принадлежащих самым известным родам катанийской аристократии.
    На пороге юности Беллини оказался в растерянности, какую выбрать профессию. Неизвестный мемуарист говорит, что молодой человек с усердием посещал медицинскую школу при Катанийском университете. И на вопрос родителей, зачем он теряет там время, Винченцо якобы отвечал: «Чтобы приобрести профессию…»
    Однако не следует думать, будто он хотел совсем отказаться от музыки и посвятить себя науке. Беллини — городской врач! Такого никто не мог себе представить и, думается, даже он сам. А занятия медициной объясняются не минутной растерянностью, но непродолжительным кризисом, который он пережил, полагая, что его мечтам и высоким художественным устремлениям суждено угаснуть в родном городе, даже не выйдя за пределы его, потому что большая семья не только не могла поддерживать юношу, чтобы он завершил музыкальное образование, но и сама нуждалась в его помощи — ведь он был старшим из детей. Вот почему Винченцо и пришлось учиться в Катании — чтобы получить профессию.
    Однако неизвестный мемуарист не оставляет нам времени задуматься, насколько искренним был интерес Винченцо к медицине, так как сразу же добавляет, что гораздо большее влечение он испытывал к музыке. И настал день, когда молодой человек, должно быть, преодолев робость, прямо попросил своих близких: «Отправьте меня в Неаполь!»
    Просьба Винченцо лучше любого долгого повествования свидетельствует, что в доме Беллини разговор об этом возникал уже не раз — нужно послать Винченцо в Музыкальный колледж[6] в Неаполь, в тот самый, где учился дед. Возможно, первым, кто подумал о том, что многообещающему юноше необходимо дать музыкальное образование, был именно он — дед Винченцо, видевший свое продолжение во внуке, который носил его имя и напоминал ему о теперь уже таком далеком детстве в Абруцци и о надеждах, какими всегда полна молодость.
    Винченцо, несомненно, заслуживал самой серьезной поддержки, и дед решил целиком посвятить себя его обучению. Он даже велел внуку переселиться к нему, чтобы тот был поближе, так как собирался передать ему все свои знания и опыт. Так начался наиболее плодотворный период творческой деятельности Беллини в Катании. С шестнадцати до семнадцати лет он сочинил три мессы для четырех голосов с оркестром, две «Salve Regina» для хора и солиста, несколько «Tantum ergo» для солиста или вокального ансамбля и ряд других произведений, авторство которых не подтверждено или же они не сохранились. Многие из сочинений, дошедших до нас, помечены 1818 годом. Завершаются они «Laus Deo»[7], и на обложке имеется подпись: «Винченцо Беллини Ферлито» или «Винченцо Беллини 2-й», чтобы можно было отличить молодого музыканта от старого.
    А дед, помогая советами и наблюдая за постоянными успехами внука, уже не сомневался, что из его потомков Винченцо достойнее всех может продолжить музыкальные традиции семьи — лучше, чем его сын Розарио и другие внуки — Кармело и Марио, которые тоже начали заниматься музыкой.
    В Катании только и разговоров было, что о «сыне дона Розарио Беллини». Знать распахнула перед ним двери богатых, в стиле барокко, дворцов, приняв его в свой круг. Духовенство все чаще поручало юноше сочинение музыки для различных церковных служб, и прихожане, заполнявшие церкви, могли насладиться прекрасными мелодиями, которые сочинял Винченцо. «А музыку эту, — обычно завершают свой рассказ старые катанийские рапсоды, — ему напевал по ночам ангел…»
    Успехи юноши становились все более очевидными, известность его росла, и все больше людей советовали старому Беллини и дону Розарио отправить Винченцо учиться в большой город ради блестящего будущего. Но отец и дед не нуждались в советах. Они нуждались в деньгах. Где взять средства на содержание мальчика в другом городе, если семья и без того едва сводит концы с концами?
    Возможно, они не раз обращались к городским властям с просьбой помочь, как это бывало прежде со студентами, которых посылали обучаться живописи и скульптуре, и выделить Винченцо стипендию. В муниципалитет входили многие аристократы, очень высоко ценившие талант молодого Винченцо. Но просьбу его они не могли удовлетворить. Начиная с 1812 года уровень жизни в городе катастрофически падал, а после землетрясения 1818 года, нанесшего Катании и окрестным селениям огромный урон, здесь, можно сказать, царила нищета. Время было совсем не подходящее для того, чтобы власти города могли щедрой рукой раздавать стипендии.
    Наверное, именно тогда Винченцо, потеряв надежду, и задумал сменить профессию. Однако как раз в этот критический момент, когда, казалось, надеяться уже не на что, и подоспела помощь от одной знатной дамы, которая не могла не поддаться очарованию Беллини.

    Согласно новому административному делению Королевства Обеих Сицилий, установленному в 1817 году, территория острова была разделена на ряд провинций, и во главе каждой был поставлен губернатор, которому помогали секретарь и провинциальный советник. Катания стала столицей одной из семи провинций, и губернатором ее король назначил Стефано Нотарбартоло, герцога Сам-мартино и Монтальбо. Герцог поспешил приехать в Катанию вместе с женой герцогиней Элеонорой. Катанийская знать встретила их с подобающими званию и рангу почестями. И должно быть, на одном из многочисленных приемов во дворце князя Бискари Манганелли или Каркачи, они и познакомились с молодым музыкантом, который предоставил герцогу и его супруге случай восхититься юным талантом, — новые властители Катании аплодировали ему.
    С этой первой встречи началась искренняя и сердечная дружба, связавшая Беллини с герцогом Саммартино и его семьей. Очень возможно, что, посещая его катанийскую резиденцию, Винченцо познакомился там и с братом герцогини — герцогом Энрико, флейтистом-любителем. Молодые люди сблизились, что, однако, не мешало Беллини отмечать все ошибки, какие допускал в своей игре неопытный флейтист. Серьезные взбучки, которые устраивал молодой учитель, нередко вызывали взрыв негодования его ученика, и тот даже насмешливо коверкал фамилию своего критика, называя его Бруттини (от слова «урод»).
    Спустя семнадцать лет Беллини вспомнит об этом в письме, в котором сообщит о том, что посвящает свою оперу «Беатриче ди Тенда» герцогине Элеоноре — своей «покровительнице» за «огромнейшую поддержку, благодаря которой стали возможны мои занятия в Неаполе». Эти слова свидетельствуют о материнской заботе, с какой герцогиня Саммартино отнеслась к талантливому молодому человеку, заслуживающему помощи.
    Герцогиня обратилась с настойчивой просьбой к мужу, и тот порекомендовал Винченцо подать ему, губернатору провинции Катания, прошение о предоставлении стипендии, дабы помочь семье Беллини в расходах, необходимых для обучения их сына в Неаполитанской консерватории. То, чего не удавалось добиться в течение многих лет, решилось в несколько дней.

    И Винченцо подал прошение. Оно написано чужой рукой, но подпись подлинная — «Винченцо Беллини и Ферлито, проситель» — подпись с претензией на каллиграфию, начертанная довольно твердо. Документ этот составляет три с половиной рукописных страницы, и в нем отражены черты характера молодого Беллини — искренность, чувство собственного достоинства, сдержанность. Здесь нет привычных оборотов, цель которых достичь желаемого с помощью намеков, нет и попыток сыграть на чувствах того, кому адресовано прошение. Напротив, в строгой, без прикрас форме коротко изложена вся жизнь «просителя» — что он сделал, какое впечатление производил на публику своими сочинениями, чего хотел бы — завершения музыкального образования, но семья не в силах помочь ему, поэтому он просит о скромной стипендии от городской общины с обязательством отблагодарить родной город и «когда достигнет успехов, оправдать ожидания публики». Последнее сказано не ради эффектного финала. У нас будет еще случай убедиться в том, что Беллини серьезно отнесся к своему обязательству.
    Сдержанный тон молодого просителя показывает, что он обращается не просто к влиятельному человеку, а к представителю короля, чтобы тот мог рассмотреть вопрос и решить его положительно, как это бывало прежде в подобных случаях, когда речь шла о молодых катанийцах, посланных учиться изящным искусствам в Неаполь или Палермо.
    Ответа пришлось ждать недолго. Губернатор отправил этот документ мэру города князю Пардо, сопроводив запиской, в которой просил отнестись к нему со вниманием. Катанийский муниципалитет собрался во дворце мэрии 5 мая 1819 года. Мэр прочитал присутствующим прошение, которое «Винченцо Беллини и Ферлито» адресовал губернатору, и заметил, что у герцога нет возражений. А когда он спросил Совет, «следует ли определить Винченцо Беллини стипендию для того, чтобы тот мог отправиться в Неаполь учиться музыке», все единодушно ответили «да».
    «Муниципалитет, — говорится в официальном документе, — которому известны заслуги деда и усердие отца в преподавании музыки, наблюдая гениальность и живость просителя, убежден, что для города будет честью пойти навстречу похвальному желанию Беллини…» И назначил ему годовую стипендию в 36 унций (точнее — 459 лир) сроком на четыре года. Взамен тот, чья просьба удовлетворяется, обязан спустя год после начала занятий посылать каждый семестр «пробу пера» с заверением учителей, что «он занимается музыкой»… и с квитанцией об уплате за учебу — на тот случай, если по окончании консерватории он не останется в Катании. Тогда он обязан будет возвратить «сумму, которую получил». Катанийцы не возражали против отъезда Беллини, но хотели удержать его в родном городе.
    Под документом, принятым на заседании, стоят подписи самых влиятельных аристократов и буржуа Катании. Утвердив разрешение на стипендию, двенадцать синьоров не только помогли «достойному и нуждающемуся» горожанину, но открыли Винченцо Беллини дверь в историю.

    Отъезд в Неаполь был назначен на 3 июня. Оставался месяц для сборов в Музыкальный колледж, в котором молодой человек должен был поступить как ученик-стипендиат. Винченцо, советуясь с дедом, выбирал из своих сочинений наиболее значительные, какие могли бы дать будущим учителям представление о его таланте композитора. Конечно, это дед посоветовал Беллини повезти в Неаполь две мессы для четырех голосов и оркестра, два «Tantum ergo», Симфонию ре мажор и каватину «Тебе, о великий и вечный господь», которая похожа на сцену из оперы. Дед и внук были уверены, что этих сочинений вполне достаточно для того, чтобы молодого человека приняли на один из последних курсов в класс композиции.
    Многие знатные семьи снабдили Винченцо рекомендательными письмами к своим родственникам и друзьям, живущим в Неаполе. Сам герцог Саммартино рекомендовал своего протеже герцогу Нойя, директору Музыкального колледжа, а также министру внутренних дел генералу Назелли.
    По мере того, как приближался день отъезда, Беллини все чаще наносил прощальные визиты. Сначала знакомым, потом друзьям и, наконец, родственникам. Грустные визиты и для того, кто уезжал, и для тех, кто оставался, потому что поездка за Мессинский пролив считалась в те времена очень важным событием.
    Следуя традиции, Винченцо Беллини в том же году подарил своему городу «Pange lingua» — для торжественной процессии в страстную пятницу: печальную мелодию, которая начинается плачем и. завершается взрывом отчаяния; мелодия эта удивительным образом напоминает вторую тему последней части «Аппассионаты» Бетховена[8]. Старые катанийцы и в наши дни, слушая ее в церкви Колледжата, где по традиции она исполняется каждый год, с волнением говорят: «Это последнее прости, которое оставил нам Беллини».

    Он вышел из дома, когда солнце, уже поднявшись над восточным бастионом города, начало освещать высокие фасады дворцов. Но виа Корса еще была окутана голубоватой полутьмой. Беллини последний раз попрощался с матерью, кивнул сестренкам, чьи кудрявые головы высовывались из-за горшков с базиликом на балконе, и пошел своей дорогой. Он миновал дом, в котором родился, свернул на площадь Сан-Франческо, бросил последний взгляд на темный силуэт церкви и вышел на дорогу Крочифери. Он проделал тот же путь, что и в раннем детстве, когда его несли крестить, и, возможно, его сопровождали сейчас те же самые люди — отец, дед, два дяди — Винченцо и Франческо Ферлито, а также шестнадцатилетний брат Кармело.
    На площади Кармине Винченцо сел в дилижанс, который направлялся в Мессину. Там Беллини остановится у дона Филиппо Гуеррера, родственника отца, пока не представится возможность — запланированная или случайная — сесть на парусник, идущий в Неаполь. Летом лучше ехать морем. По суше пришлось бы добираться целую вечность, не говоря уже о трудностях путешествия по Калабрии. Похоже, до Мессины Винченцо проводил кто-то из близких — одни говорят, что отец, другие утверждают — дед. Точно неизвестно, да это и неважно. Анонимный мемуарист сообщает только, что в доме дяди Гуеррера Винченцо пробыл шесть дней, сумев восхитить многие местные семьи игрой на фортепиано и своими импровизациями, о которых сохранились весьма неопределенные сведения. Из Мессины он уехал 14 июня на паруснике и спустя четыре дня прибыл в Неаполь.

III
ПОСТУПЛЕНИЕ В ПРОСЛАВЛЕННУЮ ШКОЛУ

    Распорядившись в 1808 году слить две неаполитанские консерватории «Санта-Мария ди Лорето» и «Пьета деи Туркини», король Обеих Сицилий Жозеф Бонапарт определил и место для нового учебного заведения, которое он пожелал назвать Королевским музыкальным колледжем, — монастырь Сан-Себастиано. И Колледж принял имя святого.
    Монастырь занимал обширное здание. Самое высокое крыло его было трехэтажным, и на каждом из этажей размещалась определенная группа учеников: на первом — старшие, на втором — средние, на третьем — младшие. Учебные классы находились в другом крыле. В центре здания, как бы соединяя обе его части на уровне второго этажа, была капелла. В старых консерваториях прежде учились, как правило, подкидыши или дети бедняков, которых сюда брали из милости и обучали музыке, чтобы дать профессию. Теперь же принимали детей только после строгого отбора в зависимости от музыкальных способностей. Обучение в Колледже было платным, и лишь самые одаренные — и то по особому конкурсу — получали право учиться бесплатно. Занятия велись круглый год. С 1817 года директором Колледжа был Джованни Карафа, герцог Нойя, устроитель королевских спектаклей и зрелищ. Прибыв в Неаполь, Беллини сразу же представился ему и вручил письмо герцога Саммартино. Но директор никого не мог принять в Колледж без согласия художественного руководителя, а им был Никола Дзингарелли[9], известный как своим трудным характером, так и музыкальными успехами.

    Дзингарелли было уже 67 лет, но молодой Беллини увидел перед собой человека, прямого, как шпага, крепкого, словно дуб. Из-под сдвинутых бровей на него пронзительно смотрели колючие глаза. Это был цербер — никто не знал, как подойти к нему, как заставить его хотя бы чуть-чуть раздвинуть брови, смягчить твердый взгляд.
    За строгий и неподкупный нрав его уважал сам бурбонский король, его любили те из учеников, кому удавалось понять маэстро. Потому что, если вникнуть, за внешней суровостью можно было обнаружить сердце художника, отцовское сердце, любящее воспитанников. Но сам Дзингарелли всегда старался скрывать эти чувства, считая их слабостью.
    Дзингарелли сопровождали двое мужчин. Один из них — высокий старик с лицом цвета слоновой кости и белоснежными волосами, с задумчивым взглядом, мягкой и доброй улыбкой. Это был Джакомо Тритто[10], знаменитый контрапунктист, ученик Контумаччи, о котором Винченцо рассказывал дед в Катании. Другой человек был тоже преклонных лет, однако с румянцем на щеках, добродушный и веселый, и его жизнерадостный смех еще больше располагал к нему и вызывал доверие. Это был Джованни Фурно. Винченцо Беллини скромно опустил голову перед этими тремя светочами прославленной школы и вручил им свои сочинения, написанные в Катании, чтобы те могли судить о нем.
    Решения пришлось ждать долго. Сколько точно, неизвестно, но каждый час казался нетерпеливому Беллини годом. Он очень рассчитывал на свои сочинения. Был убежден, что они не только распахнут перед ним двери знаменитой неаполитанской школы, но его обязательно примут, и не в первый класс, а в продвинутый. Наконец стало известно решение — спокойное, точное, безоговорочное. Молодой катаниец обладает талантом, это несомненно, но он должен пройти учебу с самого начала.
    В первое мгновение это решение было для Беллини подобно холодному душу. Но вскоре он убедился, что оно справедливо. Молодой человек учился у деда, который передал ему знания, приобретенные в этом же Колледже полвека назад, и старик не учитывал (да и как он мог это сделать?) всего нового, что появилось за то время в технике композиции.
    В сочинениях, которые Беллини привез с собой из Катании, речь юноши была выражена словами, взятыми из лексикона старца. Поэтому необходимо было обрести иную форму, изучить новое направление в музыкальной науке и прежде всего в гармонии, а затем и в контрапункте. Молодой катаниец обнаруживает умение владеть мелодией, значит, можно не сомневаться, что он быстро освоит все новое, чего ему не хватает.
    На этих условиях он был принят в Королевский музыкальный колледж — с оплатой за обучение — и определен в отделение старших, которым руководил Джованни Фурно, а маэстрино (маленьким учителем), иными словами — репетитором, ему назначили Карло Конти[11], лучшего ученика школы. О том, что Беллини был доволен своим положением, он сам сообщил в письме, которое отправил дяде Гуеррера в Мессину и которое начиналось словами: «Мои желания удовлетворены полностью».

    Беллини написал это письмо после того, как пробыл в Колледже уже более месяца и, конечно, уже освоился с повой жизнью, совсем не похожей на прежнюю. Теперь его день был расписан по часам и минутам, и расписание это соблюдалось строго.
    Винченцо никогда прежде не был ни в каком Колледже, а тут внезапно оказался в необычной обстановке уже восемнадцатилетним юношей, с устоявшимися привычками. Не исключено, что ему поначалу было трудно, но, видимо, он быстро приспособился ко всему новому ради достижения своей цели. К тому же можно предположить, что жизнь в непривычной среде имела и свои привлекательные стороны, тем более что его окружало теперь столько сверстников.
    Среди самых близких его товарищей был Франческо Флоримо[12]. Родом из Калабрии, он тоже говорил на сицилийском диалекте. Наверное, поначалу именно это и привлекало к нему Винченцо. Как хорошо встретить вдали от дома человека, с которым можно поговорить на родном наречии!
    Беллини был на год моложе Флоримо, но тот выглядел гораздо взрослее. Катаниец был, несмотря на высокий рост, более непосредственным и ребячливым, нежели серьезный калабриец. Один — сама живость и пылкость, другой — само спокойствие и рассудительность. Речь одного была взволнованной, экспансивной, другой говорил сентенциями. Короче, это были сердце и ум, нашедшие общий язык не только в прямом смысле слова, хотя, как это обычно бывает в подобной ситуации, они не всегда понимали друг друга.
    Флоримо был для Беллини путеводителем по Королевскому музыкальному колледжу, своего рода ходячей энциклопедией. Каждый человек со своим характером, история здания, любое событие были запечатлены в железной памяти Флоримо, словно в огромном фолианте, содержащем сведения не только о настоящем, но и о прошлом Колледжа, о всех его преподавателях и учениках.
    Самой важной фигурой после Дзингарелли считался в Колледже, несомненно, падре ректор, на которого по статусу была возложена забота не только о душе воспитанников, но прежде всего о соблюдении дисциплины. Ему помогали в этом его заместитель и шесть «префектов порядка» — по два на каждое отделение — тоже священники, проживавшие в Колледже.
    Дон Дженнаро Ламбиазе был ректором, можно сказать sui generis[13] — всего в нем было в избытке: телосложение крупное, голос могучий, слова извергались изо рта, словно лава. Но, по существу, он был человеком добрым, как и все «вулканические» натуры. Один недостаток у него имелся — политический. Он был легитимистом, что по тем временам означало — фанатическим приверженцем Бурбонов. Именно за это он и поплатился в период военной оккупации Юга Италии французами. Его отстранили от должности ректора консерватории «Пьетá деи Туркини» и отправили в государственную тюрьму «с кандалами на ногах». После реставрации монархии дона Дженнаро Ламбиазе с почетом возвратили на его место ректора уже в новом Колледже, объединившем две неаполитанские консерватории. И первый официальный визит Беллини следовало нанести именно ректору, причем он скоро будет иметь случай убедиться, как много значит его покровительство.
    Винченцо подружился с талантливыми воспитанниками Колледжа — Николой Форназини из Бари, Франческо Стабиле из Потенцы и братьями Риччи — Луиджи[14] и Федерико[15], неаполитанцами. Братья, особенно Луиджи, были живыми, озорными, точь-в-точь — уличные мальчишки.
    Из недавних выпускников Колледжа с особым восхищением говорили о Франческо Саверио Меркаданте[16] из Апулии, чья первая опера «Апофеоз Геракла» была поставлена в театре Сан-Карло как раз в январе этого, 1819 года, а теперь, еще не покинув Колледж, молодой композитор работал над другой оперой, для театра Нуово. На Меркаданте возлагали большие надежды.
    Винченцо с уважением, даже с восхищением смотрел на товарищей, которые ушли намного вперед в освоении музыкальной науки, и к этим чувствам примешивалась также некоторая горечь. Если бы он, начавший писать музыку в пять лет, мог в свое время пройти регулярный курс или попал в Неаполь намного раньше, то уже заканчивал бы обучение. Но нужно было подавить досаду и бороться — иными словами, заниматься как можно упорнее, чтобы побыстрее нагнать упущенное время. И он был рад, что в наставнике Джованни Фурно нашел «своего маэстро», чутко и тактично подошедшего к нему, и был благодарен ему за это.
    Репетитор Винченцо Карло Конти также заботливо отнесся к новому ученику. И самое главное, он почувствовал, что перед ним исключительно музыкальная натура, правда, действующая скорее по инстинкту, нежели по науке. Конти понял, что этот ученик способен быстро усвоить все необходимое, а главное, горит желанием сделать это как можно лучше. Упорство в достижении цели буквально пригвождало его к столу в урочное и неурочное время.
    Беллини тоже полюбил своего «маэстрино» не только за его обширные знания, но и за удивительно тонкое, можно сказать, изысканное чувство такта, которое никогда не позволяло тому выказывать свое превосходство, что могло бы унизить обучаемого им товарища. И Винченцо был настолько признателен Конти за его благородство, что позднее, встречаясь с ним, называл его не иначе как «мой дорогой маэстро».
    1820 год Беллини встретил облаченным в форму Колледжа — длинный сюртук из светло-голубого сукна, с черными шелковыми нашивками. В нем молодой катаниец выглядел стройным и изящным юношей.
    В январе 1820 года был проведен годичный экзамен, которого все ждали со страхом: он должен был решить судьбу каждого из учеников — кто из них будет оставлен в Колледже, а кого отчислят. Это был строгий экзамен, где оценивались результаты учебы воспитанников младших классов. Беллини тоже предстал перед комиссией, в которую входили не только преподаватели Колледжа, но и музыканты, «пользовавшиеся глубочайшим уважением в городе», специально приглашенные на экзамен. Испытание Винченцо выдержал блестяще и в качестве вознаграждения за успехи получил право продолжать учебу бесплатно. Это была первая победа Беллини. И хорошая новость, какую он мог сообщить родным: те самые 36 унций, что он получал ежегодно от муниципалитета Катании, могут теперь помочь семье.
    Пока у Винченцо оставались деньги, он решил тотчас же приобрести инструмент. Неважно, купит ли он клавесин или небольшое пианино, главное, инструмент будет принадлежать только ему, и он сможет, поставив его в отдельной комнате, в полном одиночестве «отводить душу». Работать в постоянном окружении других учеников ему не доставляло никакого удовольствия. В его душе жило нечто такое, что он не в силах был держать в себе, — какой-то таинственный голос, который не переставал напевать ему одну мелодию за другой.
    Теперь его размеренная жизнь в Колледже иногда прерывалась небольшими развлечениями вместе с Флоримо. Чаще всего молодые люди посещали неаполитанскую семью Андреана, многочисленных членов которой Беллини охотно упомянет потом в письмах из Милана. Это была патриархальная семья, где юноши, должно быть, находили теплую, спокойную и сердечную обстановку, напоминавшую им родной дом.

IV
КОНТРАПУНКТ, ПОЛИТИКА И МАЛЬЧИШЕСКИЕ ВЫХОДКИ

    Единственная политическая авантюра, в которую был замешан Беллини, началась именно в 1820 году, в июле, когда народ Неаполя ликовал, полагая, что вырвал у Бурбонов конституцию и может рассчитывать на защиту нового правительства. «Новолунием свободы» назвал этот период Флоримо, вспоминая в возрасте 80 лет события молодости. Чтобы лучше понять, что случилось тогда с Беллини, нужно вписать этот эпизод в хронику всего исторического периода.
    События тех лет хорошо известны. 2 июля 1820 года два королевских офицера вывели свои кавалерийские отряды из расположения войск в Нола и двинулись к Авеллино, где присоединились к большому отряду революционной армии. В ответ на призыв «Король и конституция!» повстанческое движение в несколько дней охватило другие провинции Королевства Обеих Сицилии. Вождем восстания стал Гульельмо Пепе, генерал в армии Иоахима Мюрата и член тайного общества карбонариев, которое готовило это движение.
    Король, видя, что к восставшим собираются примкнуть и остальные его войска, в ночь с 6 на 7 июля «по собственной доброй воле» даровал своему народу желаемую конституцию, после чего заболел «дипломатической» болезнью и передал власть своему сыну Франческо, герцогу Калабрийскому.
    Но если для народа одно только слово «конституция» звучало как волшебство, то для карбонариев, возглавлявших революционное движение, оно было лишено какого бы то ни было смысла. Поэтому именем народа они потребовали от правителя страны конституцию, подобную той, что тогда же была дана Испании. И по всей Италии поднялись такие волнения, что молодому правителю пришлось провозгласить требуемую конституцию, которую он обещал «защищать своей кровью». А король, внезапно выздоровев, заявил, что счастлив дожить до этого исторического часа, объединившего народ и монархию и т. д. и т. д. И, призвав в свидетели господа бога, присягнул на Евангелии.
    Ликованию народа не было предела. Забыв прошлое, подданные провозгласили конституционным королем Фердинанда I Бурбона и отпраздновали это событие грандиозной манифестацией: перед королевским дворцом прошла огромная толпа солдат и горожан.
    В пору, когда патриотизм стал в Италии самым ярким и непосредственным выражением романтизма, вполне попятно, что Беллини и Флоримо тоже были захвачены всеобщим энтузиазмом. Вот как вспоминал этот эпизод друг композитора, будучи уже в преклонном возрасте:
    «В 1820 году — в это новолуние конституционного правительства — все молодые люди, как это всегда бывает во время революции, загорались при одном только слове «свобода». И, крича «Свобода!», становились одержимыми. Мы с Беллини (ему было 19, а мне 20 лет), в то время ученики Колледжа Сан-Себастиано, приняли участие в революционном движении. В числе первых прославляли мы то, что считалось тогда счастливым исходом, и радостно встречали вступившие в город «сельские войска», пришедшие в Неаполь из Монтефорте. Мы смотрели на них из окна нижнего этажа королевского дворца, а над нами, на центральном балконе стоял король — тот самый Фердинанд, что был поначалу III, потом IV, а после 1815 года стал I — и вместе со своей семьей горячо аплодировал простым горожанам, которые, смешавшись с регулярными войсками, шли беспорядочной и даже потешной толпой и радовались случаю показать себя, особенно, когда проходили перед королем».
    В этой обстановке завоеванной свободы в Неаполитанском королевстве необходимо было навести порядок. Прежде всего нужно было предоставить новому правительству резиденцию: отвести какое-то здание, где мог бы собираться парламент. Неизвестно, почему король или кто-то за него выбрал для этого именно Колледж Сан-Себастиано, половину которого и заняла канцелярия национального парламента. Разумеется, учащиеся были переведены в ту часть здания, что выходила на площадь Меркателло.
    Надо полагать, что размеренная жизнь Музыкального колледжа была грубо нарушена, потому что, если бунтарский дух взбудоражил учащихся, то победа революции привела их в состояние крайнего возбуждения. И если к этому добавить, что в самом Колледже они постоянно общались с людьми из обслуживающего персонала, среди которых, несомненно, было немало карбонариев, то нетрудно понять, почему Беллини и Флоримо примкнули к ним. «И тогда, — продолжает Флоримо, — в какой-то мере по совету друзей, а также поддавшись общему увлечению, мы записались в так называемую венту карбонариев».
    Легкомыслие это объяснялось прежде всего любовью к приключениям. Но Беллини был к тому же особенно сильно увлечен революционными идеями, так как связывал их с судьбой своей далекой Сицилии, своего народа, который тоже поднялся на борьбу.
    Однако нельзя утверждать, что увлечение политикой оторвало Беллини от занятий гармонией, которые он какое-то время еще продолжал в классе маэстро Фурно, находясь под умелым и заботливым присмотром Карло Конти. Но в начале 1821 года он уже перешел в класс Джакомо Тритто.

    Словно огромное окно распахнулось перед молодым человеком не только потому, что он далеко продвинулся в своих занятиях, которые постепенно вели его к «идеальному сочинительству», а также оттого, что его прежний наставник Фурно был слишком традиционен в своих воззрениях на музыкальное искусство.
    Под руководством Тритто Беллини начал заниматься контрапунктом и собирался перейти к сочинению музыки, но очень скоро понял, что его новый педагог оказался не таким, какого ему хотелось бы иметь. «При всей глубине эрудиции маэстро мало отвечал мелодическим устремлениям молодого человека, — утверждал Флоримо, который тоже был учеником Тритто, и, продолжая разговор об учителе, добавлял: — Он сочинял очень хорошую музыку для театра, хотя и не всегда был наделен счастливым вдохновением. Его сочинения написаны старательно, по-школьному отработаны, но редко поднимаются до высот фантазии. Они заурядны, в них видны лишь удачные комбинации, а не вкус и изысканность мелодии…» Эти слова лучше любой иллюстрации объясняют, почему Беллини оставался в классе Тритто всего один год.
    Пребывание австрийских войск в Катании до конца 1821 года означало для Королевства Обеих Сицилий конец «новолуния конституционной свободы», которое заставило потерять голову Беллини и Флоримо. Новый парламент, собравшийся в Неаполе 1 октября 1820 года, в который раз выслушал клятвенные заверения короля в верности конституции. А затем монарх, приехав по приглашению Священного Союза в Любляну, примкнул к плану отнюдь не конституционных реформ. Возмущенный Неаполь снова восстал, но его неорганизованное войско не смогло противостоять регулярной австрийской армии, которая в марте 1821 года, чтобы подавить революционное движение, вступила в Неаполь и далее, не встречая никакого сопротивления, оккупировала все Королевство Обеих Сицилий.
    «Новолуние свободы» длилось лишь около восьми месяцев. Теперь австрийские войска начали расправами прокладывать дорогу королю, который, узнав, что его подданные либо притихли, либо напуганы, 15 мая 1821 года вернулся в Неаполь еще более полновластным монархом, нежели прежде, в то время как дух соглашательства или страх вынуждали народ падать перед ним ниц. Патриоты, которые особенно скомпрометировали себя, оказались в тюрьмах, венты карбонариев были разогнаны.
    «Все возвратилось на круги своя, — продолжает Флоримо, которому я опять передаю слово, — и прощай, свобода, прощай, конституция: реакция показала себя во всей своей красе… Ректором Колледжа был тогда Дженнаро Ламбиазе, достойный священнослужитель, благожелательный и добрый человек, который любил нас с Беллини, как отец. Но он был монархистом и приверженцем Бурбонов до мозга костей. Однажды вечером — я помню все так отчетливо, словно это было вчера — 29 мая 1821 года он вызвал нас к себе и строго отчитал, закончив такими словами: — Вы — карбонарии, и не отрицайте, потому что я знаю все из верного источника, а раз так, значит, вы враги господа и нашего августейшего короля! Советую вам для вашего же блага — послушайтесь меня. Или я не ведаю, что будет дальше! Завтра день имении короля, нашего законного монарха. И вечером вы отправитесь в Сан-Карло на торжественное празднество и будете громко аплодировать вместе со всеми и кричать во все горло «Да здравствует наш король Фердинандо, ниспосланный богом и законом!» Причем кричать следует так громко, чтобы публика непременно обратила на вас внимание. Тогда у меня будет козырь (он так и выразился), который поможет мне выгородить вас перед министром полиции, а он мой большой друг: во время французской оккупации нас с ним как сторонников короля отправили «с кандалами на ногах» в тюрьму… Защищая вас, я смогу сказать, что вы, молодые и неопытные, были увлечены общим настроением и вступили в венту карбонариев, не понимая, что поступаете плохо и т. д. И я уверен, что тогда вас не только помилуют, но и разрешат оставить в Колледже…
    Выслушав все это, — продолжал Флоримо, — мы конечно, испугались тюрьмы, каторги и пыток. Но больше всего нас напугала мысль, что нас могут исключить из Колледжа. И вечером мы все проделали точно так, как велел ректор… Какой добрейший человек! — заключает свой рассказ 80-летний старец, вспоминая это юношеское приключение. — Если бы он тогда не взял нас под свою защиту, мы несомненно были бы по меньшей мере изгнаны из Колледжа. И что бы стало с бедным Беллини, у которого в его 19 лет не было никаких средств, чтобы продолжать учиться музыке? Лучшее, на что он мог рассчитывать, это получить место органиста в какой-нибудь сельской церкви».
    Вот так единственный эпизод в жизни Беллини, когда он в порыве романтического увлечения пытался проявить себя в политике, закончился не очень-то героически — наказание было похоже на то, какое назначают в светской игре в фанты, и охваченные страхом Беллини и Флоримо подчинились ему весьма охотно. Возможно, однако, что добрый Дженнаро все уладил еще прежде, чем отправил молодых людей в Сан-Карло кричать здравицу королю.

    Перейдя в начале 1822 года в класс Дзингарелли, Беллини почувствовал себя здесь еще более уверенно. Маэстро, просмотрев его работы, выполненные под руководством Джакомо Тритто, посоветовал своему новому ученику оставить контрапункт и «басовые фугато» и заняться сольфеджио, то есть сочинением более или менее продолжительных мелодий без слов, в которых заданная тема, развиваясь и варьируясь, должна превратиться в музыкальную «речь» чисто вокального плана.
    «Это самый верный и надежный путь создавать пение, — постоянно говорил Дзингарелли Беллини. — Если вы в своих сочинениях будете петь, можете не сомневаться, что ваша музыка понравится. Публике, — повторял он, — нужны мелодии, мелодии и мелодии — только мелодии. Если ваше сердце сумеет подсказать их вам, постарайтесь изложить эти мелодии самым простым способом, и успех обеспечен — вы станете композитором…» — вспоминал Флоримо.
    Мелодия — вот оно то самое слово, которое был рад услышать Беллини. И совет Дзингарелли оказался для него поддержкой, в какой он давно нуждался, путеводной звездой, которой ему так недоставало до сих пор, и она выводила его из мрака, где он находился, на свет. Беллини становился самим собой. Пожелание учителя помогло ему упорядочить свой мелодический дар, подчинить его правилам подлинной школы. Нетрудно представить, с каким пылом принялся он сочинять сольфеджио.
    Однако по мере того, как он работал над ними, маэстро становился все строже и требовательнее. Порой эти упражнения походили на кладбище, столько было на нотных страницах крестов. А ведь Дзингарелли, беспощадно отругав Беллини, у других учеников принимал куда более слабые опыты, чем те, что приносил ему катаниец.
    «Дзингарелли, — объяснял Флоримо, — был с Беллини более строг, чем с другими учениками, и всегда советовал ему создавать мелодию — гордость неаполитанской школы». Вот в чем причина строгости маэстро — он хотел как можно полнее выявить исключительные способности своего необыкновенного ученика, старался путем упражнений как можно больше развить его особенное пристрастие к вокалу.
    Беллини, со своей стороны, тоже не складывал оружия. Если выполненный утром урок оказывался неудовлетворительным, он не сдавался, а писал новое сольфеджио. Он знал, что дверь квартиры Дзингарелли в Колледже всегда открыта для учеников, и через несколько часов являлся к нему с другим упражнением. «Все помнят, — замечал Флоримо, — что Беллини почти всегда сочинял сольфеджио по два раза в день, и сам Дзингарелли с усмешкой говорил ему: «Вы еще так молоды! Неужели опасаетесь, что вам не хватит жизни, чтобы освоить свое искусство? Ну, посмотрим новое сольфеджио, оно, надеюсь, удачнее утреннего…» И на этом визит заканчивался, если не считать, разумеется, что Беллини принимался за другой вариант упражнения. Однако всем давно было известно, что методы Дзингарелли только внешне выглядели суровыми, а на деле они оказывались совсем иными. Применяя свою систему, маэстро заставил Беллини написать около четырехсот сольфеджио.

    Самым важным художественным событием для воспитанников Музыкального колледжа в том учебном году был, несомненно, приезд в Неаполь Гаэтано Доницетти[17]. Молодой композитор из Бергамо, сумевший за несколько лет выделиться из огромной массы музыкантов и заставивший говорить о себе всю Италию, впервые приехал в столицу Королевства Обеих Сицилий, подписав с театром Нуово контракт на сочинение оперы в самые сжатые сроки.
    Доницетти появился в Неаполе в марте и сразу же начал писать музыку на либретто, которое ему подготовил Андреа Леоне Тоттола[18], назвав его «Цыганка». Премьера должна была состояться в мае. Но в апреле Доницетти пришлось, хоть и ненадолго, прервать сочинение оперы, чтобы написать кантату для двух голосов, спешно заказанную ему для празднества по случаю рождения дочери Леопольда Бурбона, принца Салернского, брата короля. Это был еще один неплохой повод привлечь к приезжему музыканту внимание неаполитанцев, хотя они и без того со все растущим интересом ожидали постановки оперы, которая срочно готовилась для их театра.
    Воспитанники Музыкального колледжа тоже с нетерпением ждали этого события: Доницетти был выпускником болонской школы и учился у знаменитого Симона Майра[19] и у падре Станислао Маттеи[20], так что любопытство было более чем оправдано.
    Премьера «Цыганки» состоялась 12 мая 1822 года и имела «блистательный и полный успех, который длился весь год ко все растущему удовольствию публики», — писал Флоримо, наверное, несколько преувеличивая. Так пли иначе новая опера композитора из Бергамо не только восхитила учеников Музыкального колледжа, но и раскрыла им широту таланта Доницетти, показала, какое огромное значение имеет хорошая профессиональная подготовка. Первым, кто заговорил об этом в Колледже, был Карло Конти, теперь уже не воспитанник, а почетный гость. Он посоветовал Флоримо и Беллини: «Сходите послушайте «Цыганку» Доницетти. Я восхищаюсь ею каждый день и слушаю со все большим интересом. В опере есть септет, который мог написать только ученик Майра».
    Беллини и Флоримо не были еще на спектакле в театре Нуово и по совету друга в тот же вечер отправились туда. Эпизод, который больше всего восхитил Беллини, оказался как раз тем самым знаменитым септетом. На следующий день он постарался раздобыть ноты и, получив их, принялся изучать этот номер, по словам Флоримо, «каждый день, так что даже вовсе не снимал ноты с пюпитра своего клавесина».
    Вот так Беллини встретился с Доницетти — сперва услышал его музыку, а потом захотел лично познакомиться с ним. Он попросил Карло Конти представить его композитору. И тому выпала счастливая возможность присутствовать при первой встрече двух музыкантов, которых позднее, когда оба будут в зените славы, судьба сделает соперниками.
    Доницетти было тогда 25 лет, Беллини — 21 год. Но не разницей в возрасте объясняется некоторая сдержанность Доницетти и робость Беллини, а различием в их положении — один был уже знаменитым маэстро, а другой еще оставался безвестным учеником. Однако открытая и добрая натура Доницетти сразу же свела на нет всякую парадность визита, и экспансивный бергамасский композитор с дружеской теплотой отнесся к сицилийцу, который пришел к нему, чтобы выразить свое восхищение.
    Для Беллини этот день стал настоящим праздником. Вернувшись к себе после встречи с Доницетти, он сказал Флоримо слова, которые спустя много лет будущий биограф точно воспроизвел в своих мемуарах: «Не говоря уже о том, что этот ломбардец обладает огромным талантом, он еще и необычайно красив, и его благородные черты лица — мягкие и в то же время серьезные — вызывают симпатию и уважение».

V
ЛЮБОВЬ, РОЖДЕННАЯ МУЗЫКОЙ

    В конце этого же 1822 года с Беллини произошло то, что случается со всеми молодыми людьми в двадцать лет, особенно если из-за учебы они оказываются вдали от семьи, — он влюбился в дочь одного из тех синьоров, дом которого посещал раз в неделю вместе с некоторыми друзьями, собиравшимися там у рояля послушать музыку. Хозяин дома был судьей. Он любил искусство и привил эту любовь своей дочери. В двадцать лет она хорошо играла на фортепиано, пела, писала стихи и рисовала.
    Если верить другому биографу Беллини Скерилло, то познакомиться с ней Беллини помог театральный бинокль. Поначалу на расстоянии. Винченцо часто бывал в доме одного своего друга в переулке Баньяра, а девушка жила напротив. Она выходила на балкон и, видимо, занималась тем, что предписывала в ту пору романтическая мода, которой не пренебрегал даже Стендаль, — кормила птиц и поливала цветы. «Молодая и красивая», она все более интересовала Беллини, и ему захотелось получше рассмотреть ее. Вот тут-то и появился небольшой бинокль, который и помог это сделать.
    Сейчас трудно сказать, насколько она была хороша собой — не сохранилось ни одного ее изображения, а известный рисунок — это лишь копия, сделанная по памяти с предполагаемого портрета, но Беллини — надо ли говорить это! — она показалась ангелом, И поскольку ангел этот находился на земле и проживал в двух шагах от Музыкального колледжа, молодой человек сделал все возможное, чтобы приблизиться к нему. Как считает Скерилло, видимо, Флоримо представил Беллини родителям девушки (но почему он не догадался сделать это раньше?) и, судя по всему, это произошло во время усердных приготовлений к рождественским праздникам. Приезжий юноша, конечно, был принят в доме со всей сердечностью, с какой неаполитанцы относятся к человеку, вынужденному оставаться в дни праздника вдали от своих близких.
    Это был словно coup de foudre[21]. Любовь вспыхнула с первого взгляда. Завоевать расположение родителей девушки помогли музыка и пение, а также живой характер молодого катанийца и его прекрасные манеры. И теперь, когда дверь в этот дом была для него открыта, нужно было найти способ, чтобы так было всегда.
    Случай представился сразу же. В разговорах с хозяевами дома Винченцо нашел повод горячо отозваться о высокой культуре главы семьи, похвалить ангельскую доброту матери и превознести сразу все добродетели барышни. Ну, да — рисует она, как Рафаэль, стихи слагает, как Сафо, играет божественно, поет, как соловей. Только… только вот… петь она могла бы еще лучше, если б подправить небольшой, совсем небольшой недостаток в постановке голоса и эмиссии звука. Это, разумеется, вовсе не ее вина, просто не было до сих пор хорошего учителя, и никто не позаботился удалить эти крохотные пятнышки… Если бы барышня пожелала — ну, и конечно, только в том случае, если судья и его супруга не будут иметь ничего против — он мог бы предложить свои услуги, поскольку развирается в вокале, и недостатки быстро исчезнут. Двух-трех уроков в неделю было бы достаточно.
    Надо полагать, что разговор этот Беллини вел легко, непринужденно, с самым невинным видом, со своими изысканными манерами, способными очаровать кого угодно, потому что строгие родители девушки с улыбкой выразили свое согласие. Так юный влюбленный учитель пения сумел стать желанным гостем в доме Фумароли и осуществить мечту — свою и Маддалены.

    Знакомство с Маддаленой Фумароли не должно было, конечно, сказаться на занятиях музыкой в Колледже и как-то изменить жизнь Винченцо. Если темп ее не стал более напряженным, как можно предположить, то уж, несомненно, не ослабел, особенно в творчестве — в активном сочинении инструментальной и вокальной музыки. Можно даже предположить, что знаменитая ария «Нежный образ моей Филли» была написана вскоре после знакомства с Маддаленой, которая сама предложила ему стихи своего учителя словесности поэта дона Джулио Дженоино.
    Известно также, что именно в это время Беллини под руководством Дзингарелли не только делал большие успехи в технике композиции, но и расширял круг своих музыкальных знакомств. Верный принципу принимать все «настоящее и прекрасное», в какой бы стране оно ни родилось, знаменитый маэстро открыл двери своего класса крупнейшим иностранным классикам. И Беллини смог познакомиться с сочинениями величайших гениев музыки.
    «Среди иностранных композиторов, — рассказывает Флоримо, — прежде всего внимание Винченцо привлекли и заняли большое место в его занятиях Гайдн и Моцарт. Из выдающихся неаполитанских маэстро он больше всего ценил Йоммелли[22] и мелодичного Паизиелло[23], но Перголези[24] был самым любимым его композитором, настолько любимым, что он вскоре выучил наизусть все оперы маэстро».
    Предпочтение, которое Беллини отдавал произведениям Перголези, не нуждается в объяснении — слишком велика была их близость — та же утонченность чувств, тот же характер. Но самое интересное — это проявленное Беллини сильнейшее желание по-своему выразить то, что он находил в музыке Перголези.
    «Какой силы достигали его чувства, когда он слушал Перголези, — продолжает Флоримо, — я понял однажды, когда, войдя к нему в комнату, увидел, что он играет на клавесине, а глаза его полны слез. Весьма удивленный, я спросил, почему он плачет. «Ну как же не плакать, — ответил он, — как не плакать, слушая эту бесподобную музыку, эту высшую поэму скорби?!» Он проигрывал «Стабат». «Как я был бы счастлив, — продолжал Беллини, — если б мне удалось написать нежную и волнующую мелодию, которая хоть немного походила бы на одну из этих!» И с чувством, идущим от самого сердца, произнес: «Я так хочу этого, что, сочинив такую музыку, был бы рад умереть хоть совсем молодым, как бедный Перголези».
    Вспоминая этот эпизод примерно через полвека, Флоримо добавляет: «Кто мог предположить тогда, что роковым словам этим суждено сбыться?..» А теперь даже можно подумать, будто в ту минуту Винченцо Беллини произносил торжественный обет.

    1824 год начался с хорошего предзнаменования: годичный экзамен Беллини выдержал, получив звание «лучшего маэстрино среди учащихся». Это куда значительней, чем просто «лучший ученик Музыкального колледжа». Попечению Беллини была вверена теперь группа воспитанников, и обязанность обучать их добавилась к занятиям композицией, а они требовали все больше творческих усилий: чтобы оправдать звание лучшего маэстрино, нужно быть и первым учеником. Зато благодаря новому положению ему была выделена отдельная комнатка, в которую он перенес свои вещи, книги и небольшое фортепиано из желтого дерева, купленное в этом году. Кроме того, Беллини должен был теперь два раза в неделю — в четверг и в воскресенье — посещать театр, чтобы быть в курсе музыкальной жизни Неаполя, знакомясь с операми, прежде всего новыми, какие появлялись в театре Нуово, Фондо или же в Сан-Карло, где ставились самые грандиозные спектакли.
    В зимний сезон 1824 года в Сан-Карло была показана «Семирамида» — новая опера Россини, прошедшая недавно в венецианском театре Ла Фениче. Ее появлению в Неаполе предшествовала громкая слава. Беллини послушал эту оперу и «заболел» ею. Он был убит, сражен, раздавлен. Флоримо и другие товарищи по Колледжу заметили, что, возвращаясь из театра, он всю дорогу до площади Меркателло мрачно о чем-то думал, всю виа Толедо шел не произнося ни слова. Он словно отсутствовал и не слышал, что говорят товарищи, которые с восторгом обсуждали оперу и отдельные ее сцены. У Порт-Альба разговор, должно быть, стал еще более оживленным, а может, услышав обращенный к нему вопрос, Беллини остановился и печально произнес: «Ну разве можно теперь написать что-либо более прекрасное, чем музыка Россини?!» Опера прославленного маэстро подействовала на него словно холодный душ. Уныние Беллини передалось всем его молодым спутникам, и они умолкли, будто подавленные тяжестью справедливого приговора.
    Позднее в мемуарах Флоримо заметит: «Конечно, в тот вечер никто из нас и представить себе не мог, что опечаленный юноша, расстроивший к тому же и всех нас, станет со временем великим композитором и в его честь будет возведен театр, названный его именем, причем как раз на том самом месте, где он остановился тогда, высказав сомнение в своем даровании и восхищение великим Россини».

    Никто, разумеется, и представить себе не мог такого, даже Беллини. Но в тот вечер очарование динамичной, сверкающей музыки Россини было поистине неодолимым. В Колледже она пленила всех без исключения. Никто не смог устоять. Даже Меркаданте и Конти. Нет ничего удивительного в том, что под россиниевские чары подпал и Беллини.
    Однако Дзингарелли, хоть он и был просвещенным реформатором неаполитанской школы, все еще связанной вековыми традициями, не желал допускать в Колледж эту «новинку». Его резких упреков не избежал никто из учеников. Даже Беллини, который в ту пору, как говорит Флоримо, «пытался в чем-то освободиться от строгих школьных правил». Это утверждение может навести на мысль, будто он не собирался стать реформатором техники композиции в ее чистом виде, а лишь пытался придать иную выразительность словам, поющимся на музыку, мелодической линии какой-либо фразы.
    Ничто не мешает предположить, что эти попытки Беллини отразили или же, наоборот, замаскировали какие-то типичные россиниевские приемы, которые он перенял (впрочем, влияние Россини на музыку Беллини будет заметно даже в опере «Пират»). Нет ничего плохого в том, что музыкант-ученик избирает себе какой-то образец для подражания. Но, к сожалению, Дзингарелли, должно быть, догадался, какого происхождения эта «новизна» в работах ученика, и в резкой форме выразил ему свое неудовольствие. Беллини решительно защищал свою «ошибку». И тогда вспыхнула молния и грянул гром. «Вы, вообразивший себя реформатором, вы не рождены для музыки…» — решительно заявил молодому человеку Дзингарелли. Он был убежден, что и Россини, и его юный подражатель получили по заслугам. «Сказано резко и лаконично», — спешит дать оценку этим словам Флоримо. Беллини же показалось, будто его ударили хлыстом прямо по лицу, и от боли, от стыда он горько разрыдался в тиши своей комнатки.
    Только позднее смог он понять, что этим жестоким упреком учитель вовсе не хотел «унизить его и лишить мужества», а только попытался «встряхнуть», уязвить его самолюбие и заставить прислушаться к своим советам. Но жестокие слова Дзингарелли Беллини никогда не забудет и напомнит о них своему бывшему учителю, когда возвратится в Неаполь уже знаменитым композитором. Тогда-то он и даст ему достойный ответ.
    Упрек, однако, был полезен, судя по реакции, которую он пробудил в душе Беллини. Он оказался толчком, вызвавшим у него желание оставаться самим собой или по крайней мере вложить в свои сочинения все лучшее, что было в его душе. Можно чтить Россини, преклоняться перед ним, но не следует подражать ему. Более того, надо избавляться от его чар и постоянно искать в себе самом волнение, рождающее собственную музыку.
    Нужно искать, а значит, много работать, и не пугаться, не впадать в уныние. К чему-то конкретному он, конечно, со временем придет. «Подхлестываемый жаждой славы, которая с каждым днем разгоралась в нем все сильнее, он удвоил свои усилия», — рассказывает Флоримо, бывший свидетелем «бунта» Беллини. И в результате этой напряженной творческой работы — продуманной и целеустремленной — что тоже было реакцией на упрек Дзингарелли, родились многие его произведения для голоса и отдельных инструментов, для маленького и большого оркестра. Среди них две симфонии, Вторая месса, псалом «Dixit», «Magnificat», «Credo», «Те Deum» и кантата «Ismene», написанная к свадьбе кого-то из друзей. Некоторые фрагменты рукописей этих произведений хранятся в библиотеке Сан-Пьетро в Майелле и в Музее Беллини, а свадебная кантата утеряна, и до сих пор так и не удалось выяснить, кому же она предназначалась.

    В этом же году судьба отравила личную жизнь Беллини каплей горечи, грубо прервав идиллию, которую он тайно переживал с Маддаленой.
    Молодые люди, отрешившись от всего на свете, обитали в своем собственном мире музыки, стихов, улыбок и молчаливых взглядов. Но со стороны нетрудно было догадаться, какова истинная цель уроков пения, которые маэстрино несколько раз в неделю давал дочери судьи. Злые языки, заботясь о приличии… Короче, дон Саверио и донна Теодора Фумароли вскоре поняли, что окружали «уважением, вниманием и заботой» мальчишку, который злоупотребил их сердечным гостеприимством.
    Возможно, родители Маддалены тоже полагали, что любовь, рожденная под крылом музыки и поэзии, — одно из самых чистых чувств, ниспосланных богом. Но, видимо, недовольство их было сильнее снисходительности. Ну а разного рода «со стороны виднее» и «что скажут люди» довершили остальное. Должно быть, из этих соображений дон Саверио и донна Теодора приняли «твердое и непреклонное решение просить Беллини прекратить уроки, реже являться с визитами и наконец навсегда покинуть их дом…». Это выяснение отношений происходило, конечно, не в присутствии синьорины, которую ожидал свой особый разговор наедине с родителями.
    В ответ на строгое предупреждение супругов Фумароли пролились целые потоки слез, рыдали оба — и барышня и маэстрино. «Вряд ли когда было выплакано столько слез, таких искренних и таких горячих, — пишет Флоримо, бывший свидетелем того, как хлынул один из этих потоков, — вряд ли когда, — продолжает он, — человеческое сердце было так жестоко разорвано на куски». Нетрудно представить, как глубоко были потрясены Винченцо и Маддалена словами судьи, который, закрыв глаза на то, что он отец, и в своем доме тоже сделался судьей, привыкшим с высоты своего судейского кресла каждый день выносить приговоры преступникам. Он не сумел оценить всю силу целомудренной любви молодых людей, которые, возможно, были созданы друг для друга.
    В ответ на слезы дочери он, конечно, строго провозгласил, что сделал это «для ее же пользы». Но на самом деле он убил ее. А Беллини… «Ему пришлось склонить голову и повиноваться…» — пишет Флоримо. И действительно, что еще ему оставалось делать. Во всяком случае, в тот момент.

    Когда прошли первые дни отчаяния, молодой катаниец принялся готовить отпор. Прежде всего, он сумел восстановить связь с Маддаленой, запертой в доме под строгим надзором. Как же пригодился, наверно, в эти дни тот самый бинокль, который помог Беллини рассмотреть девушку! Кроме того, он наладил нелегальную почтовую службу, чтобы ежедневно обмениваться с ней хотя бы письмами. Но самое главное — он начал готовить наступление, разработав «гениальный план», который, несомненно, сломит упрямое сопротивление судьи. В союзники он возьмет оперное либретто, и на него напишет музыку — отчетную работу к окончанию Колледжа. Он сочинит оперу, в которую вложит всю свою душу, и уверен, она будет иметь такой громкий успех, что его имя окажется на устах у всего Неаполя, вызовет «фурор», «безумие», как было принято говорить тогда, и сразу же принесет ему славу и популярность, перед которыми снова откроются двери дома Фумароли, теперь уже распахнутся обе их створки. И тогда прежний маэстрино, ставший прославленным маэстро, сможет с полным правом просить руки барышни Маддалены у ее строгого отца, и тот поспешит дать согласие, даже не сумев скрыть гордости и волнения.
    Таким в переводе на житейский язык был план Беллини, как о нем повествует Флоримо, который, конечно, был посвящен в его намерения. Винченцо жил этими наивными и простодушными мечтами. «Надо ли пояснять, — замечает Флоримо, — с каким пылом работал мой друг…». Видимо, находясь в таком возбуждении, он без долгих размышлений и выбрал либретто — некую стихотворную стряпню, которую захотел положить на музыку.

VI
«АДЕЛЬСОН И САЛЬВИНИ» — ПЕРВАЯ ОПЕРА

    В какой драме, в каком романе или бог знает где еще поэт Андреа Леоне Тоттола выискал сюжет либретто «Адельсон и Сальвини», до сих пор остается тайной. Известно лишь, что на это же самое либретто сочинил оперу Валентино Фиораванти и что она ставилась в 1816 году в театре Фиорентини, но успеха не имела.
    Либретто это, видимо, лежало в груде других неудачных опер в архиве Колледжа, и Беллини выбрал его, должно быть, потому, что не смог найти ничего лучшего среди массы римских, греческих и других ходульных персонажей, которыми опера-сериа была уже перенасыщена. Лучше уж взять либретто Тоттолы. В нем по крайней мере есть хоть намек на контрастные характеры и какие-то сценические эффекты. И потом, несмотря на разные перипетии, все завершается счастливым финалом, вдобавок есть и прекрасная роль для комического баса.
    Действие происходит в Ирландии. Сальвини, итальянский художник, гостит у лорда Адельсона, своего большого друга. В том же замке живет Нелли, юная невеста лорда. Сальвини влюбляется в девушку и, воспользовавшись недолгим отсутствием друга, объясняется ей в своих чувствах. Но добродетельная Нелли не может пойти на предательство и решительно отвергает любовь Сальвини, повергнув его в отчаяние.
    И тут появляется — неизвестно откуда и зачем, но в опере все возможно — некий Страли, заклятый враг лорда Адельсона, возможно, его политический противник, который избирает наивного и пылкого Сальвини орудием дьявольской мести. Лорд Адельсон, вернувшись в замок, недоумевает, отчего в таком унынии пребывает его друг Сальвини, но интуиция, столь развитая у людей умных, подсказывает ему, что тот влюблен. Да, влюблен в Фанни, воспитанницу лорда, тоже художницу, и, возможно, ученицу Сальвини. Желая помочь другу, Адельсон соглашается выдать Фанни замуж за Сальвини, не подозревая, что своим решением только усложняет ситуацию.
    Нелли могла бы рассказать жениху о не совсем честном поступке художника, но великодушно скрывает это. Ее благородное молчание вызывает у Сальвини жгучие угрызения совести. Когда же не без участия коварного Страли в комнате Нелли вспыхивает пожар, от которого она может погибнуть, Сальвини бросается в огонь и спасает невесту друга не только от пламени, но и от пистолетного выстрела, потому что Страли, видя, как жертва ускользает из рук, в упор стреляет в нее. Страли искупает свою вину, дружба Адельсона и Сальвини становится еще крепче. Художник женится на Фанни. Вместе с нею он вернется в Италию, где напишет картины, сделающие его бессмертным.

    Таково либретто, которое оказалось у Беллини, и нам неизвестно, с горячим желанием или по необходимости принялся он писать на него музыку. Мы знаем только, что Дзингарелли ни разу за все время, пока тот трудился, не пожелал посмотреть ни одной страницы. Он хотел, чтобы его ученик работал совершенно самостоятельно, так как вскоре, едва выйдет в театральный мир, ему предстоит это делать постоянно. Поведение маэстро тоже было своего рода педагогическим приемом.
    Оперу предполагали поставить в карнавальный сезон в небольшом театре Колледжа. Исполнять ее должны были ученики по классу вокала, причем все женские партии тоже поручались юношам. Точно неизвестно, когда Беллини начал работать над оперой. По-видимому, летом 1824 года. Писал он без особых помех и по мере того, как продвигалась работа, сообщал о ней своим далеким родным и Маддалене, которая тоже жила ожиданием. Нет сведений и о том, когда Беллини поставил слово «конец» под своей первой оперой, но все биографы, начиная с Чикконетти, в том числе и Флоримо, знают, что на последней странице рукописи партитуры «Адельсон и Сальвини» сразу после заключительного оркестрового аккорда написано: «Конец драмы, сиречь стряпни». Эта фраза действительно существует, но только первые два слова «конец драмы» начертаны самим Беллини, а остальные добавлены чьей-то неизвестной рукой.
    Флоримо пишет, что Дзингарелли выразил желание присутствовать на двух последних репетициях. Высказав Беллини несколько общих советов по поводу технической стороны сочинения, он закончил словами: «Другие поправки внесет публика, когда послушает эту вашу первую оперу. Чаще всего это самые верные и самые разумные поправки из всех, какие могут сделать все маэстро на свете…»
    Что думал Беллини о своей первой большой работе, мы узнаем, когда через несколько лет он включит в другие более значительные оперы некоторые яркие мелодии, лежавшие без дела в этой «стряпне». В ту же пору опера «Адельсон и Сальвини» была не только отчетной работой, которой самый достойный ученик прощался с Колледжем, но и лучшей картой, какую он мог выложить ради своего артистического, да и личного будущего. Это был единственный способ выдвинуться, заставить обратить на себя внимание столичной публики. И в тот момент, когда он так волновался и надеялся, слова учителя были для него немалой поддержкой.

    Оперу исполняли: Джачинто Маррас (Нелли), Луиджи Ротеллини (Риверс), Манци (лорд Адельсон), Леонардо Перуджини (Сальвини), Джузеппе Руджеро (Бонифачо), Таламо (Страли) и Чотола (Джеронио) — все товарищи по Колледжу, учащиеся знаменитого класса пения Крешентини[25]. Оркестр тоже состоял из учеников, а Беллини надлежало вести репетиции, что авторам приходилось делать и в больших театрах. Оркестром управлял концертмейстер первых скрипок.
    Первое представление оперы «Адельсон и Сальвини» состоялось в театре Колледжа Сан-Себастиано в карнавальный сезон 1825 года. Эту неопределенную дату приводит Флоримо, забывший день и месяц, когда прошла премьера. По-видимому, это было где-то между второй половиной февраля и первой половиной марта. Приводимую многими биографами дату 12 января следует считать неверной, поскольку не существует никакого документа, подтверждающего ее. К тому же никто из биографов не обратил внимания на то обстоятельство, что в начале 1825 года столица королевства была в трауре по случаю смерти Фердинанда I, скончавшегося в ночь на 5 января. А траур длился десять дней.
    Опера, как и надеялся Беллини, прошла с успехом. «Она вызвала у неаполитанской публики решительный фанатичный восторг, — отмечает Флоримо, — публика не могла вдоволь наслушаться этой музыки. И такое обилие просьб было обращено к министру, в чьем ведении находился Колледж, чтобы он позволил повторять спектакль, что его светлость, отвечая желаниям публики, разрешил исполнять оперу каждое воскресенье в течение всего 1825 года» и «множество приглашенных собиралось послушать и поаплодировать первой работе молодого человека, которому все уже сулили самое блестящее будущее после счастливого успеха его первой оперы…».
    К успеху у публики добавилась высокая оценка одного весьма значительного лица. На премьере «Адельсона», явно по приглашению Дзингарелли, присутствовал Доницетти, в это время сочинявший в Неаполе одноактную оперу-кантату «Обет подданных» для театра Сан-Карло.
    На спектакле все видели, что Доницетти горячо аплодировал после каждой сцены. Когда же занавес опустился в последний раз, маэстро пришел на сцену к Беллини «и высказал ему такие похвалы, что до слез разволновал того. Беллини — я присутствовал при этом (спешит добавить Флоримо) — потерял от радости дар речи и хотел поцеловать Доницетти руку, но тот с волнением обнял его и в сердечном порыве торжественно предсказал ему великое будущее…». И действительно, через несколько лет катаниец уже на равных разговаривал с бергамасским композитором.

    Успех «Адельсона» должен был послужить Беллини ключом к решению проблемы личной жизни — возвратить ему Маддалену Фумароли, и теперь уже навсегда. И поскольку все, даже самые радужные надежды, возлагавшиеся на оперу, оправдались, Беллини решил «рискнуть», — пишет Флоримо, употребляя именно этот глагол, колючий, как характер судьи Фумароли, — он решил официально просить у родителей девушки ее руки. С этой деликатной миссией к ним отправился художник Джузеппе Марсильи — друг Беллини, учитель Маддалены.
    План, хоть и выглядел хорошо обдуманным, не заслужил одобрения Флоримо, наименее восторженного из друзей. Он смотрел на вещи с практической точки зрения, с какой не способны были подойти ни страстно влюбленный Винченцо, как никогда распаленный все более растущим успехом своей оперы, ни Марсильи — не столь наивная душа, как Беллини, но во всяком случае весьма добрая, раз безоглядно взялся устранять препятствие подобного рода, вызванное главным образом кастовым высокомерием. «Этот шаг, от которого я отговаривал моего друга, был в высшей степени рискованным, его могла подсказать лишь неопытная молодость…» — писал Флоримо спустя полвека, но и в 1825 году он думал точно так же и предпринял все возможное, чтобы убедить Винченцо не нарываться на отказ.
    Беллини — надо ли пояснять это — настоял на своем. Однако Флоримо и на этот раз оказался прав — миссия Марсильи имела «печальнейший исход». Ответ супругов Фумароли был резко отрицательным. Они не могли отдать руку единственной дочери молодому человеку, который, несмотря на многообещающий талант, «мог рассчитывать только на далекое будущее». Семья же, занимающая в обществе солидное положение (вроде Фумароли), не может доверить свое любимое дитя человеку, у которого такого прочного фундамента нет. «И это было справедливо», — заключает Флоримо, решительный, но бесстрастный, как закон.
    Однако попробуйте все это объяснить Беллини. Между друзьями вспыхнула ссора, одна из самых серьезных за все время их близости. И кажется, так и слышишь голос Беллини, который упрекает Флоримо в бездушии, в глухоте сердца. А тот молчит, склонив, как всегда, голову и ожидая, пока буря утихнет. Можно подумать, будто он надеется, что после отказа, который предвидел, увлечение Беллини остынет и отойдет в область несбыточных мечтаний. Но этого не произошло.
    Винченцо вместо того, чтобы отступить, еще более загорелся мыслью добиться желаемого. Неудача стала для него сильнейшим стимулом к достижению славы: «Работать ради того, чтобы победить: вот единственное оружие, которым он сможет размозжить голову дракону непонимания».
    Против такого вывода Флоримо никак не мог возразить и лишь что-то проворчал про себя. Винченцо волен сколько угодно упиваться мечтами, лишь бы работал.
    Примерно тогда же, скорее всего в конце весны, Беллини получил предложение от церкви в Граньяно сочинить торжественную мессу для хора и оркестра. И 16 июля 1825 года эта месса была исполнена под управлением самого Беллини. А в 1881 году на стене церкви была укреплена мраморная доска, напоминающая о столь примечательном событии: «В этом священном храме в июле 1825 года Винченцо Беллини, ученик неаполитанского Музыкального колледжа, во время праздника Мадонны дель Кармине дирижировал торжественной мессой, написанной им специально для этого случая».
    Месса явно принесла Беллини много похвал, но мало денег, а Флоримо — надежду, что новые работы заставят друга забыть свою любовную неудачу. Однако за неимением других заказов весьма кстати оказалась этим летом поездка Беллини в Катанию.

    В наши дни, учитывая нынешние средства передвижения, мы сказали бы, что он ненадолго «слетал» туда. Но для большинства биографов поездка Беллини в то время представляется бегством или по крайней мере попыткой вырваться из атмосферы, ставшей для него невыносимой. Все считают, что Беллини покинул Неаполь от отчаяния из-за отказа судьи Фумароли. Это был каприз, который мог означать также прощание с надеждами и мечтами о славе, до сих пор теплившимися в его сердце.
    Кое-кто из биографов высказывал сомнение в том, что Беллини действительно уезжал из Неаполя в Мессину в 1825 году. Но этот факт подтверждает сам Беллини. В письме к дяде Гуеррера, отправленном в 1828 году, он вспоминал: «Кто знает, может быть, через несколько лет я снова неожиданно увижу тебя, как это было четыре года назад, мой дорогой дядя, и тебя, милая тетушка, и тебя, славная Кристина! Я храню эту надежду и постараюсь, чтобы она осуществилась при первой же благоприятной возможности». К этому документальному подтверждению можно добавить другое, более обстоятельное свидетельство неизвестного мемуариста, который пишет о пребывании Беллини в Катании: «…он решил навестить родных после семилетнего отсутствия и приехал в Катанию 17 августа 1825 года, что было большой неожиданностью для близких и друзей. Пробыв в Катании шесть дней, он вернулся в Неаполь…»
    По-видимому, ему представился удобный случай совершить путешествие, и он воспользовался им. Возможно, тот же самый дружески расположенный к нему Консоли, капитан или судовладелец, кто бы он пи был, который семь лет назад вез его на своем паруснике из Мессины в Неаполь, предложил теперь совершить поездку в обратном направлении. Погода стояла благоприятная, море дремало под солнечным зноем — путешествие обещало быть прекрасным. К тому же вернется он в этом же месяце.
    Беллини с радостью согласился: морское путешествие и возможность повидать семью, обойдясь, по-видимому, ничтожными расходами, — такой случай второй раз не представится. Даже самое опечаленное существо на свете не возражало бы, а о Винченцо с его внезапными переменами настроения и неожиданными всплесками воодушевления и говорить не приходится.
    В Мессину он прибыл 15 августа и на следующий день отправился в Катанию, куда приехал 17 августа. На этот раз он путешествовал один. Он не стал предупреждать никого из близких о своем приезде. Хотел застать их за повседневными делами, посмотреть, как они удивятся его внезапному появлению. В Катании в этот день — большой церковный праздник, и он вновь услышит колокольный звон кафедрального собора, который так громко отдается в сердце каждого катанийца. Он увидит, сильно ли изменилось лицо матери за эти семь лет.
    Наверное, донна Агата Беллини меньше всех была удивлена, когда неожиданно увидела перед собой сына, — матери нередко предчувствуют важные события, связанные с их детьми, а возвращение Винченцо домой было событием наиважнейшим.
    Все нашли, что он очень вырос с тех пор, как уехал из дома, — стал высоким и гибким, как тростник. Волосы меньше закрывали высокий лоб. Голубые глаза смотрели пристальнее и тверже. Он, конечно, выглядел тогда так же, как на эскизе, сделанном в Неаполе художником Каммарано, который, если и не смог завершить портрет непослушной модели, то во всяком случае точнее многих других портретистов Беллини сумел передать пылкость его взгляда. Единственное, что оставалось в нем прежним, так это живость, с детства присущая Винченцо: она и теперь временами превращала его в мальчишку-озорника.
    Он так много мог рассказать родным, что нескольких дней пребывания в Катании и не хватило бы. Но среди новостей, которыми он хотел поделиться, была одна самая важная, и он сообщил ее, когда собрались все — отец, дед, оба дяди и близкие друзья. Это была новость, от которой дух захватывало, — он получил заказ на оперу для театра Сан-Карло, и она будет поставлена в начале будущего года! Заказ этот — награда, которой Музыкальный колледж поощрял лучших учеников.
    Герцог Нойя, директор всех неаполитанских театров и Музыкального колледжа, ввел эту привилегию для учащихся класса композиции, проявивших исключительные способности, — они получали контракт (и гонорар) на сочинение кантаты или одноактной оперы для исполнения на одном из торжественных вечеров, которые устраивались в театре Фондо, Нуово или Сан-Карло.
    Винченцо Беллини был признан достойным написать для Сан-Карло не кантату, а оперу. Такая замена была разрешена, «потому, — объясняет Флоримо, — что его первое сочинение явило всем гениального художника…». На этот раз либретто срочно написал для него Доменико Джилардони, молодой, в ту пору еще мало известный поэт, стоивший, однако, сотни таких либреттистов, как Тоттола.
    Сюжет для либретто был взят из модной в то время драмы «Карло, герцог Агридженто», но опера будет называться «Бьянка и Фернандо», более того, мужское имя претерпит фонетическое изменение — превратится в Джернандо, поскольку выводить на сцену Фернандо означало бы профанировать имя герцога Калабрийского, наследника престола Королевства Обеих Сицилий. События, которые будут происходить на сцене, не совсем обычны: тенор и сопрано не будут, как всегда, влюбленными, а станут братом и сестрой. Беллини, конечно, рассказал родным, с интересом воспринимавшим все эти фантастические для них новости, сюжет своей новой оперы.

    Авантюрист Филиппо без зазрения совести узурпировал власть Карло, правителя герцогства Агридженто, а его самого заточил в тюрьму. Завоеватель изгнал из страны сына Карло Фернандо и задумал жениться на дочери герцога Бьянке, чтобы стать законным правителем герцогства. Но Фернандо возвращается на родину, стремясь отомстить за гибель отца (он не знает, что тот жив), наказать узурпатора и свою сестру Бьянку, которую считает соучастницей злодеяний Филиппо. Под вымышленным именем Адольфо является Фернандо к узурпатору и говорит, что он, капитан парусника, пришедшего из Испании, видел, как в одном из боев погиб Фернандо, и теперь он, Адольфо, готов отдать свой меч и предоставить своих людей в распоряжение нового правителя Агридженто.
    Сообщение о смерти Фернандо радует Филиппо — не стало единственного законного претендента на престол герцогства, который он стремится занять. Теперь ему надо поскорее сочетаться браком с Бьянкой, тогда без излишних осложнений он избавится и от последнего препятствия на пути к трону. Филиппо открывает свои планы мнимому Адольфо, назначает его капитаном и посылает убить одного старого пленника, заточенного в подземелье замка. С трудом скрывая волнение, Фернандо узнает, что старик, которого он должен казнить, его отец. Не выдавая себя, он обещает Филиппо, что точно исполнит его приказ. Затем он обрушивает свой гнев на сестру, с которой тайно встречается у нее в покоях. Бьянка, как выяснилось, не знала, что отец находится в тюрьме, потому что Филиппо сказал ей, что герцог Карл умер и брат ее тоже. Почувствовав себя одинокой и беззащитной, она согласилась выйти замуж за Филиппо, который выдавал себя за защитника ее отца и брата.
    Узнав от Фернандо, что тот должен отправиться к отцу, чтобы освободить его и при поддержке своих приверженцев вернуть на трон, она тоже хочет спуститься в подземелье, чтобы обнять отца-мученика. Бьянка и Фернандо приходят в камеру, где закован в цепи герцог Карло. Тот узнает детей. Вступив в схватку с солдатами Филиппо, они освобождают его, а сторонники Фернандо тем временем поднимают жителей Агридженто на борьбу с узурпатором, и тот оказывается в руках победившего народа.

    Таков сюжет либретто, который Беллини собирался положить на музыку со всем усердием, на какое был способен, ибо знал, что от успеха оперы зависит все его будущее. Премьера «Бьянки» должна была состояться не только в самом большом театре королевства, но и на торжественном вечере, где будут присутствовать вся королевская семья, весь двор и весь аристократический Неаполь — публика самая влиятельная, которая может обеспечить начинающему композитору прочное положение.
    Нужно было немедленно приниматься за работу. Должно быть, именно поэтому Беллини уехал из Катании, пробыв там только неделю, ошеломив близких и друзей всеми этими новостями, а самое главное — поразив своим внезапным появлением и удивив тем, что оказался таким же, как прежде, добрым и славным, но уже уверенным в себе, волевым человеком, еще более, чем всегда, жаждущим успеха.
    Была и другая причина, подогревавшая самолюбие Беллини, — желание выйти победителем из своеобразной дуэли, которая велась между ним и судьей Фумароли. Еще подростком в Катании Винченцо занимался фехтованием с сыновьями аристократов и иногда не без гордости говорил о своих успехах. Однако на этот раз дуэль велась без шпаги или пистолета, велась между отцом, который и слышать не желал о зяте, не имевшем никакого положения в обществе, и влюбленным юношей, все состояние которого — одни лишь звуки, приносившие только аплодисменты, поздравления, обещания — и пока больше ничего, никакой наличности. Этого слишком мало для человека, собирающегося обзаводиться семьей. Судья не мог пойти на такой риск.
    Но Беллини твердо верил, что за аплодисментами, поздравлениями и обещаниями придут и звонкие монеты. Вот почему, вернувшись в Неаполь, он принялся работать над «Бьянкой», как пишет Флоримо, «с таким желанием и таким жаром», словно нисколько не сомневался, что одержит победу.
    Ему и в самом деле нашлось над чем потрудиться, потому что либретто Джилардони было составлено из каких-то весьма странных стихов, походивших скорее на упражнения в стихосложении и рифмовке, нежели на драму для музыки.

VII
ФЕРНАНДО, У КОТОРОГО МЕНЯЕТСЯ ЗАГЛАВНАЯ БУКВА

    И теперь, когда Беллини работал над этой, второй оперой, безусловно, более важной, чем первая, Дзингарелли тоже не стал помогать ученику, а пожелал, чтобы тот творил самостоятельно, предоставив ему возможность свободно, со всем усердием выражать свои чувства.
    Известен, однако, случай, показывающий, что учитель следил за творчеством молодого композитора и старался незаметно, но твердо ограждать его от напрасной траты времени, а главное — защищать своим авторитетом. В конце учебного года в Музыкальный колледж была прислана правительственная комиссия, которая должна была оценить успехи учащихся класса Дзингарелли. «Когда начался экзамен, — рассказывает Флоримо, присутствовавший на нем, — первым вызвали Винченцо Беллини. Но как только он вошел, Дзингарелли сказал: «Полагаю, было бы излишне, если не напрасно, экзаменовать этого юношу, потому что через несколько месяцев он предстанет перед другими, более строгими, чем вы, судьями — перед публикой театра Сан-Карло, где пойдет его опера, которую он сейчас пишет, «Бьянка и Фернандо». И все единодушно присоединились к его мнению», — заключает Флоримо.
    Премьера оперы была назначена на 12 января 1826 года, когда в театре Сан-Карло должен был состояться первый в новом году торжественный вечер — по случаю дня рождения герцога Калабрийского, наследника престола Королевства Обеих Сицилий. На главные партии намечались Аделаиде Този, Джованни Давид[26] и Луиджи Лаблаш[27] — самые выдающиеся в то время оперные певцы, и главные партии — Бьянки, Фернандо и Филиппо — были написаны специально для них.
    Понятно волнение молодого автора, его далеких родственников в Сицилии и друзей, находившихся рядом. Было известно, что Доницетти подписал в Неаполе контракт на сочинение оперы, и Беллини это соседство пугало. «Боюсь, — признавался он Флоримо, — писать музыку там, где пишет Доницетти. Я слишком неопытен в сочинении музыки для театра, а его вся Италия чтит как уважаемого маэстро…» Но сомнения эти длились недолго: «Твердое намерение вырваться из массы композиторов и в один прекрасный день прославиться в своем искусстве давало Беллини силы отбросить все опасения и продолжать работу, от исхода которой зависело и его личное счастье с Маддаленой. Надежды молодых людей были связаны с мелодиями, обогащавшими новую оперу. И Беллини «оставался ими весьма доволен». «Эта «Бьянка», в которую я вложил все лучшее, на что способен, — признавался он другу, — надеюсь, принесет мне удачу и откроет дорогу к прекрасному будущему…»
    За этими словами так и видится мрачная тень судьи Фумароли, но Беллини думал только о Маддалене. «Как она будет рада! — добавлял он. — После успеха, если господь ниспошлет его, я снова буду просить ее руки. Надеюсь, не захотят отказать человеку, который одержал победу в театре Сан-Карло».

    Но ждать победы пришлось еще пять месяцев, потому что премьера «Бьянки и Джернандо» была перенесена на торжественный вечер 30 мая 1826 года по случаю именин все того же наследника.
    До сих пор было неизвестно, почему отложили премьеру. И поскольку Чикконетти проследовал мимо этого факта, не затрудняясь его разгадкой, а Флоримо обошелся отпиской: «из-за каких-то обстоятельств, которых я не помню», все последующие биографы также не считали нужным искать ответа на этот вопрос.
    А между тем достаточно было лишь полистать газеты того времени, чтобы узнать, что торжественный вечер 12 января 1826 года был отменен по распоряжению короля Франческо I, который в этот день отмечал не только день рождения своего первенца, наследника престола, но и годовщину смерти «августейшего своего родителя». Из чувства сыновнего почтения он и отдал приказ, «чтобы в этом году в названный день не было при дворе никаких празднеств, а в каких бы то ни было общественных местах обычного веселья».
    Надо полагать, что больше всех огорчились из-за переноса премьеры певцы, которые уже начали репетировать «Бьянку», особенно Този и Давид, так как поняли, что трудились напрасно — у них уже были контракты с другими театрами, и в мае они не смогут вернуться в Сан-Карло. А Беллини не оставалось ничего другого, как еще пять месяцев ждать страшного и в то же время желанного дня, когда он будет официально представлен столичной публике.
    В результате переноса премьеры были произведены две замены исполнителей: сопрано Энрикетта Мерик-Лаланд[28] и тенор Джованни Рубини[29] были приглашены на партии Бьянки и Фернандо вместо Този и Давида, но за Лаблашем осталась роль Филиппо. Беллини нисколько не огорчился тем, что Лаланд, уже знаменитая певица, заменила Този, молодую, но многообещающую вокалистку, однако, конечно, предпочел бы видеть рядом с нею Давида, потому что Рубини, «хоть и прекрасный певец, еще не был тогда такой знаменитостью, какой стал позже…». А судьбе было угодно, чтобы достичь славы ему помог именно Беллини.

    Репетиции «Бьянки» должны были возобновиться в начале мая. Пачини[30], в ту пору художественный руководитель Сан-Карло, отвечает в своих «Воспоминаниях», кто присутствовал на них: там были, конечно, Флоримо, издатель Котро[31], товарищи Беллини по Колледжу и Доницетти. Дзингарелли «посетил три последние репетиции и дал (Беллини) несколько общих советов». Но ему, как музыканту и педагогу, уже было совершенно ясно, что вышло из его ученика. Посаженное им семя попало в плодороднейшую почву и теперь приносило прекрасные плоды.
    Путь, пройденный от «Адельсона» к «Бьянке», был не столь уж долгим, но неповторимое беллиниевское своеобразие уже определенно проявилось в характере музыки — «мягкой, нежной, ласковой, печальной, обладавшей к тому же своим секретом — способностью пленять сразу же, непосредственно, а не с помощью каких-то особых ухищрений…». Должно быть, тогда-то Дзингарелли и не удержался, сказав своим младшим ученикам: «Поверьте мне, этот сицилиец заставит мир говорить о себе».
    Однако в то время, как Дзингарелли хвалил наперед музыку своего ученика, другой преподаватель Колледжа, присутствовавший на репетициях «Бьянки», находил в беллиниевской партитуре ошибки в гармонии. Это был Пьетро Раймонди, которого вместе с Лоренцо Руджи недавно назначили преподавателем гармонии на место Джакомо Тритто. Бесспорно эрудированный контрапунктист, он был отличным ремесленником, для которого искусство означало не столько творчество, сколько конструирование музыки в соответствии со строгими правилами классической школы.
    Замечания, высказанные Раймонди по поводу одной из сцен «Бьянки», не могли не дойти до Беллини. Но если в тот момент, очень занятый, он не ответил на них, как обычно вулканическим взрывом, то навсегда запомнил оскорбление, которое хотел ему нанести Раймонди во имя соблюдения школьных правил. И позднее, когда подобная же история повторилась с «Пиратом», Беллини резко реагировал на нее в письменной форме, утверждая, что Раймонди, как прежде, так и теперь, «ничего не понял», и, призвав в свидетели своей правоты их общего учителя маэстро Тритто, попросил (через Флоримо) своего красноречивого друга Котро сделать так, чтобы «всему Неаполю стала известна глупость этого всезнайки квинт и октав…».
    И синьор «Р…» был заклеймен навечно.

    О том, как прошла премьера «Бьянки и Джернандо», кроме сведений, сообщаемых Флоримо, существуют еще два серьезных свидетельства. Одно принадлежит Доницетти, другое — Пачини. Доницетти, очевидно, под впечатлением, полученным накануне вечером на генеральной репетиции, с искренним восхищением написал на другой день своему учителю Симону Майру: «Сегодня вечером в Сан-Карло идет «Бьянка и Джернандо» (не Фернандо, потому что это грешно) нашего Беллини. Первое произведение — прекрасное, прекрасное, прекрасное, еще и потому, что это его первая работа. Она даже слишком прекрасна, и я почувствую это через две недели, когда здесь пойдет моя опера…»
    Пачини, вспоминая этот же эпизод примерно лет через сорок, выбирал более осторожные выражения: «…имела успех если не восторженный, то несомненно очень большой…» Флоримо к восхищению Доницетти и лицемерию Пачини добавляет факты, беспристрастно отмечая успех оперы, — он был «полный» и «аплодисменты, которые (Беллини) получил, были единодушны, непроизвольны и по-настоящему воодушевляющими». Опера, добавляет Флоримо, выдержала «не менее 25 представлений».
    Два года спустя Беллини, вспоминая в письме к Флоримо о неаполитанском успехе «Бьянки», писал: «Я хорошо помню это, да и ты, наверное, тоже, что после «Бьянки» меня желали видеть во всех домах Неаполя…» Во всех за исключением одного — того единственного дома, куда Беллини хотелось войти, чтобы остаться там навсегда: дома судьи Фумароли, по-прежнему недоступного для него.
    Должно быть, это был единственный случай, когда Беллини не придал значение успеху, благодаря которому сразу же был принят в высшем неаполитанском обществе. Ему гораздо важнее было дать понять судье Фумароли, что он кладет к его ногам свой успех, завоеванный в Сан-Карло. И преподнести этот подарок снова был послан художник Марсильи — ему было поручено просить у супругов Фумароли руки Маддалены от имени музыканта, «который с триумфом выступил в Сан-Карло».
    Добрый Марсильи обнаружил, что столкнулся с редчайшим случаем упрямства. Эхо сан-карловского успеха Беллини долетело и до Фумароли, но «оно нисколько не тронуло родителей Маддалены…», которые «отказали и во второй раз, по тем же причинам, что и прежде»: «успех этот, восторженный отзвук которого еще слышен, никак нельзя считать твердым положением…»
    «Когда же, — продолжает Флоримо, — Марсильи объяснил, что надежды на будущее рисуются самые блистательные, они дали понять, что слишком мало верят в это и с трудом…» После такого заявления, единственной целью которого было, по-видимому, желание оскорбить все самое святое, что было в устремлениях молодого человека, и которое так или иначе не оставляло никакой надежды на возобновление разговора даже в отдаленном будущем, посланцу не оставалось ничего другого, как, вежливо поклонившись, удалиться.
    Добрый Марсильи так и сделал. И поначалу почувствовал облегчение, но потом понял, что ему предстоит другая, не менее трудная задача — сообщить Беллини об этом втором, еще более унизительном отказе.
    «Помню, — рассказывает Флоримо, — мы вместе с Беллини ожидали, чем закончится миссия Марсильи, и можно себе представить, с каким волнением. Но едва Марсильи появился, Беллини сразу же понял по его лицу, хотя тот и пытался скрыть, что результат несчастливый. Я увидел, как он побледнел, услышав слова, подтвердившие его опасение, увидел, как его охватила дрожь. Но вскоре он собрал всю свою волю и, пожав мне руку, заверил, что будет продолжать борьбу и победит…» Как он собирался это сделать, было известно тогда только ему одному. Флоримо и судья узнали об этом спустя два года.
    Со дня премьеры «Бьянки и Джернандо» — 30 мая 1826 года — до отъезда Беллини из Неаполя 5 апреля 1827 года прошло примерно одиннадцать месяцев, и нам неизвестно, как провел их музыкант. Флоримо молчит, и вместе с ним молчат все остальные биографы, даже не отмечая, хотя бы из любви к хронологии, этот период, который остается самым большим пробелом в беллиниевской биографии. Определенно известно, что жил он тогда в качестве гостя в Колледже Сан-Себастиано, но чем он был занят все это время? Писал ли музыку? Какую? Работал? Над чем? А может быть, эмоции, пережитые на премьере «Бьянки», и другие, более сильные волнения, вызванные отказом судьи Фумароли, так болезненно подействовали на него, что он занемог и у него пропало всякое желание писать музыку? Или, может быть, он вел переговоры о сочинении новых опер для Сан-Карло, Нуово или Фондо, либо уже тогда надеялся заключить контракт с театром Ла Скала? Все эти вопросы остаются без ответа. Другие сведения, имеющиеся у нас об этом периоде, весьма скудны и не все связаны с Беллини, но за неимением ничего лучшего приходится удовлетвориться ими.
    Тогда же, в мае, Франческо Флоримо был назначен архивариусом Музыкального колледжа, и должность эту он будет достойно занимать более шестидесяти лет, основав одну из самых богатых и значительных музыкальных библиотек в мире. Партитура «Бьянки и Джернандо» была напечатана другом Беллини Гульельмо Котро, который сделал это за свой счет.
    Помимо того, что известие об успехе «Бьянки» долетело до Катании благодаря письмам к родным и друзьям, а также через газеты, Беллини решил написать в муниципалитет, чтобы самому сообщить о своем успехе и, разумеется, выразить благодарность и признательность отцам города, что помогли ему достойно проявить свой талант. Письмо, посланное Беллини, конечно, потеряно, но сохранилась копия ответа, который мэр отправил Беллини 9 июля 1826 года.
    Это вежливое, подобающее случаю письмо, в котором благородный представитель катанийцев изъясняется тоном отца отечества. А Беллини, добившись признания в Неаполе, отправив почтительное письмо и подарки — партитуру оперы, переписанную чьей-то рукой, но с пометками и указаниями автора, а также несколько экземпляров партитуры, напечатанных Котро, — начал постепенно освобождаться от обязательств, какие у него были перед самыми важными своими согражданами.

    И наконец новость: 19 сентября 1826 года король Франческо подписал указ, по которому Музыкальный колледж Сан-Себастиано обязан был переехать в соседний монастырь Сан-Пьетро в Майелле и называться теперь именем этого святого. Словно бомба внезапно разорвалась в стенах консерватории, нарушив ее спокойную жизнь. Чтобы понять причину этой перемены, необходимо вернуться к событиям пятилетней давности — к марту 1821 года, когда был положен конец «новолунию конституционной свободы» неаполитанцев.
    Как мы уже знаем, часть монастыря Сан-Себастиано занимала тогда канцелярия конституционного парламента. Когда же конституцию отменили и все пошло по-прежнему, было бы разумным вернуть помещение Музыкальному колледжу, но этого не произошло. В том крыле, где прежде находилась канцелярия парламента, разместили свои классы отцы-иезуиты.
    С годами школа их разрасталась, желающих учиться все прибавлялось, и монахи обратились к королю с просьбой передать им и другое крыло монастыря, занимаемое Музыкальным колледжем. Король удовлетворил просьбу, и консерватории пришлось перебраться в соседний монастырь, где она размещается и поныне.
    Переезд и беспорядок, вызванный перемещением мебели, роялей, архива, пришлись на конец учебного года, и Беллини, как и другие учащиеся, испытывал на себе все связанные с этим неудобства, пока не был наведен наконец порядок. В здании Сан-Пьетро в Майелле ему также была отведена небольшая отдельная комнатка с окном в просторный двор, на втором этаже, вторая направо по коридору. В наши дни тут помещается канцелярия.
    Единственное, что уцелело сегодня от старого Колледжа Сан-Себастиано, это дверь от комнатки «маэстрино», которую Флоримо велел перенести в новое помещение, чтобы сохранить ее.

    Именно в этот период творчества Беллини в Неаполе появился импресарио Доменико Барбайя. Он родился в Милане в бедной семье и не получил никакого образования. Но он обладал такой фантастической энергией, такой изворотливостью и столь чуткой интуицией, что очень скоро занял заметное место в итальянской музыкальной жизни первой половины XIX века. В молодости он был официантом в баре и усердно посещал игорные дома. Потом, придумав свою знаменитую «барбайяту» — молочно-шоколадный напиток, получивший его имя — и открыв свои игорные дома, он сумел собрать значительные средства, которые начал вкладывать в театральную антрепризу.
    Театр — это страсть, способная обернуться бездонной бочкой, в которую неопытный импресарио может бросать и бросать все свои средства до последнего сольдо. Но Барбайя, несмотря на известное всем невежество, не только имел какое-то особое чутье на все, что может принести ему прибыль, но и обладал хорошим вкусом, и это позволяло ему отбирать людей, которые помогали ему увеличивать и без того уже немалый капитал.
    Предприимчивый, дерзкий, лишенный каких бы то ни было предрассудков, Барбайя получил прозвище Наполеон импресарио за свою необыкновенную хватку в театральных делах, за умение отражать самые непредвиденные удары, преодолевать любые, какие только ни возникали перед ним препятствия. Казалось, в его характере были соединены самые противоречивые свойства. Он был добрым и злым, был ворчливым и ласковым, был до такой степени скупым, что скряжничал, отсчитывая гроши какому-нибудь несчастному статисту, и настолько щедрым, что смог за свой счет восстановить театр Сан-Карло, сгоревший в 1816 году.
    Начиная с 1809 года он постепенно захватил в свои руки антрепризы всех театров Неаполя и взял за правило предлагать контракт на сочинение новой оперы для королевских театров Сан-Карло и Фондо юным выпускникам Колледжа, которые подавали надежды. Барбайя повторял обычно, что «затратив совсем незначительную сумму, он находил среди этой молодежи тех, кто потом помогал ему заработать во много раз больше».
    И надо сказать, он никогда не ошибался — ведь Меркаданте, Конти, оба брата Риччи, выпускники неаполитанского Колледжа — дебютировали своими операми в его антрепризе, а с Россини, Пачини и Доницетти он постоянно заключал контракты на длительные сроки.
    Беллини был послан ему самой судьбой, которая в мае 1826 года приняла облик графа Нойя, директора Музыкального колледжа и всех неаполитанских театров. Это граф ввел — что очень важно — знаменитый параграф в контракте, который обязывал всех импресарио ставить каждый сезон оперу лучшего выпускника Колледжа, к тому же определив тому денежное вознаграждение.
    Но 300 дукатов, какие Беллини получил за свою оперу, показанную в Сан-Карло, были для Барбайи не таким уж большим расходом. В музыке этого «мальчишки», а главное, в его глазах опытный импресарио приметил нечто необычное, не похожее на многих других композиторов, что были его крестниками.
    Для Барбайи, не слишком обольщавшегося аплодисментами короля и бурбонского двора, а также чрезмерным восторгом неаполитанской публики, это был «мальчишка», которого не следовало упускать из виду.
    Очень возможно, что и сам Беллини тоже пытался обрести покровительство могущественного импресарио, который, стоило ему лишь сказать слово, мог вознести его до любых высот, но делал это с благородным достоинством, какое было присуще ему всегда, полагаясь на свое savoir faire[32]. Разумеется, изысканные манеры молодого человека, живость речи и, самое главное, искренность чистого взгляда и добрая улыбка не могли не понравиться ворчливому импресарио, который наделил его прозвищем Барон, должно быть, полушутя, а возможно, и выражая тем самым свою симпатию.
    Как раз в это лето 1826 года Барбайя получил разрешение губернатора Милана принять участие в антрепризе театров Ла Скала и Каноббиана. И конечно же, вокруг него сразу умножился хор умоляющих и надеющихся композиторов и певцов, посыпались рекомендации в пользу того или иного просителя.
    Хотя Беллини сам не обращался к Барбайе ни с какими просьбами и не прибегал к рекомендациям влиятельных лиц, поскольку был по характеру человеком гордым, тем не менее он тоже надеялся получить контракт в Милане, тем более что ворчливый импресарио, похоже, весьма благосклонно отозвался о его опере. Однако он сумел выждать — по-сицилийски — пока не настанет его час, полагаясь больше на бога, чем на ближнего.
    И все же одно влиятельное лицо без ведома Беллини порекомендовало его Барбайе. Это был Джованни Пачини, тот самый, который хвалился этим поступком в своих «Воспоминаниях»: «Я предложил Барбайе — и горжусь этим — пригласить в качестве официального композитора театра Ла Скала моего знаменитого соотечественника…»
    Вспомним, однако, что эпизод этот Пачини описывает спустя примерно сорок лет, то есть когда имя его согра